КОМНАТА EECT-1 КОМНАТА EECT-2 КОМНАТА EECT-3

Что это значит? Что находилось в этих комнатах?

Следы закончились у двери с табличкой EECT-9. Озмиан осмотрел пол перед дверью, пытаясь прочитать следы: Пендергаст остановился, открыл дверь, вошел, не предпринимая никаких усилий, чтобы скрыть это, и закрыл дверь за собой. Хотя Озмиан не знал, что находится в этой комнате, он чувствовал, что она маленькая и почти наверняка тупиковая – у Пендергаста нет отсюда выхода. Прикончить его здесь проще пареной репы. Но потом Озмиан напомнил себе, что его добыча очень умна и недооценивать ее не следует. За этой дверью его может ожидать что угодно. И кстати, у его противника остался один патрон.

С величайшей осторожностью, стоя в стороне от дверного створа, он устроил короткое испытание своей добыче. Прикоснулся к дверной ручке и нажал на нее, понимая, что Пендергаст с другой стороны заметит движение.

Бабах! Как он и надеялся, Пендергаст израсходовал последний патрон, выстрелив наугад в дверь. Его добыча осталась безоружной, если не считать ножа. Озмиан посмотрел на часы: через восемь минут напарник Пендергаста взлетит на воздух.

Охота была запоминающаяся, но конец приближался.

– Пендергаст, – сказал Озмиан через закрытую дверь. – Мне жаль, но вы израсходовали последний патрон.

Тишина.

Пендергаст наверняка ждал его за дверью с ножом, как раненый лев, спрятавшийся в зарослях и готовый к последней отчаянной схватке.

Озмиан ждал.

– Минуты идут. Их осталось всего шесть, до того как ваш друг будет вывернут наизнанку.

И тогда Пендергаст заговорил. Голос у него дрожал и срывался.

– Тогда войдите и сражайтесь со мной, а не прячьтесь за дверью, как трус!

Озмиан вздохнул, но и не подумал расслабляться. Он поднял пистолет, левой рукой прижал к стволу фонарик, так чтобы луч был направлен туда же, куда нацелен пистолет. Потом одним яростным ударом ноги распахнул дверь и за долю секунды обвел пистолетом комнату в ожидании отчаянной и бесполезной ножевой атаки из любого угла.

Но вместо этого он услышал из темноты мягкий добрый голос:

– Входи, храбрый маленький человечек, в комнату счастья.

Неожиданные слова кинжалом вонзились в самые глубинные части его мозга.

– Как мы поживаем сегодня, мой храбрый маленький человечек? Входи, входи, не стесняйся! Мы здесь все друзья, мы тебя любим и хотим тебе помочь.

Слова, такие невероятно знакомые и в то же время такие гротескно-странные, раскололи бункер его памяти, словно сильнейшее землетрясение, и горячий поток воспоминаний хлынул через раскол: кипящие, раскаленные, образующие вихревой водоворот внутри его черепа, они сметали все на своем пути.

– Все добрые доктора здесь очень-очень хотят тебе помочь, хотят, чтобы тебе стало лучше, чтобы ты смог вернуться в семью, в школу и к друзьям и жить, как любой нормальный мальчик. Входи, входи, храбрый маленький человечек, и садись в наше кресло счастья…

В этот момент вспыхнул свет, и Озмиан увидел перед собой зрелище необыкновенное, но в то же время странно знакомое: мягкое кожаное кресло с откидной спинкой и расстегнутыми ремнями в области рук и ног и вращающийся металлический стол рядом с креслом. На столе лежала всевозможная амуниция: резиновая зубная капа, резиновые палки, хомуты и воротники, черная кожаная маска, стальной ошейник – все это было мягко освещено лучами желтого света. А над всем этим – отделенный от всего остального шлем из нержавеющей стали, сияющий купол, украшенный медными бляшками и витками проводов, прикрепленных к шарнирному выдвижному рычагу.

– Входи, мой храбрый маленький человечек, и садись. Позволь добрым докторам помочь тебе. Больно не будет, совсем-совсем, а потом ты почувствуешь себя гораздо лучше и на шаг приблизишься к возвращению домой. Но самое главное, ты потом ничего не будешь помнить, ничуточки, так что закрой глазки, думай о доме, и все закончится, ты даже и не поймешь, что оно начиналось.

Озмиан закрыл глаза в гипнотическом трансе. Он почувствовал, как доктор мягко взял что-то из его руки, потом те же дружеские руки усадили его в кожаное кресло, и он сел без сопротивления, без единой мысли в голове. Он почувствовал, как на его запястьях и голенях затягиваются ремни, почувствовал ошейник на горле, услышал щелчок замка, потом на его лицо плотно легла кожаная маска, и он услышал скрип металлических суставов, когда на его голову опустился стальной шлем, холодный как лед, но в то же время странно бодрящий. Он почувствовал, как доктор вытащил что-то из его нагрудного кармана, и раздались едва слышные пощелкивания.

– Теперь закрой глазки, мой храбрый маленький человечек, и мы начнем…

64

За три минуты до того, как таймер достиг двухчасовой отметки, красный диод на взрывателе, пристегнутом к Винсенту д’Агосте, погас и вместо него загорелся зеленый. Какие-то три минуты… Он почувствовал огромное облегчение, смешанное с раздражением: ну почему Пендергаст так долго не мог убить этого ублюдка Озмиана? За два часа ожидания, пока он внимательно вслушивался, до его ушей донеслось несколько перестрелок из громадного больничного здания к югу отсюда, а также гулкий и пугающий звук – вероятно, вследствие частичного обрушения этого здания. Его беспокойство выросло, когда Пендергаст не отправил Озмиана на тот свет в первые же десять минут, а падение здания потрясло и напугало его, оно наводило на мысль о том, что схватка приобретает эпический размах. Винсент смотрел на часы и испытывал такой страх, какого еще не знал в жизни.

Но в конце красный диод сменился зеленым, и таймер остановился, а это означало, что Пендергаст все же убил этого сукина сына, взял его пульт и выключил таймер.

Пять минут спустя д’Агоста услышал, как открылась дверь здания 44, и вошел Пендергаст. Д’Агосту встревожил вид специального агента: тот был покрыт пылью, одежда на нем была изорвана в клочья, на лице появились две глубокие царапины, залепленные корочкой из грязи и крови. Он хромал.

Пендергаст подошел к лейтенанту и вытащил у него изо рта бильярдный шар. Д’Агоста сделал несколько глубоких вдохов.

– Вы успели его вырубить на самом краю! – сказал он. – Господи боже, у вас такой вид – будто только что из окопов.

– Мой дорогой Винсент, извините, что заставил вас поволноваться. – Пендергаст начал снимать с него ремни. – Наш друг устроил восхитительное сражение. Должен сказать вам откровенно: я никогда не встречал более сильного противника.

– Я знал, что вы в конце дадите ему прикурить.

Пендергаст развязал ему руки, и д’Агоста поднял их, восстанавливая кровоток. Пендергаст осторожно отстегнул жилет с пакетами взрывчатки, снял, аккуратно положил на ближайший стол.

– Расскажите, как вы расправились с этим мерзавцем.

– Боюсь, что в Бюро у меня сложилась репутация агента, который не задерживает преступников, а убивает, – сказал Пендергаст, развязывая голени д’Агосты. – Так что сегодня я для разнообразия арестовал преступника живым.

– Он жив? Господи боже, как вам это удалось?

– Вопрос упирался в выбор игры. Мы начали в шахматы, и он чуть не поставил мне мат, потом играли в кости, но мне выпадали плохие номера. И вот в конце мы сыграли в игры разума, и мой противник оказался катастрофически не готов к такой игре.

– Игры разума?

– Понимаете, Винсент, он фактически поймал меня и приставил пистолет к моему виску. Потом отпустил меня, как кот отпускает мышь.

– Правда? Ничего себе. С ума сойти.

– И вот тогда ко мне пришло столь необходимое прозрение. К тому времени Озмиан фактически признал, что эта «охота» для него нечто большее, чем охота: это было изгнание того, что он здесь пережил. Когда он пощадил меня, я понял, что Озмиан изгоняет демона гораздо более крупного, чем даже сам представляет. Здесь с ним случилось что-то ужасное, гораздо более ужасное, чем сессии у психиатра, лекарственные средства и смирительные рубашки.

Д’Агоста, как обычно, не знал, к чему клонит Пендергаст и даже о чем он говорит.

– И как же вам удалось его скрутить?

– Если мне позволено похвалить себя, то я скажу, что очень горжусь своей последней стратагемой, которая состояла в том, чтобы отстрелять все патроны в моем пистолете и таким образом внедрить в голову моего противника ложное представление о безопасности, в результате чего он нырнул с головой в мою последнюю ловушку.

– И где же он?

– В подвале здания девяносто три, в кабинете, который когда-то он хорошо знал. В кабинете, в котором доктора превращали его в то, чем он стал сегодня.

Наконец Пендергаст освободил ноги д’Агосты, и тот встал. Его пробирала дрожь. Когда все это начиналось, Озмиан бросил его одежду на стул, и теперь лейтенант пошел за ней.

– Превращали его в то, чем он стал сегодня? И что это значит?

– В двенадцатилетнем возрасте наш знакомый был морской свинкой, он прошел здесь экспериментальный курс электрошокового лечения. В результате его краткосрочная память была стерта, что обычно для этого метода. Но воспоминания, даже самые глубинные, никогда не стираются, и мне удалось вернуть его к ним, и это получилось самым драматическим образом.

– Электрошоковая терапия? – Д’Агоста натянул на себя куртку.

– Да. Как вы, возможно, помните, он заявлял, что его не подвергали электрошоку в «Кингс-Парке». Но когда он меня отпустил, я понял, что это не так. Я понял, что его подвергали такому лечению, только он ничего не помнит. В подвале здания я нашел архив, а в нем папку исследователя, который проводил экспериментальный курс, и там была фактическая запись, выписано каждое слово, как доктора успокаивали бедного мальчика, убеждали сесть в пугающее кресло для электрошоковых процедур. Выясняется, что Озмиана подвергли особенно жесткому курсу лечения. Нормальное значение составляет четыреста пятьдесят вольт при токе величиной девять десятых ампера на протяжении полусекунды. Наш парень получал такое напряжение, но амперы в три раза больше на отрезке времени не менее чем в десять секунд. Кроме того, электроды последовательно перемещались спереди назад и с одной стороны черепной коробки на другую. В ходе процедуры у него мгновенно начинались спазмы, которые продолжались много минут после окончания сеанса. Я предполагаю, что эти процедуры нанесли значительный ущерб правой надкраевой извилине.

– А это что такое?

– Та часть мозга, которая отвечает за сочувствие и сострадание. Такое повреждение мозга, вероятно, объясняет, как человек мог убить и обезглавить собственную дочь, а также получать удовольствие от охоты на людей. А теперь, Винсент, возьмите вашу рацию: пожалуйста, вызовите полицейскую поддержку, я тоже вызову людей из Бюро. Мы имеем жестокое убийство заслуженного федерального агента, а также арестованного преступника, который, к сожалению, полностью впал в безумие, а значит, с ним придется обращаться крайне осторожно.

Он повернулся, взял свою одежду и вещи, лежащие в углу. Д’Агоста, замерев, наблюдал за тем, как Пендергаст пристально смотрит на останки Лонгстрита. Специальный агент сделал неторопливый, скорбный жест, почти поклон. Потом повернулся к д’Агосте:

– Мой дорогой друг, я чуть было не подвел вас.

– Нет-нет, Пендергаст. Завязывайте с вашей скромностью. Я знал, что этот ублюдок не имеет против вас ни малейшего шанса.

Пендергаст отвернулся, чтобы скрыть от д’Агосты выражение своего лица.

65

Брайс Гарриман прошел через лабиринт огромного оживленного отдела городских новостей газеты «Пост» и остановился в дальнем конце перед дверьми Петовски. Это была вторая встреча за две недели. Дело не то что необычное – неслыханное. И когда он получил это сообщение – вообще-то, вернее сказать, вызов, – все то облегчение, которое он испытал, когда его вдруг неожиданно выпустили из тюрьмы, испарилось.

Это не сулило ничего хорошего.

Он глубоко вздохнул и постучался.

– Входите, – раздался голос Петовски.

На этот раз в кабинете, кроме Петовски, никого не было. Он сидел за столом, покачиваясь в кресле из стороны в сторону и играя с карандашом. Целую минуту он разглядывал Гарримана, потом перевел взгляд на карандаш. Сесть репортеру он не предложил.

– Вы читали о пресс-конференции, которую дала полиция сегодня утром? – спросил он, продолжая раскачиваться взад-вперед.

– Да.

– Убийца – Головорез, как вы его окрестили, – оказался отцом первой жертвы. Это Антон Озмиан.

Гарриман сглотнул снова, более мучительно:

– Это я понял.

– Вы поняли. Я так рад, что вы наконец поняли. – Петовски снова посмотрел на Гарримана, пригвождая его к месту взглядом. – Антон Озмиан. Вы бы назвали его религиозным фанатиком?

– Нет.

– Вы бы сказали, что его убийства были – я цитирую – «проповедью городу»?

Гарриман внутренне сжался, услышав, как его собственные слова кидают ему в лицо.

– Нет, не сказал бы.

– Озмиан. – Петовски разломал карандаш на две части и с отвращением швырнул в корзинку для мусора. – Вот и вся ваша версия.

– Мистер Петовски, я… – начал было Гарриман, но редактор поднял один палец, и репортер замолчал.

– Как выясняется, Озмиан не пытался отправить послание Нью-Йорку. Он не выделял как-то коррумпированных, развращенных людей для того, чтобы отправить предупреждение массам. Он не обращался к нашей разделенной нации, говоря людям, что девяносто девять процентов более не должны терпеть один процент. Ведь убийца и принадлежал к этому одному проценту! – Петовски фыркнул. – И теперь мы здесь, в «Пост», благодаря вам выглядим как последние идиоты.

– Но полиция тоже…

Петовски резким жестом снова заставил его замолчать. Потом продолжил:

– Хорошо, я слушаю. Даю вам шанс объяснить статьи, которые вы написали.

Он перестал раскачиваться, откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

Мысли Гарримана лихорадочно метались, но на ум ничего не приходило. Он уже многократно обдумывал это, услышав новость в первый раз. Но на него в последнее время обрушилось столько потрясений – арест, оправдание и освобождение, осознание, что версия Головореза ошибочна, – и теперь его мозг отказывался работать.

– У меня нет никаких оправданий, мистер Петовски, – сказал он наконец. – Эта версия родилась у меня, потому что она вроде бы соответствовала фактам, и даже полиция приняла ее. Но я ошибся.

– Ваша версия вызвала немыслимые беспорядки в Центральном парке, в которых копы тоже обвиняют нас.

Гарриман повесил голову.

Снова молчание. Петовски издал глубокий вздох.

– Что ж, по крайней мере, вы дали честный ответ, – сказал он и резко поменял позу, выпрямившись и расправив плечи. – Ладно, Гарриман. Вот что вы сделаете. Вы заставите поработать ваш мозг, наделенный таким богатым воображением, и переделаете вашу версию так, чтобы она охватывала и Озмиана, и то, что он совершал.

– Не уверен, что понял вас.

– Это называется разворот. Вы должны обмять, раскатать, размесить факты. Переориентируйте вашу исходную версию в другом направлении, поразмышляйте над некоторыми мотивами Озмиана, о которых умолчали копы на сегодняшней пресс-конференции, добавьте что-нибудь о беспорядках в Центральном парке, слепите все это в единый репортаж, чтобы было понятно, что мы все время держали палец на пульсе. Договорились? А Озмиан является воплощением алчности, неравенства, эгоизма и презрения, которые класс миллиардеров испытывает к рабочему люду города, как мы всегда и писали. Вот это и есть разворот. Поняли?

– Понял, – сказал Гарриман.

Он начал поворачиваться к двери, но Петовски еще не закончил.

– Да, и еще одно, Гарриман.

Репортер замер:

– Да, мистер Петовски?

– Увеличение жалованья на сотню долларов в неделю, о котором я говорил. Я его отменяю. С обратной силой.

Пока Гарриман шел по большому помещению отдела новостей, ни одна голова не поднялась, чтобы встретиться с ним взглядом. Все усердно работали, сутулились над ноутбуками или экранами компьютеров. Но, когда он подошел к дверям, чей-то мелодичный голос нараспев произнес:

– Эй, вы, один процент, меняйте привычки, пока не поздно…

66

Д’Агоста безмолвно шел за Пендергастом по квартире Антона Озмиана в Тайм-Уорнер-центре. Как и огромный офис в Нижнем Манхэттене, эта бескрайняя квартира на восемь спален располагалась практически среди облаков. Только вместо гавани Нью-Йорка из окон открывался вид на игрушечные деревья, лужайки и петляющие тропинки Центрального парка. По-видимому, этот человек презирал банальности жизни на уровне моря.

Бригада криминалистов давно приехала и уехала (свидетельств убийства Грейс Озмиан почти не обнаружилось, документировать было нечего), и в квартире оставалась небольшая группа технарей – они щелкали там и тут фотоаппаратами, делали записи, переговаривались шепотом. Пендергаст с ними не разговаривал. Он приехал со свернутыми в длинный рулон архитектурными синьками под мышкой и с маленьким электронным устройством – лазерным измерителем. Синьки он разложил на черном гранитном столе в просторной жилой комнате – функциональный стиль квартиры напоминал стиль офисов в «ДиджиФлад» – и принялся внимательно изучать их, время от времени поднимая голову, чтобы оглядеть пространство вокруг. В какой-то момент он поднялся и измерил комнату лазерным прибором, прошел в соседние комнаты, сделал замеры и там, вернулся.

– Любопытно, – сказал он наконец.

– Что именно? – спросил д’Агоста.

Но Пендергаст отвернулся от стола и подошел к длинной стене, вдоль которой стояли полированные книжные шкафы красного дерева, а перед ними – предметы искусства на постаментах. Он медленно прошел вдоль шкафов, потом сделал шаг назад, как дилетант, разглядывающий картину в музее. Д’Агоста смотрел, недоумевая.

Два дня назад, когда Пендергаст отключил таймер за считаные минуты до того, как лейтенант должен был взлететь к небесам, д’Агоста испытал главным образом огромное облегчение, поняв, что его смерть все же не будет такой унизительной и позорной. После у него было немало времени для размышлений, и его чувства стали более сложными.

– Послушайте, Пендергаст… – начал было он.

– Одну минутку, Винсент.

Пендергаст поднял маленький римский бюст с постамента, затем поставил его на место. Он прошел дальше вдоль ряда шкафов, нажимая там, щупая здесь. Через несколько секунд он остановился. Одна из книг привлекла его особенное внимание. Он вытащил ее из шкафа, заглянул в образовавшуюся пустоту, потом сунул туда руку, пошевелил ею туда-сюда и вроде бы нажал на что-то. Раздался громкий щелчок замка, и вся книжная секция, отделившись от стены, поехала вперед.

– Не напоминает ли это хорошо известную нам обоим библиотеку, Винсент? – пробормотал Пендергаст, отодвигая секцию в сторону на хорошо смазанных петлях.

– Это что еще за чертовщина?

– Некоторые расхождения в чертежах квартиры Озмиана навели меня на мысль, что тут может иметься скрытое пространство. Мои измерения подтвердили мои догадки. А эта книга, – он поднял в руке потрепанный экземпляр «Людоедов из Цаво» Джона Паттерсона, – показалась мне слишком уж уместной, чтобы не обратить на нее внимание[33]. Что же касается моей находки, то вам не кажется, что у этого пазла все еще отсутствует большая часть?

– Мм, вообще-то, нет, не кажется.

– Не кажется? А как насчет голов?

– Полиция считает… – Д’Агоста вдруг замолчал. – Господи Исусе. Неужели они здесь?

– О да, здесь.

Пендергаст вытащил из кармана фонарик, включил его и шагнул в темноту, открывшуюся за отодвинутой секцией. Д’Агоста, преодолевая страх, двинулся следом.

В глубине небольшого алькова они увидели дверь красного дерева. Когда Пендергаст открыл ее, их глазам предстала крохотная, шириной около шести и длиной около пятнадцати футов, комнатка необычной формы, обитая панелями и устланная персидской ковровой дорожкой. Пендергаст лучом фонарика обшарил комнату, и взгляд д’Агосты мгновенно привлекло дикое зрелище: в стену с правой стороны был вделан ряд полочек, и на каждой из них стояла человеческая голова в прекрасной сохранности, с горящими стеклянными глазами, с кожей свежего естественного цвета, аккуратно расчесанными и уложенными волосами. Лица, в их странной неподвижности совершенства, были словно вылеплены из воска, но самым ужасным показалось лейтенанту то, что на каждом лице застыла слабая улыбка. В воздухе стоял запах формалина.

Под каждой полочкой в стене располагалась небольшая медная табличка с именем. С отвращением, но и с невольным любопытством д’Агоста пошел за агентом ФБР по навевающему ужас коридору. «ГРЕЙС ОЗМИАН» – значилось на табличке под первой головой. Блондинка с осветленными волосами и удивительно красивым лицом, накрашенные красной помадой губы, зеленые глаза. «МАРК КАНТУЧЧИ» – гласила табличка под второй головой. Человек в возрасте, седеющий и, судя по лицу, грузный, с карими глазами и странной иронической улыбкой. Процессия голов вела к дальней стене потайной комнаты, и вскоре они оказались перед пустой полочкой. Однако медная табличка уже была на месте внизу. «АЛОИЗИЙ ПЕНДЕРГАСТ» – гласила надпись. У самой стены стояло кожаное «ушастое» кресло и маленький пристенный столик с хрустальным графином и стаканом для бренди. Рядом со столиком – лампа от «Тиффани». Пендергаст протянул руку и дернул за шнур. Мягкий свет мгновенно хлынул в комнату, шесть голов начали отбрасывать дьявольские тени на потолок.

– Комната трофеев Озмиана, – пробормотал Пендергаст, засовывая фонарик в карман.

Д’Агоста проглотил слюну:

– Сумасшедший ублюдок.

Он не мог оторвать глаз от пустой полочки в конце ряда, той, что предназначалась Пендергасту.

– Сумасшедший – да, но человек с выдающимися криминальными способностями взламывать системы безопасности, оставаться невидимым, исчезать, почти не оставляя следов. Возьмите, к примеру, дорогую силиконовую маску, которую он, вероятно, использовал, выдавая себя за Роланда Макмерфи. Соедините эти способности с удивительным интеллектом, полным отсутствием сострадания и эмпатии, чрезмерной амбициозностью – и вот перед вами психопат высшей степени.

– Я одного не понимаю, – сказал д’Агоста. – Как он проник в дом Кантуччи? Ведь этот дом был настоящей крепостью, и тот специалист по безопасности, Марвин, да и другие говорили, что обойти все оповещатели и контрмеры невозможно.

– Ну, это не так уж трудно для компьютерного гения вроде Озмиана, с целой конюшней высококлассных хакеров, которых только пальцем помани, – некоторых из них Озмиан шантажировал, зная об их прошлых хакерских преступлениях, – в одной из самых изощренных и влиятельных интернет-компаний в мире с доступом ко всем новейшим цифровым инструментам. Вы посмотрите, что он и его люди сделали, чтобы подставить этого репортера – Гарримана. Дьявольская работа. Имея такой мозговой трест, проникнуть в резиденцию Кантуччи не составляло особого труда.

– Да, логично.

Пендергаст повернулся к выходу.

– Кстати, Пендергаст…

Агент посмотрел на него:

– Да, Винсент?

– Думаю, я должен извиниться перед вами.

Пендергаст вопросительно вскинул брови.

– Я был глуп, мне отчаянно требовались ответы, до моей задницы добирались все, начиная от мэра и дальше вниз… Я попался на крючок версии этого репортера, как утопленник. А потом огрызался, когда вы пытались сказать мне, что эта версия дутая…

Пендергаст поднял руку, останавливая его:

– Мой дорогой Винсент… История Гарримана формально соответствовала всем фактам, сама по себе она была привлекательной, и на нее попались не только вы. Урок для всех нас: вещи не всегда то, чем кажутся.

– Это точно. – Д’Агоста посмотрел на жуткий ряд трофеев. – Я бы и за миллион лет не догадался.

– Именно поэтому отдел поведенческого анализа Бюро и не смог составить портрет человека. Потому что, с точки зрения психологии, он не был серийным убийцей. Он определенно был sui generis.

– Что за генерал Су? Вы о ком?

– Это древнее латинское изречение. Означает «единственный в своем роде».

– Я должен выйти отсюда.

Пендергаст посмотрел на пустую полочку со своим именем.

– «Sic transit gloria mundi»[34], – пробормотал он снова на латыни, развернулся и быстро вышел из маленькой комнатки.



Они вернулись в огромную жилую комнату квартиры Озмиана с ее панорамными видами из окна. Д’Агоста подошел к окну, глубоко вздохнул:

– Есть такие вещи, которые я бы предпочел не видеть.

– Быть свидетелем зла – значит быть человеком.

Пендергаст встал рядом с ним у окна, и несколько мгновений они молча смотрели на зимний Нью-Йорк, накрытый бледно-желтой дымкой умирающего дня.

– Как ни странно, этот осел Гарриман оказался прав в том смысле, что городом правит один процент, – сказал д’Агоста. – А еще забавно, что убийца, как выяснилось, сам принадлежит к одному проценту. Еще один сверхбогатый, заносчивый ублюдок, получающий удовольствия за счет других. Вы посмотрите на этот город! Меня от него тошнит: самоуверенные говнюки в пентхаусах, разъезжающие по городу в своих стофутовых лимузинах, с их шоферами, дворецкими… – Его голос вдруг стих, а лицо зарделось. – Извините. Я вас не имел в виду.

Он не помнил ни одного случая прежде, когда бы Пендергаст смеялся.

– Винсент, если перефразировать слова одного мудреца, дело ведь не в содержимом вашего счета в банке, а в содержимом вашей души. Разделение мира на богатых и всех остальных – ложная дихотомия, которая к тому же скрывает реальную проблему: в мире много плохих людей как среди богатых, так и среди бедных. Вот реальное разделение – оно между теми, кто старается делать добро, и теми, кто старается только ради себя. Деньги, конечно, увеличивают то зло, которое могут принести богатые; деньги позволяют им выставлять напоказ во всей красе свою вульгарность и преступления.

– Так в чем же ответ?

– Перефразируя слова другого мудреца, «богатые всегда будут с нами». Ответа нет, разве что сделать так, чтобы нам, богатым, не позволялось использовать наши деньги как инструмент подавления и подрыва демократии.

Эти нехарактерные для агента философские размышления удивили д’Агосту.

– Да, но Нью-Йорк меняется. Жить на Манхэттене могут позволить себе не только богатые. То же происходит с Бруклином и Куинсом. Куда захочет меня переселить рабочий люд через десять, двадцать лет?

– Всегда есть Нью-Джерси.

Д’Агоста поперхнулся:

– Вы шутите, да?

– Боюсь, что здешняя комната ужасов спровоцировала меня на неуместную легкомысленность.

Д’Агоста сразу же понял. Это напоминало тех патологоанатомов, которые, вскрыв желудок жертве убийства, принимаются отпускать шутки о спагетти и фрикадельках. Ужас того, что они с Пендергастом только что видели, требует выхода, пусть и посредством неуместного юмора.

– Возвращаясь к делу, – поспешил сказать Пендергаст. – Должен вам признаться, что я лично чувствую огорчение и даже смирение.

– Это почему?

– Озмиан совершенно меня одурачил. До того момента, когда он подсунул нам Хайтауэра в качестве подозреваемого, у меня и в мыслях не было, что один из возможных подозреваемых и есть Озмиан. Это будет долго, очень долго не давать мне покоя.

Эпилог

Два месяца спустя

Заходящее солнце позолотило склоны Внешних Гималаев Индии, отбрасывавших длинные тени на предгорья и каменистые долины. У основания горного хребта Дхауладхар в штате Химачал-Прадеш, милях в пятидесяти к северу от Дхарамсалы, стояла тишина, если не считать доносящихся издалека звуков тибетского лонгхорна, созывающего монахов на обед.

От кедрового леса поднималась дорожка, она петляла на скалах устрашающей крутизны, начиная долгий подъем к вершине Хануман-джи-Ка-Тиба, или Белой горы, высотой 18 500 футов, самого высокого пика хребта. Мили через две от дорожки отходила едва заметная тропа и, сворачивая в сторону от пика, прижималась к стене скалы, на которой она совершала несколько узких головокружительных витков, пока наконец не достигала вершины. Здесь несколько сотен лет стоял большой монастырь, построенный на голых скалах и практически невидимый на склоне горы. Время и стихии почти полностью выветрили высеченные в камне украшения на отлогих парапетах и крышах с башенками.

Высоко на склоне, в маленьком монастырском дворе, окруженном с трех сторон колоннадой, с которой открывался вид на долину внизу, сидела Констанс Грин. Она сидела неподвижно, глядя на четырехлетнего мальчика, играющего у ее ног. Мальчик выкладывал бусины четок рисунком выдающейся сложности для ребенка его возраста.

Лонгхорн прохрипел во второй раз, и в темном проеме двери появилась фигура: человек лет шестидесяти с небольшим, облаченный в ало-шафрановую мантию буддистского монаха. Он посмотрел на Констанс, улыбнулся и кивнул.

– Пора, – сказал человек на английском с тибетским выговором.

– Я знаю.

Она раскрыла объятия, мальчик поднялся, повернулся, обнял ее. Она поцеловала его в голову, в одну щеку, в другую, потом отпустила и позволила монаху по имени Цзеринг взять мальчика за руку и увести через двор в крепость монастыря.

Прислонившись к колонне, Констанс обвела взглядом величественный горный пейзаж. Снизу до нее доносился шум: голоса, ржание лошадей. В монастырь явно заявился гость. Констанс не обращала на это внимания. Она равнодушно смотрела на лес далеко внизу, на высоченные склоны Белой горы, устремившей вершину к небесам. Запах сандалового дерева мешался со знакомыми звуками песнопения. Все чаще в последние дни Констанс испытывала смутное ощущение неудовлетворенности, нереализованности, потребности в действии. Это беспокойство озадачивало ее: она жила рядом с сыном в прекрасном и тихом месте, в убежище для медитаций и созерцания. Чего еще ей желать? Но ее беспокойство только росло.

– Нашли на меня все несчастья. – Она забормотала себе под нос слова древней буддистской молитвы. – Только шествуя путем, смогу я преобразовать негативное в позитивное.

Голоса зазвучали в темном проходе позади нее, и она повернулась в ту сторону. Мгновение спустя во дворе появился высокий человек в запыленной старомодной дорожной одежде.

Констанс, удивленная, вскочила на ноги:

– Алоизий!

– Констанс, – сказал он и быстро пошел к ней, но так же неожиданно остановился – судя по всему, неуверенный в себе.

После некоторого замешательства он показал на каменный парапет, приглашая Констанс сесть. Они сели бок о бок, и она вперилась в него взглядом, настолько удивленная его внезапным и неожиданным появлением, что на время лишилась дара речи.

– Как ты? – спросил он.

– Хорошо, спасибо.

– А твой сын?

Констанс просияла:

– Он быстро учится, он такой счастливый, так полон мягкости и сострадания, такой красивый мальчик. Он идет гулять и кормит диких животных и птиц, а они спускаются ему навстречу, совсем его не боятся. Монахи говорят – он оправдывает все их ожидания, и даже более того.

Неловкое молчание повисло над ними. Пендергаст казался неуверенным, что было так несвойственно для него. Внезапно он заговорил:

– Констанс, нет какого-то легкого или красивого способа облечь в слова то, что я хочу тебе сказать. Поэтому я буду говорить самыми простыми словами. Ты должна вернуться ко мне.

Эти слова стали для нее еще большей неожиданностью, чем его появление. Констанс продолжала молчать.

– Ты должна вернуться домой.

– Но мой сын…

– Его место здесь, с монахами. Он ринпоче. Ты только что сказала, что он чудесно выполняет эту роль. Но ты не монахиня. Твое место в мире – в Нью-Йорке. Ты должна вернуться.

Она глубоко вздохнула:

– Это не так просто.

– Я знаю.

– Тут есть и другая проблема… – Она замолчала, не находя нужных слов. – Как именно мы будем… что это значит для нас.

Он неожиданно взял ее руку в свои:

– Не знаю.

– Но откуда вдруг это твое решение? Что случилось?

– Я избавлю тебя от подробностей, – сказал он. – Но не так давно был вечер, когда я знал с полной в этом уверенностью, что умру. Я знал, Констанс. И в этот момент, в этой крайней крайности мне вдруг пришла в голову ты. Позднее, когда кризис миновал и я понял, что все-таки останусь жить, у меня было время подумать над тем мгновением. И вот тогда я понял, что, если говорить совсем просто, жизнь без тебя не стоит того, чтобы ее проживать. Мне нужно, чтобы ты была со мной. В каком именно качестве – подопечная, друг или… не знаю… это еще нужно решить. Я… я прошу тебя проявить терпение. Но независимо ни от чего, один факт остается фактом. Я не могу жить без тебя.

Пока он говорил, Констанс внимательно вглядывалась в его лицо. В нем чувствовалась напряженность, его сверкающие серебристо-ледяные глаза выражали нечто такое, чего она никогда не видела в них прежде.

Он сильнее сжал ее руку:

– Пожалуйста, вернись домой.

Констанс молчала целую вечность, глядя ему в глаза. А потом – почти незаметно – кивнула.