— Но совершил ли он то, в чем обвинил его полицейский? Нет, я не думаю, что это правда.

— Почему?

— Я не думаю, что… та юная леди была в его вкусе.

— А…

Я не вполне понимал, о чем речь.

Он встряхнул головой:

— Забудь. Тебе больше незачем думать о Шоне Купере. Теперь он тебя не тронет.

Я подумал о звуке камешков, бьющих в мое стекло. О голубовато-серой коже, залитой лунным светом.

«Привет, говноед».

Я не был так уверен в этом.

Но все же сказал:

— Нет, сэр. То есть… да, сэр.

— Вот и хорошо.

Он улыбнулся и пошел прочь.

Я все еще пытался осознать все это, когда кто-то внезапно схватил меня за руку.

Я резко обернулся. Прямо передо мной стоял Хоппо. Его волосы уже растрепались, а рубашка была наполовину расстегнута. В руках он держал ошейник и поводок Мерфи. Но самого Мерфи рядом не было.

— Что случилось?

Он смотрел на меня дикими глазами:

— Мерфи. Он исчез.

— Выбрался из ошейника?

— Я не знаю. Такого никогда раньше не было. Он не такой уж вольнолюбивый…

— Думаешь, он домой побежал? — спросил я.

Хоппо потряс головой:

— Я не знаю, он же старый… Зрение и нюх у него уже так себе.

Он изо всех сил старался не поддаваться панике.

— А еще он не такой быстрый, как раньше, — добавил я. — И вряд ли ушел далеко.

Я огляделся. Взрослые все еще разговаривали. Толстяк Гав стоял неблизко, и я не мог привлечь его внимание. Железного Майки все еще не было поблизости…

И тут я увидел кое-что еще.

Рисунок на надгробии прямо возле церковных ворот. Он уже начал выцветать и слегка размылся под дождем, но все равно бросился мне в глаза. Он явно был здесь лишним и в то же время казался ужасно знакомым. Я подошел ближе. Мои конечности тут же покрыла гусиная кожа, а волосы почему-то стали сильно давить на голову.

Белый меловой человечек. Его ручки были раскинуты в стороны. На лице виднелась буковка «О», как будто он кричал. А еще он был не один. Рядом с ним кто-то грубо намалевал белую меловую собачку. Меня внезапно охватило дурное предчувствие. Очень дурное предчувствие.

Берегись Мелового Человека.

— Что это? — спросил Хоппо.

— Ничего! — тут же ответил я и вскочил. — Пойдем поищем Мерфи. Пошли!

— Дэвид, Эдди, в чем дело? — К нам подошли родители.

— Мерфи, — сказал я. — Он… сбежал.

— О нет! — Мать Хоппо прикрыла рот рукой.

Хоппо еще крепче сжал поводок.

— Мам, мы пойдем поищем его, — сказал я.

— Эдди… — начала было мама.

— Пожалуйста! — настойчиво добавил я.

Я видел, как она размышляет. Вид у нее был нерадостный, лицо — бледное и напряженное. Но, наверное, все дело было в похоронах.

Папа положил руку ей на плечо и коротко кивнул.

— Ладно, — сдалась мама. — Идите и поищите Мерфи. Когда найдете — возвращайтесь в церковь, мы будем в общем зале. Увидимся там.

— Спасибо!

— Давайте. Недолго!

Мы бежали по дороге и звали Мерфи по имени, но, наверное, зря, ведь он был глух как пень.

— Может, на всякий случай посмотрим сначала у тебя дома? — предложил я.

Хоппо кивнул:

— Да, давай.

Хоппо жил на другом конце города, на узкой улочке, где теснились дома с террасами.

Это была одна из тех улиц, где мужчины сидят на этих самых террасах, потягивая светлое пиво из банок, где по обочинам бегают малыши в подгузниках и вечно раздается собачий лай. Тогда я об этом не думал, но, наверное, потому, что мы никогда не зависали дома у Хоппо. Мы все жили в нормальных домах. Да, мой был немного потрепанным и старомодным, но все же он стоял на улице с хорошей дорогой, по краям которой росли деревья, и все такое.

Хотелось бы мне сказать, что дом Хоппо казался одним из лучших на этой улице, но это было не так. Окна закрывали пожелтевшие занавески, краска на входной двери облупилась, а крошечный дворик был весь завален битыми горшками, садовыми гномами и старыми шезлонгами.

Внутри царил ничуть не меньший хаос. Я помню, как подумал, что для уборщицы мать Хоппо не очень-то старательно наводит порядок в собственном доме. Всюду валялись кучи хлама — иногда в самых неожиданных местах: пустые коробки из-под кукурузных хлопьев громоздились на телевизоре в гостиной, в прихожей возвышалась гора рулонов туалетной бумаги, на кухонном столе валялись бутыли с отбеливателем и отравой для улиток. А еще жутко воняло псиной.

Мне нравился Мерфи, но запах явно не входил в число его достоинств.

Хоппо обежал дом и осмотрел задний двор, а затем примчался обратно и потряс головой.

— Ладно, — сказал я. — Поищем в парке. Он мог пойти туда.

Он кивнул, но я видел, что он изо всех сил старается не разрыдаться.

— С ним раньше никогда такого не случалось.

— Все будет хорошо, — сказал я, хоть это и было полной чушью. Не будет. Все будет совсем, совсем наоборот.

Мы нашли его под кустом, неподалеку от детской площадки. Мерфи лежал, свернувшись клубком. Думаю, он пытался найти укрытие. Дождь усилился. Волосы Хоппо свисали тяжелыми влажными сосульками, напоминая водоросли. Моя рубашка липла к телу. Ботинки тоже промокли и громко чавкали, когда мы бежали к Мерфи.

Издалека казалось, что он просто спит. Только приблизившись, мы увидели, как часто вздымается его круглый бок, и услышали его тяжелое хриплое дыхание. Вскоре стало ясно, что ему очень плохо. Совсем плохо. Совершенно плохо. Его язык опух и почернел. Из-за крови. И яда.

Я до сих пор помню тот запах и взгляд больших шоколадных глаз. Мы опустились на колени. В его взгляде было столько растерянности и в то же время признательности. Мы делали то, что должны были, но не могли ему помочь. И уже во второй раз за тот день я понял, что есть вещи, которые не исправить.

Мы попытались поднять его и унести. Хоппо знал, где находится ветеринарная клиника. Но Мерфи и сам был тяжелым, а мокрая густая шерсть делала его еще тяжелее. Мы даже не смогли донести его до выхода из парка, потому что он опять начал кашлять и блевать. Тогда мы снова положили его на траву.

— Давай я сбегаю в город, в клинику, приведу кого-нибудь? — предложил я.

Хоппо лишь покачал головой и произнес хриплым надорванным голосом:

— Нет. Это бесполезно.

А потом он зарылся лицом в густую мокрую шерсть и так крепко обнял Мерфи, словно пытался удержать его, не позволить своей собаке бросить его и уйти в другой, чужой мир. Но, конечно, никто, даже самый любимый человек на свете не может этому помешать. Все, что мы могли, — пытаться успокоить Мерфи, нежно нашептывать в его вислые уши в надежде уменьшить его страдания. Этого оказалось достаточно. Потому что в конце концов Мерфи сделал последний прерывистый вздох и умер.

Хоппо разрыдался, зарывшись лицом в его неподвижную тушу. Я изо всех сил сдерживал слезы, но они все равно сами покатились по моим щекам. Потом я внезапно осознал, что в тот день мы пролили куда больше слез над телом мертвой собаки, чем над братом Железного Майки. И потом нам это здорово аукнулось.

Чуть позже, набравшись сил, мы постарались отнести его домой к Хоппо. Это был первый раз, когда я прикоснулся к чему-то по-настоящему мертвому. Я шел и думал, что он кажется даже тяжелее, чем прежде. Вот он, вес смерти. Мы добирались до дома не менее получаса. Люди останавливались и глазели на нас, но никто не пытался помочь.

Мы уложили пса на его старую подстилку на кухне.

— Что ты будешь делать теперь? — спросил я.

— Похороню, — сказал Хоппо таким тоном, словно это было очевидно.

— Сам?

— Это мой пес.

Я не знал, что на это ответить, поэтому решил ничего не говорить.

— Ты иди, — сказал Хоппо. — На эти… поминки.

Что-то внутри подсказывало: я должен остаться и помочь, но в то же время мне очень хотелось поскорее уйти.

— Ладно.

Я повернулся к двери:

— Эдди?

— Что?

— Когда я узнаю, кто это сделал, я убью его.

Никогда не забуду его взгляд в ту минуту. Может, поэтому я и не стал говорить ему о меловом человечке и собаке. Или о том, что я никак не мог вспомнить, возвращался ли Железный Майки в церковь, после того как сбежал.

2016 год

Я не считаю себя алкоголиком. Или барахольщиком. Я просто тип, которому нравится иногда пропустить стаканчик, а еще собирать разные вещи.

Я не надираюсь каждый день и обычно никогда не прихожу в школу с перегаром. И тем не менее это все-таки случилось. К счастью, до директора эта новость не дошла, но я все равно услышал пару ласковых слов от знакомого учителя:

— Эд, иди-ка ты домой. Прими душ и купи себе какой-нибудь ополаскиватель для рта. И в следующий раз постарайся закончить все это в выходной.

Если уж говорить начистоту, да, я пью больше, чем следовало бы, и чаще, чем нужно. Но сегодня мне очень хочется. Горло так и сжимает. И губы сохнут, сколько ни облизывай. Нет, я не просто хочу выпить. Мне надо выпить. Небольшая разница в грамматике. Огромная — в жизни.

Я в супермаркете. Снимаю с винной полки пару бутылок крепкого красного. А затем прихватываю бутылку хорошего бурбона и качу тележку к кассе самообслуживания. Короткая беседа с женщиной, стоящей за кассой, и я загружаю бутылки в машину.

Приезжаю домой как раз после шести, достаю парочку виниловых пластинок, которые не ставил уже очень давно, и наполняю первый бокал.

Именно в этот момент входная дверь с грохотом распахивается — так, что подсвечники на камине вздрагивают и бокал шатается на столе.

— Хлоя?

Наверняка это она. Я ведь запер дверь, а больше ни у кого нет ключей. Но обычно Хлоя не выбивает двери. Когда у нее что-то происходит, она проникает в дом, как кошка. Втягивается, как паранормальный туман.

Я с тоской смотрю на свой бокал, а затем, печально вздохнув, поднимаюсь и иду на кухню. Слышу, как открывается и захлопывается дверь холодильника, как звенят стаканы. Но кроме этого я слышу еще кое-что. Незнакомый звук.

Несколько секунд я пытаюсь понять, что творится, а потом до меня доходит. Хлоя плачет.

Я не так уж часто плачу. Не знаю, что с этим делать. Даже на папиных похоронах. Не люблю всю эту возню, сопли, всхлипывания. Не встречал ни одного человека, который выглядел бы привлекательно в такой момент. Хуже того: когда плачет женщина, значит, ее надо утешать. А в этом я тоже не так уж хорош.

У двери в кухню я все еще сомневаюсь. А затем слышу голос:

— Мать твою, Эд! Да, я реву тут! Или заходи, или вали на хер!

Я толкаю дверь. Хлоя сидит прямо на столе. Рядом — бутылка джина и огромный стакан. Без тоника. Волосы у нее еще более взлохмаченные, чем обычно, тушь размазалась.

— Не буду спрашивать, как ты…

— Это хорошо. Потому что иначе я тебе эту бутылку в зад засуну!

— Хочешь поговорить о том, что случилось?

— Не особо.

— Ладно. — Я останавливаюсь у стола. — Я могу тебе чем-то помочь?

— Да. Сядь. И пей.

Хоть я и думал об этом целый день, джин — не совсем мой напиток. Но я чувствую, что отказывать нельзя. Беру из шкафа стакан и протягиваю Хлое. Она наливает мне большую порцию, а затем ставит стакан на стол и чуть не роняет при этом. Думаю, это уже не первая ее порция за сегодня. И даже не вторая и не третья. Странно. Хлоя, конечно, любит потусить. Любит выпить. Но не думаю, что я когда-либо видел ее по-настоящему пьяной.

— Итак, — спрашивает она заплетающимся языком, — как прошел твой день?

— Ну, я пытался написать в полиции заявление о пропаже друга.

— И как?

— Несмотря на то, что он не вернулся в отель прошлой ночью, не забрал свой кошелек и кредитки и не отвечает на звонки, его нельзя официально считать пропавшим, пока не пройдет двадцать четыре часа.

— Вот срань.

— Да уж, срань.

— Думаешь, с ним что-то случилось?

Звучит так, словно она искренне переживает. Я отпиваю из стакана.

— Не знаю…

— Может, он домой поехал.

— Может.

— Ну и что ты собираешься делать?

— Думаю, завтра снова пойду в полицию.

Она долго смотрит в свой стакан:

— Друзья, да? Неприятностей от них больше, чем пользы. Хотя с родственниками и того хуже.

— Да, наверное, — осторожно говорю я.

— Ой, поверь мне. Друзей можно просто отрезать от себя и все. Семью не отрежешь. Они всегда здесь, на подкорке, скребутся и не дают жить.

Она опрокидывает в себя остатки джина и наливает еще.

Хлоя никогда не говорила о своей личной жизни, а я никогда не спрашивал. Это как с детьми. Если они хотят о чем-то сказать, то говорят. А начнешь спрашивать — еще глубже забьются в свою раковину.

Конечно, мне было интересно. Долгое время я думал, что ее присутствие в моем доме — следствие ссоры с парнем и тяжелого разрыва с ним. В конце концов, в Эндерберри полным-полно квартир, которые можно снять с кем-то более близким ей по возрасту и по духу. Никто не станет выбирать жизнь в старом жутком доме, где обитает какой-то странный холостяк, если не ищет одиночества.

Так вот, Хлоя никогда не рассказывала, и я не настаивал, поскольку боялся, что ее это отпугнет. Одно дело — найти человека, который смог бы занять пустую комнату в моем доме. И совсем другое — того, кто смог бы заполнить мою пустоту. Это иное.

Я делаю еще глоток, хотя мое отчаянное желание выпить потихоньку испаряется. Избавляться от мысли, что ты — алкоголик, лучше всего в компании другого алкоголика.

— Что ж, — говорю я. — И с друзьями, и с семьей бывает трудно, и…

— А мы с тобой друзья, Эд?

Этот вопрос застает меня врасплох. Хлоя смотрит на меня честным, но немного расфокусированным взглядом, ее черты смягчились, губы приоткрыты.

Я сглатываю ком в горле:

— Надеюсь, что да.

Она улыбается:

— Хорошо. Потому что я бы никогда, ни за что не стала причинять тебе боль. Просто хочу, чтобы ты это знал.

— Я знаю, — говорю я, хотя на самом деле это не так. Не совсем так. Люди могут ранить, даже не подозревая об этом. Хлоя делает это каждый день — иногда она ранит меня одним фактом своего существования. И это нормально.

— Хорошо. — Она сжимает мою ладонь, и я с ужасом вижу, как ее глаза опять наполняются слезами.

Она вытирает щеки.

— Господи, я просто конченая идиотка… — Она делает еще один большой глоток, а затем говорит: — Мне нужно кое-что тебе сказать…

Терпеть не могу эти слова. Предложение, которое начинается так, просто не может закончиться хорошо. Это все равно что «Нам нужно поговорить…»

— Хлоя… — произношу я.

К счастью, меня спасает звонок. Кто-то пришел и стоит у входной двери. Ко мне не так уж часто заявляются посетители и уж точно не приходят незваные гости.

— А это еще кто, мать его? — спрашивает Хлоя с присущим ей теплом и добродушием.

— Понятия не имею.

Устало плетусь к входной двери и открываю замок. На пороге стоят двое в серых костюмах. Они еще не успевают и рот открыть, а я уже понимаю, что эти парни — из полиции. Есть в них что-то такое. Усталое выражение лица, плохие стрижки, дешевая обувь.

— Мистер Адамс? — спрашивает тот, что повыше, с темными волосами.

— Да?

— Я — инспектор Фернесс. Это — сержант Дэнкс. Вы приходили в участок днем, чтобы написать заявление о пропаже вашего друга Мика Купера?

— Я пытался. Но мне сказали, что его нельзя официально считать пропавшим.

— Да. Простите, пожалуйста, — говорит второй полицейский, лысый и невысокий. — Мы можем войти?

Я хочу спросить у них зачем, но они ведь все равно войдут, так что без разницы. Я отодвигаюсь в сторону.

— Конечно проходите.

Они шагают мимо меня в холл, и я закрываю дверь.

— Сюда, пожалуйста.

Вопреки своим привычкам, я веду их на кухню. И как только вижу Хлою, понимаю, что это ошибка. Она все еще в своем «вечернем» наряде. На ней — обтягивающий черный топ в черепах, крошечная мини-юбка из лайкры, сетчатые колготки и ботинки «Доктор Мартинз».

— О-о, а вот и компания, — говорит она, глядя на полицейских. — Как мило!

— Это Хлоя, она снимает у меня комнату. Мы друзья.

Эти двое — профессионалы своего дела, даже бровью не повели, но я-то знаю, о чем они думают. Старпер живет под одной крышей с молоденькой красивой девушкой. Или я с ней сплю, или я просто старый извращенец. К сожалению, скорее всего, дело в последнем.

— Могу я вам что-нибудь предложить? — спрашиваю я. — Чай, кофе?

— Джин? — Хлоя поднимает свою бутылку.

— Боюсь, мы при исполнении, мисс, — говорит Фернесс.

— Хорошо, — говорю я. — Тогда… эм-м… присаживайтесь?

Они переглядываются.

— Вообще-то, мистер Адамс, мы бы хотели поговорить с вами наедине.

Я смотрю на Хлою:

— Ты не против?

— Ну что ж, ладно. — Она хватает бутылку и стакан. — Буду нужна — стучи.

А затем она окидывает полицейских тяжелым взглядом и выскальзывает из кухни.

Они рассаживаются, скрипнув стульями, я неловко устраиваюсь во главе стола.

— Так могу я узнать, в чем, собственно, дело? Я уже рассказал сержанту все, что знаю.

— Я понимаю, вам, наверное, покажется, что это слишком — повторять все заново, но не могли бы вы рассказать об этом теперь и нам, и в подробностях?

Дэнкс вынимает ручку.

— Ну… Майки был здесь вчера вечером.

— Простите, а не могли бы вы начать еще раньше? Почему он приехал? Насколько нам известно, он живет в Оксфорде?

— Мы старые друзья, он вернулся в Эндерберри и захотел со мной встретиться.

— Насколько старые?

— С детства.

— И вы поддерживали связь?

— Не особенно. Но иногда неплохо повидаться друг с другом.

Они кивают.

— Так или иначе, он заглянул ко мне на ужин.

— В котором часу это было?

— Он приехал в семь пятнадцать.

— На машине?

— Нет, пришел пешком. Отель, в котором он остановился, не очень далеко отсюда. Думаю, он хотел выпить.

— Как, по-вашему, сколько он выпил?

— Ну… — Я мысленно пересчитываю пустые бутылки в мусорном ящике. — Знаете же, как это бывает. Ешь, говоришь… Может, шесть или семь бутылок пива.

— Прилично!

— Да, наверное.

— В каком, на ваш взгляд, состоянии он покинул ваш дом?

— Ну он не спотыкался и не нес всякую чушь, но был довольно пьян.

— И вы позволили ему вернуться в отель?

— Я предлагал вызвать такси, но он сказал, что хочет прогуляться, чтобы протрезветь.

— Так. Можете сказать, в котором часу это было?

— В десять, десять тридцать. Не так уж поздно.

— В тот вечер вы видели его в последний раз?

— Да.

— Вы отдали его бумажник сержанту?

— Да, но это было чертовски сложно, она хотела, чтобы я оставил его у себя, но я настоял.

— Как он вообще попал к вам в руки?

— Наверное, Майки забыл его, когда уходил.

— И вы не попытались вернуть ему этот бумажник той же ночью?

— Я не знал о нем до сегодняшнего дня. Хлоя нашла его и позвонила мне.

— В котором часу?

— Примерно в обед. Я пытался дозвониться до Майки и сказать ему, что он забыл бумажник, но он не отвечал.

Снова что-то записывают.

— И тогда вы пошли в отель, желая убедиться, что с вашим другом все в порядке?

— Да. Они сказали мне, что той ночью он не возвращался, и я обратился в полицию.

Снова кивают. А затем Фернесс говорит:

— Как бы вы описали своего друга в тот вечер?

— Он был в порядке… То есть абсолютно нормальный.

— У него было хорошее настроение?

— Ну, думаю, да.

— Какова была цель его визита?

— Могу ли я спросить, уместно ли это?

— Что ж, он много лет не выходил на связь, а затем — как гром среди ясного неба. Это странно.

— Как говорил Джим Моррисон, люди вообще странные.

Они смотрят на меня без всякого выражения. Явно не фанаты классического рока.

— Слушайте, — говорю я. — Это была обычная дань вежливости. Мы болтали обо всяком, о том, чем оба занимаемся, о работе. Ничего особенного или важного. А теперь могу ли я узнать, к чему все эти вопросы? С Майки что-то случилось?

Кажется, они раздумывают над ответом, а затем Дэнкс закрывает свой блокнот.

— Сегодня было найдено тело. По описанию похоже на вашего друга Майки Купера.

Тело. Майки. Я пытаюсь проглотить эту информацию, но она комом застревает у меня в горле. Я не могу говорить. Мне даже дышать трудно.

— Вы в порядке, сэр?

— Я… я не знаю. У меня шок. Что произошло?

— Мы вытащили его тело из реки.

«Зуб даю, он уже весь распухший, зеленый и без глаз. Потому что рыбы съели его глаза».

— Майки утонул?

— Мы все еще пытаемся установить обстоятельства смерти вашего друга.

— Если он упал в реку, что тут устанавливать?

Они обмениваются странным взглядом.

— Парк Олд-Мидоуз находится далеко от отеля, в котором поселился ваш друг?

— Думаю, да.

— Тогда как он мог оказаться там?

— Может, он хотел еще немного прогуляться, чтобы протрезветь? Или заблудился?

— Может.

Они явно сомневаются в чем-то.

— Вы не думаете, что смерть Майки была результатом несчастного случая?

— Наоборот, мы уверены, что это самое подходящее объяснение. Тем не менее мы должны проверить все варианты.

— Например?

— Есть ли у вас на примете кто-то, кто хотел причинить Майки вред?

Я чувствую, как у меня в висках стучит кровь. Кто-нибудь, кто хотел причинить Майки вред?

Что ж, да, мне приходит в голову по крайней мере один такой человек, но он не в том состоянии, чтобы носиться по парку и сталкивать Майки в реку.

— Нет, никто, — окрепшим голосом говорю я и тут же добавляю: — Эндерберри — тихий город. Не могу себе представить, чтобы кто-нибудь здесь захотел причинить Майки зло.

Они снова кивают.

— Уверен, что вы правы. Скорее всего, это просто прискорбный несчастный случай.

«Такой же, как и тот, который произошел с его братом», — думаю я. Прискорбный несчастный случай. Даже слишком неудачное стечение обстоятельств.

— Простите, что принесли вам плохие новости, мистер Адамс.

— Все в порядке. Вы просто делали свою работу.

Они отодвигают стулья. Я тоже поднимаюсь, чтобы их проводить.

— Есть еще кое-что.

Ну конечно. Всегда есть.

— Я вас слушаю?

— Мы нашли на теле вашего друга улику, которая несколько сбила нас с толку. Мы подумали, что вы могли бы пролить свет…

— Если получится.

Фернесс достает из кармана чистый пластиковый пакет и кладет его на стол.

В пакете лежит бумажка, на которой нарисован повесившийся человечек. А кроме нее — кусочек белого мела.

1986 год

— Фома ты неверующая.

Папа всегда говорит так, когда мама не верит, что он сможет что-то сделать. Я думаю, это какая-то их собственная шуточка, потому что после этих слов она обычно поворачивается к нему и говорит:

— Ни капли не верующая.

И затем они смеются.

Думаю, смысл в том, что мои родители никогда не были религиозными и никогда этого не скрывали. Наверное, поэтому многие люди в нашем городке относились к ним настороженно, и поэтому многие встали на сторону отца Мартина под клиникой. Даже те, кто искренне поддерживал маму, не хотели об этом заявлять — похоже, думали, что идут наперекор Богу или что-то в этом роде.

Той осенью мама похудела и постарела. Я никогда не задумывался о том, что мои родители старше, чем у всех остальных. Когда тебе двенадцать, все, кто старше двадцати, кажутся тебе ископаемыми. Мама родила меня в тридцать шесть, так что ей тогда было уже почти пятьдесят.

В какой-то степени в этом была виновна ее тяжелая работа. Она с каждой ночью возвращалась домой все позже, и папе приходилось готовить по вечерам — за этим процессом было забавно наблюдать, но результат не всегда оказывался съедобным. Протестующие тоже приложили руку — они все еще каждый день топтались у входа в больницу. Теперь их было человек двадцать. Я видел их постеры даже в витринах некоторых магазинов:


«Выбери жизнь. Останови убийства»



«Скажем НЕТ узаконенным убийствам»



«Вступай в ряды Ангелов Эндерберри»