Прошло какое-то время. Я сумел выдержать расставание с детьми благодаря поддержке Лидии и успешному повороту в карьере. Я оставил неблагодарную работу в университете. Начал писать статьи для журналов, придумывал новые передачи для радио, попробовал себя на телевидении. Существует сила, которая относит нас на расстояние в тысячи километров или даже тысячи световых лет: это сила перемен. Я отдалился от жены и детей и выбрал то, что меня вдохновляло: новую женщину, которую любил, новую беспокойную работу, в ходе которой мои постоянные небольшие выступления в прессе, на радио и на телевидении стали накапливаться и превратились в коллекцию маленьких личных успехов. Я нравился Лидии, нравился всем. А прошлое исчезло за плотной завесой тумана, то прошлое, когда я чувствовал себя безвольным и никчемным существом. Наш дом в Неаполе, родственники, друзья — все это изгладилось из памяти. Живыми, неизменными оставались Ванда, Сандро, Анна, но только до тех пор, пока разделявшее нас расстояние не поглотило их энергию, силу их боли. Вдобавок у меня почти автоматически сработала давняя привычка: еще в детстве я заставлял себя не замечать страданий матери, когда отец издевался над ней. Я преуспел в этом настолько, что, даже если ссора происходила при мне, словно бы не слышал криков, оскорблений, звуков пощечин, часто повторяемых фраз на диалекте: я убью себя, я выброшусь из окна. Я научился не слышать своих родителей. А чтобы их не видеть, достаточно было закрыть глаза. Эту детскую уловку я применял потом в течение всей жизни, в самых разных обстоятельствах. И сейчас она помогла мне как никогда. Я создал вокруг себя вакуум, временами жена и дети так или иначе напоминали о своем существовании, но я не видел и не слышал их.

Арунас по прозвищу Три Шакала уже не смеётся, а стонет, певица Наира закрыла лицо руками, у соседа Андрея и молчаливого завсегдатая, которого Дана называет «поэтом», слёзы текут по щекам. Только старуха Мальвина слушает очень внимательно, как серьёзная школьница – такая полезная книга, такие важные фразы, чего смеяться, вот же глупая молодёжь! И Труп не смеётся, потому что, во-первых, доброй половины не понимает, для него большинство разговоров в «Крепости» примерно такой же абсурд, а во-вторых, он сейчас разбирает свои отпечатанные фотографии, смотрит на них, как будто впервые увидел, его разум панически мечется между «всё ужасно» и «я чёртов гений»; короче, Трупу не до того.

Правда, не всегда удавалось остаться в стороне. Я был за границей, когда мне сообщили, что моя жена пыталась покончить с собой. «Вот до чего дошло!» — вырвалось у меня, но я до сих пор не знаю, что хотел этим сказать. Возможно, я возмущался безрассудным поступком Ванды: ну как можно играть со смертью? Или, что более вероятно, это был упрек самому себе: вот до чего ты ее довел, пусть тебе будет стыдно. А может быть, я протестовал против одержимости людей, стремящихся получить все, что им хочется, невзирая на то, что это может быть опасно для других, не считаясь со злом, которое, возможно, придется совершить ради этого. Я не находил себе места от тревоги и злости. Ванда была в больнице. Как и когда это случилось? Как эта история подействует на Сандро и Анну? С каждым мгновением образы тех, кто был так далеко, приближались, становились все четче. Надо было принять решение: либо я бросаю все — работу, привычную жизнь, мое становление, которое невозможно без Лидии, — и тороплюсь заполнить вакуум, расставить все по своим местам, либо ограничиваюсь телефонным звонком, справляюсь о здоровье Ванды, но не прихожу к ней — если я увижу ее, а рядом с ней детей, меня захлестнет волна эмоций, это слишком рискованно. Я долго не мог выбрать между этими двумя вариантами. Мне казалось, что я не вправе просить совета у кого бы то ни было, что бремя ответственности за это решение лежит целиком на мне. А что, если бы попытка самоубийства удалась? Должен ли был бы я признаться самому себе, что это я ее убил? Каким образом? Разрушив ее жизнь настолько, что однажды она подумала: стоит ли цепляться за такую жизнь, за детей, может, лучше разом от всего избавиться? Если так, Сандро и Анна, когда вырастут, будут считать меня убийцей своей матери? А с другой стороны, ее смерть была бы необходима для того, чтобы я смог осознать: я совершил преступление, растянувшееся на месяцы и годы?



Преступление, преступление, преступление.

Дверь «Крепости» открывается. На пороге стоят сразу трое. Вроде бы незнакомые, – думает Дана; впрочем особо гостей не разглядывает, следит за глинтвейном. – Интересно, кого это к нам принесло?

– Здравствуйте, земляне! – читает Артур, и все взрываются хохотом. Это, вероятно, называется «второе дыхание». Только что никто больше смеяться не мог.

Я исковеркал человеческую жизнь, довел молодую женщину, которая, как и я, стремилась к самореализации, до того, что она не смогла больше жить и призналась себе в этом.

– Вы с Марса, или с Юпитера? – сквозь смех спрашивает Дана.

Вошедшие растерянно переглядываются, наконец ослепительно бледный темноволосый мужчина в ярком (зелёное! оранжевое! лиловое!) полосатом длинном пальто отвечает:

Хотя нет, подумал я. Разве откликнуться на зов своей судьбы — преступление? Отказаться от работы, где не полностью используются твои возможности, — разве это преступление? Бороться с общественными институтами и традициями, подавляющими индивидуальность, — это преступление? Чушь!

– Сложно вот так сразу сказать. У нас нет служебной инструкции, а без неё непонятно, как лучше соврать. Войдите в наше положение, мы сами не местные, бедные космические пираты без бластеров, нам бы просто бессмысленно забухать.

«Хорошие! – думает Дана. – Вот как надо с нами знакомиться!» А вслух говорит:

Я любил Ванду, у меня ни на минуту не возникало мысли причинить ей зло. Я вел себя осмотрительно, я лгал ей, но только ради того, чтобы уберечь ее от лишних страданий. Но, черт возьми, не мог же я ради этого обречь на страдания себя, задохнуться самому, чтобы не дать задохнуться ей? Нет, до этого не дойдет.

– Бессмысленно забухать – именно то, чем мы здесь занимаемся. Это вы удачно зашли.

– Так это я их привёл. В смысле, нас, – говорит один из троих. – Ты что, меня не узнала?

* * *

– Ой, Тимка! Действительно не узнала. Богатым будешь, – улыбается Дана. – Ты куда так надолго пропал? Заходи. Все заходите немедленно! И дверь закройте, дует же. За это я дам вам глинтвейна. Не особо пиратский напиток, но раз вы без бластеров, для начала сойдёт.

– Не пиратский, зато совершенно космический. Офигенный глинтвейн! – говорит, попробовав, Тим.

Я не поехал навестить ее. И не позвонил, чтобы спросить, как она. И не написал ей. Не стал выяснять, как эта история подействовала на детей. Я решил вести себя так, чтобы она окончательно поняла: ничто на свете, даже ее смерть, не сможет помешать мне любить Лидию. Любить: только в те годы я стал произносить вслух это слово — раньше мне казалось, что ему место в дамских романах, — в уверенности, что при этом наделяю его смыслом, которого у него не было никогда раньше.

– Какой кот прекрасный! – восхищённо вздыхает Надя. И сообщает Раусфомштранду: – Ты кот!

Тот, в общем, сам в курсе, что он кот и прекрасный. Таким откровением Раусфомштранда не удивишь. Но он всё-таки переводит взгляд с кружащихся в кастрюле бадьяновых звёзд на Надю. Спрыгивает с буфета, неторопливо подходит к гостье и бодает в голень лобастой серой башкой.

– Ой, он меня забодал, – радуется Надя. И торжествующе повторяет: – Забодал!

7

– Вот сколько я слышала про любовь с первого взгляда, – смеётся Дана. – И в книжках читала. Да чего уж, сама в этом смысле не без греха. Но что однажды такая беда случится с моим Нахренспляжиком, в страшном сне вообразить не могла!

Ванда выздоровела, перестала искать встречи со мной, перестала даже писать мне. Но в марте 1978 года я сам написал ей письмо, в котором просил разрешения увидеться с Сандро и Анной.

Трудно объяснить, зачем я это сделал, на первый взгляд у меня все шло как нельзя лучше. Я жил в Риме. Недавно получил постоянную работу на телевидении. Был счастлив с Лидией. Моя жена больше не давила на меня. О детях я вспоминал лишь изредка, когда слышал на улице, как детский голос кричит: «Папа!» — и инстинктивно оборачивался. И все же в моей жизни словно что-то разладилось. Иногда — возможно, это просто были неудачные дни — во мне опять просыпалось почти забытое чувство тревоги, неуверенности в себе, порой возникала мысль, что на самом деле я не такой талантливый, как мне казалось раньше. Бывали приступы хандры, когда я убеждал себя, что мой набирающий силу успех — всего лишь случайность, что ветер переменится и я буду наказан за самомнение, за то, что взялся за работу, которая мне не по зубам. Или, быть может, дело было в Лидии. Я любил ее все сильнее и приписывал ей такой ум, такую прозорливость и тонкость чувств, каких я не заслуживал.

— Почему ты со мной? — спрашивал я.

— Потому что так случилось.

– Как-как, вы сказали, его зовут? – заинтересованно переспрашивает Самуил.

— Это ничего не объясняет.

– Раусфомштранд, – отвечает Дана. – Нахренспляжа это детское имя. Сейчас невозможно представить, каким он лютым антихристом был!

— Но так и есть.

Самуил кивает, сохраняя подобие невозмутимости, но глаза его сияют, как два голубых фонаря. Он смотрит на Дану, кота, Артура с куницей Артемием, старуху Мальвину с искусственными маками в седых волосах, стены цвета бледной поганки, потолок, разрисованный разноцветными рыбами, щербатую кружку с глинтвейном и всё остальное примерно так же, как Дана на его пальто. То есть, с выражением «спасибо, господи, что такое бывает на свете, и ты мне это сейчас показал».

— А если случится, что все кончится?

– Я люблю козинаки, бабушку и бластеры, – громко, с выражением зачитывает Артур.

— Попробуем сделать так, чтобы этого не произошло.

– Вот молодец какой! – умиляется старуха Мальвина. – Бабушку любит. Хороший внук.

* * *

Иногда я разглядывал ее издалека, на какой-нибудь вечеринке или торжественной церемонии. За прошедшие два года она изменилась, это уже была не девочка, а великолепная женщина, в ней чувствовалась сдержанная сила, похожая на извивающийся язык пламени, она ослепляла. Скоро она обгонит меня, думал я. Она была зарядом жизненной энергии, который переродил меня, который позволил мне совершить дерзкий рывок и добиться успеха. Рано или поздно она осознает, что влюбилась не в меня самого, а в результаты своего влияния на меня и что в действительности я — жалкий тип. Поняв это, она начнет поглядывать на других мужчин. Вот что я подумал. И потому в последнее время стал обращать пристальное внимание на ее отношения с друзьями. Я начинал волноваться, когда она слишком хвалила кого-то из них, но, с другой стороны, я боялся превратиться из любовника, лишенного предрассудков, в тюремного надзирателя. Тем более что я прекрасно это понимал — такое превращение ничего не изменит. Хочу я этого или нет, но Лидия уступит своему желанию и бросит меня, так же как я уступил своему желанию и бросил Ванду. Она изменит мне, да, это будет измена, хоть мы и не состоим в официальном браке, хоть у нас и свободные отношения, хоть я и не обязан игнорировать других женщин, да и она никогда не обещала мне игнорировать других мужчин. Одна лишь мысль, что это может случиться, убивала меня. Она пойдет на работу и по пути встретит кого-то, кто ей понравится. Однажды она поддастся обаянию одного из своих друзей или знакомых. Отправится на вечеринку, там ей будет весело, она утратит контроль над собой. Или оценит внимание влиятельных людей, чье покровительство обеспечит ей привилегии, которых не мог дать я. Новое время лишь набросило пестрый покров на старое, под гримом современности бушуют древние как мир страсти. Но такова наша сегодняшняя жизнь, и она проживет ее сполна, а мое страдание не сможет этому помешать. Вот почему иногда у меня пропадал интерес к работе, а воображение угасало и оживало снова, только если я находил способ убедить себя в том, что я не прав, что она любит меня и будет любить всегда. А иначе чем оправдать тот горестный след, который я оставил за собой?

Из «Крепости» ушли сильно заполночь и только потому, что Дана всех разогнала. Объявила: всё, баста, я живой человек, мне иногда надо спать. Дольше всего пришлось уговаривать Раусфомштранда, который был недоволен, что Дана не забирает Надю домой третьим домашним питомцем, а как было бы хорошо! Но Дана твёрдо сказала: «Она не поместится в переноску», – а Надя пообещала, что завтра придёт опять. Обычно звери не признают никаких «завтра», им непонятны такие абстрактные категории как «будущее», но мало ли что обычно, Раусфомштранд настолько прекрасно всё понимает, что Наде пришлось перенести свидание на день позже, потому что завтра у Раусфомштранда с Артемием выходной. После этого Раусфомштранд наконец согласился занять своё место рядом с коллегой в переноске, закреплённой на багажнике специального трёхколёсного велосипеда для взрослых; в наших краях такие большая редкость, но Артур для Даны где-то его раздобыл, чтобы возила свой зверинец с комфортом (на обычном переноска крепилась ненадёжно и неустойчиво, кота от качки тошнило, и вообще было совершенно не то).



Домой шли не то чтобы молча, но в основном обменивались жестами и междометиями: «А-а-а-а-а!» «Нет, ну надо же!», «Ух ты, смотри чего!». Не потому что ужрались вусмерть, глинтвейном особенно не ужрёшься, а у Даны сегодня был только он. Просто ночной незнакомый город, внезапно по-домашнему праздничное настроение, эмоции через край. Плюс Труп, который носился с камерой, как расшалившаяся собака, то отставал от всех, то обгонял, фотографировал их отражения в пыльных стёклах витрин и силуэты в фонарном свете, восклицал, ругая любимую старую камеру: «Вот дерьмо!» – и «scheiße» в его исполнении звучало почти как «счастье», потому что это и было оно.

В такие минуты плотная ткань моей жизни — совещания, борьба с конкурентами, постоянное напряжение, маленькие поражения, маленькие победы, рабочие поездки, поцелуи и объятия вечером, ночью и утром: идеальное противоядие от ненужных воспоминаний и угрызений совести — словно бы теряла упругость. Отцы, которые играли с детьми, разъясняли им какие-нибудь важные вопросы в вагоне поезда или в автобусе, которые, рискуя получить инфаркт, бежали за велосипедом сына, придерживая седло и крича: «Крути педали!» — эти отцы указали мне выход. Ванда и дети, давно забытые, снова возникли передо мной и напомнили, что в прежние времена и я занимался тем же самым. Однажды, очень холодным зимним утром, когда я чувствовал себя особенно подавленным, я увидел на виа Национале истощенную, растрепанную женщину, которая тащила за собой двух детей, мальчика и девочку: дети были очень рассержены и ругались друг с другом. Мальчику на вид было лет десять, девочке — лет пять. Я долго смотрел на них. Они толкали, оскорбляли друг друга, мать кричала на них. Мать была одета в старомодное пальто, дети были в стоптанных ботинках. Я подумал: это моя семья, которая возвращается из забвения, и вдруг увидел чье-то пустующее место рядом с ними, мое место, и сказал себе, что именно эта пустота довела их до такого состояния.

Дома открыли бутылку граппы, после первой рюмки Надя и Самуил заговорили одновременно, перебивая друг друга: «Какой бар! А какой у них кот! Ну и странное место! Ничего себе ты нас привёл! Дана! Кот и куница! Глинтвейн! Артур! А какая старуха! И кот! И тот молчаливый чувак совершенно как наш, но не наш, он же явно не местный, пришёл и сидит такой! А сосед твой реально же гений! И все они там непростые! Особенно кот!»

– Как из какой-нибудь хорошей книжки все вылезли, да? – улыбнулся Тим, страшно довольный, что друзьям понравился Данин бар. – И так в этом городе всё; ладно, не всё, кое-что, фрагментами. Но здесь очень много этого «кое-чего»… А круче всех сама Дана, конечно. Вы уже поняли, что у этого бара защита от посторонних примерно такая же как у нас? Причём она его очень хитро закрыла, не от всех подряд, а то там много лет сидела бы одна и та же компания. Но нет! Кому в «Крепости» будут не рады, её и не замечают. На вывеску обращают внимание только те, кому стоит туда зайти.

В тот день я написал письмо Ванде. Она ответила мне через две недели, когда моя теперешняя жизнь опять отодвинула ее и детей на задний план, когда я справился с хандрой и отогнал от себя мрачные мысли. Письмо Ванды заставило меня нервничать. «Ты пишешь, что тебе нужно как-то восстановить отношения с детьми. Прошло уже четыре года, говоришь ты, и пора рассмотреть этот вопрос спокойно и беспристрастно. А разве осталось еще что-то, что можно рассмотреть? Разве ты не дал недвусмысленно понять, насколько тебе нужны дети, когда ушел от нас, украв нашу жизнь, когда бросил нас, потому что не вынес груза ответственности за семью? Но как бы то ни было, я прочла им твое письмо, и они решили встретиться с тобой. Хочу напомнить, на случай, если ты забыл: Сандро сейчас тринадцать лет, Анне — девять. Их терзают растерянность, тревога, страх. Не надо ухудшать их состояние». И я неохотно отправился на встречу с детьми.

– Ну это вообще нормально, – сказала Надя. – Не будь у некоторых здешних людей силы адрэле, как, интересно, они смогли бы нашу реальность своими грёзами породить?

– Теоретически, да, – согласился Тим. – Но увидеть такое своими глазами я не рассчитывал. Ух как мне повезло!

8

– И нам, – подхватил Самуил. – Я вроде опытный, а тоже раньше здесь таких людей не встречал. А может встречал, да проходил мимо. Я вообще не особо интересовался местными жителями. Книжек хороших ещё написали? Давайте сюда, спасибо, пока-пока.

– Ну это вообще нормально, – снова сказала Надя. – С местными не получается близко дружить. – И помолчав, добавила: – А может, раньше не получалось. Прошедшее время. Посмотрим, насколько оно прошедшее. Сегодня я слишком счастлива, чтобы верить себе.

Ироническое напоминание Ванды — «Сандро сейчас тринадцать лет, Анне — девять» — подготовило меня к тому, что дети окажутся не совсем такими, какими я их помнил. Но Сандро и Анна просто стали другими: я смотрел на них и не узнавал, а они смотрели на меня как на незнакомца.

– Счастлива? – обрадовался Тим. – Ну, я на это надеялся, когда вас в гости заманивал! Но не был уверен… или всё-таки был?

Я повел их в бар, заказал много вкусной еды и напитков. Попытался завязать с ними беседу, но в итоге стал говорить о себе. Они ни разу не назвали меня папой, а я, волнуясь, снова и снова произносил их имена. Я боялся, что воспоминания обо мне связаны у них только с катастрофой, случившейся в их жизни, со страданиями, которые они из-за меня перенесли. Поэтому я попытался создать у них представление о себе как о человеке солидном, с покладистым характером, с работой, которой можно будет похвастаться перед одноклассниками. По их внимательным взглядам, иногда улыбкам (Анна даже один раз весело рассмеялась) я сделал вывод, что мне удалось расположить их к себе. Я надеялся, что они начнут задавать мне вопросы, захотят, например, узнать, что им нужно будет сделать, если они захотят пойти по моим стопам. Но Сандро не сказал ничего, а Анна спросила, указывая на брата:

– Да, ты нам сделал шикарный подарок, – улыбнулся ему Самуил. – Я сейчас ужасную вещь скажу. Еретическую! По-моему, этот бар интересней всех здешних книг вместе взятых, за исключением, разве что… ладно, положим, список исключений довольно велик. Но всё равно, дорогой, это шайзтье, как твой сосед в таких случаях говорит.



— Правда, что это ты научил его завязывать шнурки?

Потом, уже лёжа под одеялом на кухонном диване в обнимку с акулой, которую ей Тим уступил, Надя подумала: это же совершенно как в детстве, дома, когда засыпаешь на кухне, только вместо акулы у меня был плюшевый крокодил. И не только сейчас! – осенило её. – Вообще всё как в детстве. Весь день! Вот почему я сегодня так счастлива, – думала Надя. – Этот город очень похож на Грас-Кан. Не с виду, а атмосферой. И даже домашние запахи доносятся иногда. Чем они, интересно, топят камины и печи, что дым такой сладкий? У нас-то понятно, ветки кустарника кан, который растёт быстрее, чем мы его рубим, главное, больше трети веток за раз у него не брать. А здесь? Надо будет спросить эту Дану. Или нет смысла спрашивать? Дело, скорее всего, не в дровах, а в здешнем пьяном, совершенно весеннем воздухе. Из-за него такой сладкий медовый дым.

Я растерялся. Я научил Сандро завязывать шнурки? Я совершенно не помнил об этом. И тут, без всякой видимой причины, я вдруг перестал удивляться, что они кажутся мне чужими, отчужденность присутствовала в наших отношениях с самого начала. Пока я жил с ними, я производил впечатление рассеянного, вечно занятого отца, которому достаточно было узнавать их в лицо, но не было нужды узнать по-настоящему. А сейчас, когда я хотел им понравиться, мне нужно было знать о них все, я смотрел на них с преувеличенным вниманием — как смотрят на чужих, — стараясь уловить все детали, чтобы узнать о них все за несколько минут. Отвечая Анне, я солгал: думаю, да, ведь я научил его очень многим вещам, наверно, научил и шнурки завязывать. Тут Сандро пробормотал: никто не завязывает шнурки так, как я. А Анна сказала: он завязывает их очень смешно, не думаю, что ты тоже их так завязываешь.

Открытие так воодушевило Надю, что ей хотелось вскочить, побежать, растолкать Самуила и Тима, сказать им: «До меня только что дошло, этот город похож на Грас-Кан!» Но не стала, конечно, потому что, во-первых, лень вылезать из-под тяжёлого тёплого одеяла, и акула отлично пригрелась на животе. А во-вторых, бессмысленно им рассказывать. Они оба родом из Лейна. Вежливо согласятся: «надо же, как интересно», – перевернутся на другой бок и уснут. Кто не вырос в Грас-Кане, не поймёт, какого рода сходство я имею в виду, – думала Надя. – Я и сама-то едва понимаю. Слишком давно уехала из Грас-Кана. Надо, что ли, съездить летом туда. И Тима с собой позвать, он там ни разу не был, а я местная, проведу. Иногда надо делать друзьям такие подарки: привозить их в Грас-Кан. Вот он обалдеет! А главное, после этого можно будет с ним про Вильнюс поговорить. Тим умный. И чуткий. Сто процентов тоже заметит сходство. При условии, что оно мне не примерещилось, а действительно есть.

И Самуила с собой позовём, – засыпая, думала Надя. – Поедем в Грас-Кан втроём, как сюда добирались. Он отличный, лучше всех в мире. А что в меня не влюблён – ну, бывает. Важно не это, а что с ним не соскучишься. Что он добрый, как южный ветер, что надёжный, как слово. Ай, да всё на свете важней не-любви.

Я заставил себя улыбнуться, придал лицу выражение такого добродушия, на какое только был способен. Я завязываю шнурки точно так же, как это делают все, если Сандро, как утверждают они с сестрой, делает это как-то особенно, значит, он еще в детстве перенял эту привычку у кого-то другого. Он уверен, озабоченно подумал я, что этот особый способ завязывания шнурков — единственная реальная связь, сохранившаяся между ним и мной, а теперь он может узнать, что ошибся. Что же мне делать?





Анна посмотрела мне прямо в глаза. У нее постоянно был смеющийся вид, вечная полуулыбка, от которой она казалась веселой, даже если это было не так. Покажи, как ты это делаешь, сказала она, и я понял, что и она, хоть и подшучивая над братом, стремилась найти в этой истории со шнурками доказательство того, что я не какой-то неизвестный господин, которого им надо считать отцом, а кто-то поважнее. «Вы хотите, чтобы я сейчас показал вам, как я завязываю шнурки?» — спросил я. Да, ответила Анна. Я расшнуровал одну туфлю, потом зашнуровал снова. Потянул шнурок за оба конца, переложил концы крест-накрест, потом продел их снизу в отверстия и энергично затянул. И взглянул на детей: оба неотрывно смотрели на мою туфлю приоткрыв рот. С некоторым раздражением я еще раз перекрестил концы шнурка, затянул, сделал петлю на одном из концов. И остановился, не зная, что делать дальше. Глаза Сандро удовлетворенно засияли. «А дальше?» — прошептала Анна. Я затянул петлю, положил поверх нее второй конец, тоже сделал на нем петлю и протянул в узел, образовавшийся под первой петлей. Вот и все, сказал я Сандро, ты так их завязываешь? Да, ответил он. Верно, сказала Анна, только вы двое так завязываете шнурки, я тоже хочу научиться.

• Что мы знаем о цивилизации ТХ-19?

Оставшееся время мы провели, завязывая и развязывая мои шнурки и шнурки Сандро, пока Анна, сидевшая перед нами на корточках на полу, не научилась завязывать их нашим способом. Она то и дело повторяла: а все-таки смешно так завязывать шнурки. В конце концов Сандро спросил: а когда ты меня этому научил? Я решил быть честным: не думаю, чтобы я тебя учил, наверно, ты научился сам, глядя, как я это делаю. И в этот момент я ощутил свою вину так сильно, как никогда раньше.

Может показаться, что всё, потому что мы тут живём. А на самом деле, не больше, чем, скажем, о том же Лейне. Или о древней культуре Хойна, на которой помешан Хатан, в смысле, уважаемый адрэле Тэко Машши, великий любитель рукописей на стекле.

Ванда потом написала мне злое письмо: по ее словам, детям я показался таким же невнимательным, как всегда, я разочаровал их. И ни намека на историю со шнурками. Наверняка Сандро и Анна ничего ей не сказали. Но я знал, что эта история снова сблизила нас, или, во всяком случае, предельно сократила расстояние, которое отделяло меня от них с тех пор, как они родились на свет. По крайней мере, так я надеялся. Тогда, в баре, я гораздо сильнее, чем раньше, почувствовал, что они — мои дети, а еще почувствовал каждой клеточкой тела свою вину за то, что так много отнял у них, причинил им столько горя, лишив уверенности в том, что они любимы. Я плакал днями и ночами, стараясь, чтобы Лидия не замечала этого. Но я не мог поверить, чтобы Сандро и Анна сказали матери, что я разочаровал их. С другой стороны, я знал, что Ванда никогда не лжет, это действительно было так — и потому решил, что солгали Сандро и Анна. Они сделали это из лучших побуждений. Они побоялись сказать, что им было хорошо со мной, чтобы не причинять ей боль: они не могли смотреть на ее страдания.

Иными словами, ни хрена о себе мы не знаем. Потому что с методами познания тут, будем честны, не очень. А с его (познания) инструментами – так и вовсе кранты. Всё, что можно сказать о ТХ-19 с полной уверенностью, – здесь жизнь иногда побеждает смерть, как у Хармса, неизвестным нам способом. И это красиво всему вопреки.



Именно тогда я стал вспоминать о своей матери, о том, как она порезала себе запястье папиной бритвой. Кровь капала на пол, и это мы, дети, не дали ей разрезать другую руку. Это воспоминание пробило брешь в стене бесчувственности, которую я выстроил вокруг себя за время детства и отрочества. Страдания моей матери, ее недовольство жизнью, гнев, а порой и ненависть к мужу, который ей достался, нахлынули на меня с такой силой, как никогда прежде. В эту брешь проникли также и страдания Ванды. И я впервые по-настоящему понял, какую рану нанес ей, а еще понял, что, пока я старался уклониться от происходящей драмы, ее страдания надорвали, изранили души наших детей. И все же они попросили научить их завязывать шнурки. «Ты завязываешь шнурки, как я? — Ты смешной, но ты научишь меня завязывать их так же, как ты?»

(На самом деле я про эту вашу; ладно, нашу ТХ-19 много могу рассказать такого, что не всякому врагу пожелаешь узнать. Собственно, поначалу был у меня такой план – рассказать читателям понятными простыми словами, с присущей мне интонацией доброго сказочника, что тут мёртвые хищные твари делают с живыми людьми, созданными, по изначальному замыслу, для радости и любви, по какой причине это стало возможно, что именно поломалось, почему уже практически нет надежды этот механизм починить. Даже если наяву не поверите – это же просто книжка, фантастика, вымысел, беллетристика, полная ерунда! – то во сне потом будете плакать от горя и от страха кричать. Но этого мне как раз и не надо – чтобы вы кричали и плакали. Даже когда пишешь на одном из лживых языков ТХ-19, не следует силой своего слова дополнительно ад утверждать.)

9

Я встретился с ними снова. Заглянул в их дом в Неаполе, в надежде устроить так, чтобы мои визиты стали постоянными. Я привез их в Рим. Повел обедать, ужинать, повел в ресторан — место, где они никогда еще не были, — а потом отвез ночевать в квартиру на виале Мадзини, которую снял специально для них, недалеко от нашей с Лидией квартиры. Я отдавал себе отчет в том, что, даже если смогу развить свой наметившийся жизненный успех, это не поможет мне искупить прошлое, и сознательно усложнил себе жизнь до такой степени, что зачастую не оставалось времени для работы. Но горе, которое они испытали, было неизгладимо, оно проявлялось в их жестах, в их голосах. Анна с первой минуты отвергла заботу Лидии, дав понять, что ненавидит ее. Сандро, после нескольких вялых попыток приспособиться к ситуации, наотрез отказался бывать в доме, где его отец живет не с его матерью, а с какой-то другой женщиной. Я должен был уделять им максимум внимания, они хотели, чтобы я каждую минуту был в их распоряжении. Работать я не мог или почти не мог, скоро из-за этого у меня начались проблемы, и, чтобы справиться с ними, мне пришлось сократить время, которое я проводил с Лидией. Наша с ней жизнь, свободная жизнь, которой мы жили до сих пор, потеряла свою прелесть из-за постоянной опасности сорвать срок контракта, незримого присутствия Ванды, капризов Сандро и Анны.

Лейн,

Первая зима

— Займись-ка лучше своими детьми, — сказала мне однажды Лидия.

–го года Этера

— А ты?

Зима наступила внезапно в самый разгар весны, потому что подул ледяной горный ветер, и продолжалась три дня. Это огромная редкость, удивительное явление, в последний раз что-то подобное было лет двести назад. То есть, по идее, многие помнят, но удивились они не меньше, чем молодёжь, которая про такое только в «Хрониках Лейна» читала. Занесённые снегом пляжи! Сугробы! Чайки гоняются за снежными хлопьями! Цветущие черешни в снегу!

— Я могу подождать.

Впрочем, района Козни, где живёт Ший Корай Аранах, это – чудо? бедствие? происшествие? – не коснулось. Козни вообще своенравный район. Ведёт себя так, словно он отдельный город, а не окраина Лейна. И небо там не зеркальное, и вместо черешен со сливами растут в основном апельсины, и погода вечно какая-нибудь своя, даже радуги в Козни трёхцветные: синий, зелёный, жёлтый, и хватит с вас. И большое пресное Белое озеро цвета топлёного молока, как альтернатива Тёмному морю, хотя справедливости ради, жители Козни как миленькие ездят на пляж, благо туда ходит трамвай. Белый, в честь озера, самый длинный из четырёх городских маршрутов «Козни – Приморский сад».

— Нет, ты не будешь меня ждать. У тебя есть работа, друзья, ты бросишь меня.

Анн Хари как раз ехал в Белом от Приморского сада и смотрел, не отрываясь, в окно, за которым снег валил такими крупными хлопьями, словно Лейну достался первый приз в лотерее, где разыгрывались общемировые запасы снегов. Температура была ощутимо выше нуля, но снега оказалось так много, что он просто не успевал растаять, всюду лежал. И вдруг – бац! – солнце жарит почти как летом, тротуары сухие, прохожие ходят в сандалиях, добро пожаловать в Козни, здесь у нас – так.

— Я уже сказала: я подожду.

Он очень любил эту окраину, так нелепо, вызывающе нарядно застроенную, словно все архитекторы, которые работали в Козни, думали, здесь не настоящая стройка, а детский конструктор, игра. Между разноцветными многоквартирными зданиями причудливых форм цвели апельсиновые сады и прятались деревянные, больше похожие на загородные дачи маленькие дома. В одном из таких домов на Тенистой улице жил ШиКоНах. Совсем дальний конец, от трамвайного кольца почти полчаса пешком. Здесь почти никто не живёт, очень уж неудобно, в соседних домах даже призраков не доищешься, и этот много лет пустовал, пока Ший Корай Аранах в него не въехал, давным-давно, почти вечность назад, когда был приезжим студентом, у которых выбор – или общежитие рядом с университетом, или отдельное жильё на окраине, в ректорате каждый год обновляется список квартир и домов, которые студентам разрешено занимать. На первых курсах все обычно хотят в общежитие, где тесно и шумно, и вечно дым коромыслом, зато весело и вокруг друзья. Но через несколько лет понимают, что в общежитие хорошо заходить в гости, а ночевать лучше дома, где никто не постучится к тебе с заманчивым предложением устроить в твоей комнате вечеринку – вот прямо сейчас, в четыре утра. ШиКоНах тоже прошёл этот путь и в начале пятого курса получил ключи от крошечного зелёного домика в Козни, наполовину из дерева, наполовину из кирпича. Два этажа, внизу кухня, наверху комната, большая веранда с навесом, вокруг – старый, как космос, и примерно такой же запущенный сад.

С тех пор многое изменилось, Ший Корай Аранах столько сделал для Лейна, что мог бы во дворце поселиться, городской совет был бы только рад. Но ему нравится жить в маленьком доме на дальней окраине Козни, и дом доволен хозяином, и сад от него в восторге, зачем куда-то переезжать. Анн Хари на его месте и сам бы отсюда не съехал. А на своём – поселился бы в Козни где-нибудь по соседству с другом, если бы не был Ловцом. Ловцу, – уверен Анн Хари, – не стоит жить в любимом районе, растить там сад и обустраивать дом, потому что уходить оттуда уже не захочется. Отложишь охоту на пару дней, на неделю, до осени, потом, чего доброго, возьмёшь отпуск на год, ну и всё, прощайся с профессией, кто не хочет уходить из милого дома в чужую реальность, тот никогда не уйдёт.

Но она была недовольна, ее жизнь постепенно становилась все более независимой, и там оставалось все меньше места для меня. Дети тоже были недовольны, недовольна была и Ванда: чем больше времени я уделял детям, пунктуально выполняя все наши с ней договоренности, тем больше новых требований она выдвигала. Например, я решил, что буду видеться с Сандро и Анной только в их доме в Неаполе, во-первых, потому, что там была их школа, там жили их друзья, во-вторых, потому, что не хотел и в дальнейшем осложнять жизнь Лидии, а в-третьих, потому, что таково было желание Ванды. Она не знала, как должна держаться со мной: как обиженная женщина или как гостеприимная хозяйка. Если я чем-то вызывал ее раздражение, она отвечала грубостью, вынуждая меня уйти. Если же я выказывал покорность, позволяла остаться; когда я садился работать, говорила детям, чтобы не мешали; и с какого-то момента, накрывая на стол к обеду и к ужину, начала ставить для меня тарелку и класть прибор.

Может показаться, что Анн Хари – странный, этакий эксцентричный аскет. Но именно в этом вопросе он похож на большинство Ловцов. Многие из них живут – не то чтобы плохо, но далеко не так распрекрасно, как могли бы устроиться. Чаще всего арендуют небольшую квартиру где-нибудь в шумном центре, или снимают номер в гостинице, у кого-то просто комната в родительском доме, или у близких друзей. Анн Хари предпочитает отели, причём даже там не засиживается, как почувствует, что привык и прижился, тут же переезжает в другой. Но уходить из Лейна в ТХ-19 ему всё равно с каждым разом трудней. Потому что здесь, дома – любовь и радость. А там – всего лишь азарт и долг. Знать бы ещё, – думал он, пока трамвай неторопливо ехал к конечной, Белому Козни-кольцу, – что за долг, откуда он взялся, зачем я себе его выдумал?

Отвечал себе: «Знаю. Не выдумал», – но упорно игнорировал этот ответ. Потому что знать его тяжело, легче продолжать неуверенно думать: «Я уже будь здоров поработал. На десяток хороших Ловцов хватило бы книг, которые я принёс. А сколько сам перевёл! Давным-давно мог бы остановиться. И хочу – хотел бы всем сердцем, если бы не этот мне самому непонятный (понятный! понятный!) долг».

Да и чёрт с ним, – думал он, пока шёл, на ходу снимая пальто и свитер, по улице Дальней, где между булыжниками тротуаров пробивается сизая тень-трава, – прямо сейчас-то я счастлив. Всё остальное – абстрактные размышления, на самом деле кроме этого счастья нет ни черта.

Вскоре встречаться с Сандро и Анной у Ванды мне стало удобнее, чем отвозить их в Рим — в том числе и потому, что так оставалось больше времени для работы. Однажды, когда Лидия на неделю уехала по делам, я уступил настойчивым просьбам Сандро и Анны и приехал к ним в Неаполь. И в итоге остался у них не на одну ночь, а на всю неделю. В один из вечеров у нас с Вандой случился долгий разговор о том, как мы познакомились двадцать лет назад. Мы улеглись на нашу старую супружескую постель, правда, на некотором расстоянии друг от друга, и, разговаривая о прежних временах, не заметили, как заснули. Когда я снова увиделся с Лидией, то рассказал ей об этом. В тот период меня настораживало, что она так увлечена работой, что вокруг нее царит мир и спокойствие, что она так безропотно мирится с трудной ситуацией, в которой оказалась из-за меня. Она всегда была приветлива, не ворчала, когда мои дети или жена — мы с Вандой официально так и не расстались, хотя в те годы в Италии уже был разрешен развод, — нарушали покой нашей личной жизни своими бесконечно долгими телефонными звонками. Лидия не предъявляла претензий, не делала замечаний и напрягалась, только когда я в очередной раз начинал жаловаться на ее бесконечные деловые поездки. Это вызывало у меня подозрения, что она больше не дорожит мной, не дорожит нашими отношениями. Рассказывая ей о том вечере у Ванды, я надеялся, что она рассердится, начнет кричать, заплачет. Но она ничего не сказала, только сильно побледнела. А затем, без споров и объяснений, уехала из дома, который мы снимали, и вернулась в свою однокомнатную квартиру. На мои упреки и мольбы она отвечала только: мне нужно мое личное пространство, так же как оно нужно тебе.

– В городе третий день зима, – сказал он другу, который вышел к калитке его встречать. – Снег не успевает растаять, сугробы всюду лежат.

Какое-то время я жил один, но мне было грустно. И я уехал в Неаполь, к детям, к жене, сначала на неделю, потом на две, потом на три. Но я не мог без Лидии. Долгие месяцы я названивал ей как одержимый, стараясь, однако, чтобы дети и Ванда не застали меня за этим. Лидия сразу брала трубку, ласково говорила со мной, но, когда я говорил, что мне необходимо ее видеть, обрывала разговор, не попрощавшись. Она прекратила всякие контакты со мной, лишь когда я, измученный тоской по ней, но боясь разрушить только что восстановившиеся отношения с Вандой и детьми, предложил ей встречаться тайно, без взаимных обязательств, не стесняя свободы друг друга, просто ради удовольствия иногда быть вместе. Это было тяжелое время. Чтобы заглушить боль, я с головой окунулся в работу над популярной телепередачей и вскоре стал зарабатывать столько, что смог перевезти семью в Рим.

– Я вчера ездил смотреть, – кивнул ШиКоНах. – Но из трамвая так и не вышел. Сам дурак! Поленился пальто и тёплую обувь в кладовке искать. Посмотрел на эти сугробы, подумал – да ну их на хрен, я в летних сандалиях! – сделал круг на кольце и поехал назад.

Анн Хари понимающе ухмыльнулся, – дескать, типичный ты, лентяй и растяпа, изнеженный житель Козни, что с тебя взять – прошёл через сад, где цвели апельсины, и только уже на пороге дома понял, что друг всё это время говорил с ним по-русски. Выучил, значит, потусторонний язык. Выполнил просьбу. Зараза такая. Твою же мать.

10

– Зараза такая, – сказал он по-русски, благо наконец-то стало можно ругаться вслух. – Ты это нарочно?

– Что – нарочно? – удивилась зараза.

– Выбрал самый тяжёлый для меня язык.

Не могу с точностью сказать, когда я начал бояться Ванду. Впрочем, я никогда не говорил себе об этом прямо — «я боюсь Ванду», и сейчас я впервые пытаюсь придать этому чувству грамматическую и синтаксическую форму. Но это трудно. Даже глагол, который я использовал, — «бояться» — кажется мне неподходящим. Я выбрал его за удобство, но спектр его значений недостаточно широк, и многое остается за рамками. Как бы то ни было, но, говоря упрощенно, дело обстоит так: с 1980 года и по сей день я живу с женщиной, которая, при своем маленьком росте и чрезмерной худобе (а в последнее время еще и с хрупкими костями), умеет затыкать мне рот, отнимать силы и превращать в труса.

– Так предупреждать надо было. Ты сказал, сойдёт любой из основных языков ТХ-19. А на русском моя любимая книга написана, всегда хотел в оригинале её прочитать.

– Любимая книга?

Думаю, все произошло постепенно. Ванда приняла меня обратно, но без кроткой радости, свойственной первым двенадцати годам нашего брака, а с болью и надрывом, причем это сопровождалось безудержным самовосхвалением. Она постоянно говорила о работе, которую проделала над собой, о том, как она преодолела все возможные табу, о своей решимости стать женщиной в полном смысле этого слова. Так начался долгий период, когда мне казалось, что ей не удается восстановить душевное равновесие. Она была истощена, руки и глаза были в постоянном движении, она много курила. Она не хотела, чтобы мы вернулись к тем отношениям, которые были у нас до катастрофы, не хотела стать такой, как раньше. И заставляла меня ежедневно выслушивать лекцию о том, какая она молодая, красивая, элегантная, свободная — в общем, во всех отношениях превосходит девчонку, ради которой я ее бросил.

– Ну да. Название вылетело из головы, давно читал. Лет десять назад, может больше. Теперь жду когда Та Ола вернётся, спрошу у него. Это он принёс ту книгу в Сэњ∆э. И даже, кажется, сам перевёл… О, а может, ты знаешь? Книга состоит из коротких рассказов, все про путешествия и поездки по разным городам.

– Не знаю, – неохотно признался Анн Хари. – Я чужие находки читаю только если надо помочь с переводом. Остальное не успеваю, откладываю на потом.

– Ладно, неважно. Та Ола вернётся, возьму у него оригинал. Сам перечитаю и тебе обязательно дам.

Я был растерян. Наверно, пытался объяснить ей, что мне будет достаточно внимания и заботы, какими она окружала меня в прошлом, и ей не нужно вкладывать столько усилий во все, что она делает. Но вскоре я заметил, что при малейшем проявлении недовольства с моей стороны она застывает от напряжения. Я предположил тогда, что она, упоенная своей победой, забыла о пережитом, — и она действительно забыла, но иначе, чем я думал. Она не попрекала меня тем, что я ей сделал, не напоминала об унижениях и оскорблениях. Но боль, пережитая в те годы, не хотела покидать ее, а лишь искала другие средства выражения. Ванда продолжала страдать, и ее страдание превратилось в непримиримость. Она страдала и раздражалась, страдала и становилась враждебной, страдала и переходила на презрительный тон, страдала и становилась непреклонной. Каждый день нашей новой жизни становился для нее решающим испытанием, в ходе которого она должна была показать мне: я уже не та безответная домохозяйка, какой была раньше, не хочешь делать то, что я говорю, — пошел вон.

– Думаешь, надо?

– Уверен, что да. Я люблю книги из ТХ-19 и прочитал их гору, но ничего подобного до сих пор не встречал. Там главное – атмосфера. Не «что происходит», а «как». Пока я читал, мне казалось, эта книга не про людей ТХ-19, а про нас. Я сам в юности примерно так же мотался по свету, один и с друзьями, по делу и просто так, всё равно куда, потому что весь мир прекрасен, хочется самому всё увидеть, потрогать и обонять. И по дороге с нами тоже случались весёлые, страшные и просто дурацкие чудеса. Я читал и думал – ну надо же, они там в ТХ-19, оказывается, точно такие как мы!

– Это всё-таки вряд ли, – сухо сказал Анн Хари.

Я обнаружил, что недомогание Ванды угнетает меня. Если в свое время ее боль отозвалась во мне не сразу, то теперь, когда с ней случилось новое несчастье, я в полной мере ощутил его тяжесть. Исполненный чувства вины, я сумел постепенно взять под контроль это недомогание. Каждый день я осыпал ее комплиментами, терпеливо выслушивал ее бесконечные рассуждения о том, какая она умная, какие у нее радикальные политические взгляды, какая она страстная в постели, как она уверена в себе. Этот метод дал хорошие результаты. Она перестала швыряться цитатами, забыла о радикализме, о сексе и снова начала хоть как-то ухаживать за собой. Но по-прежнему мрачнела, стоило мне выразить малейшее несогласие с ней. В таких случаях ей казалось, что я недоволен, а этой мысли она не могла перенести: сразу бледнела, трясущимися руками закуривала сигарету, почти непрерывно делая короткие затяжки, и начинала отчаянно, иногда вопреки здравому смыслу, отстаивать свои позиции. И успокаивалась, только когда я соглашался с ней. После этого у нее резко менялось настроение: она становилась неестественно веселой и услужливой. Вскоре я понял, что если в прежние годы она легко соглашалась с тем, что я говорил, и это единодушие успокаивало ее, то теперь она успокаивалась, только если я соглашался с ней. А если не соглашался, она, видимо, считала это симптомом надвигающегося кризиса в наших отношениях, пугалась, собственный испуг приводил ее в бешенство, и ей уже хотелось самой все разрушить. Я приучился не высказывать собственное мнение, когда она излагала свои взгляды, и не делиться с ней моими, всегда быть добродушным и сговорчивым.

– Да я в курсе. Собственно, поэтому так удивлён. У меня впервые в жизни возникло ощущение настоящей душевной близости и родства с персонажами книги ТХ-19. И теперь я хочу узнать, как там было в оригинале. Переводчик передал настоящую атмосферу, или создал её сам? Ты знаешь, так иногда бывает…

– Знаю, – согласился Анн Хари. – Скорее часто, чем иногда. И это к лучшему. А то было бы чересчур тяжело читать. Авторский текст перевирать нельзя, но атмосфера-то создаётся порядком слов, интонацией, ритмом. Я сам всегда нарочно слегка её изменяю. Чтобы читателей не раздавила тяжесть оригинала. Это, знаешь, как ребёнка в тёмном парке обнять – заранее, не дожидаясь, пока испугается. Зачем ему этот опыт глупого страха? Пусть лучше побыстрее войдёт во вкус и полюбит гулять по ночам.

Все это произошло приблизительно в первые два года после нашего примирения. Годы были нелегкие. Затем к Ванде вернулось душевное равновесие, она захотела работать, притом что я зарабатывал достаточно много, и устроилась в юридическую фирму. Хотя она становилась все более худой и изможденной, энергии у нее только прибавилось, она успевала заниматься домом, заботиться обо мне и о детях. А я старался вести себя правильно. Рассеянно слушал ее рассказы о дрязгах на работе, молча наблюдал, как она отчитывает уборщицу, соблюдал строгий распорядок нашей домашней жизни. Каждый раз, когда мне надо было выйти в свет, я просил ее сопровождать меня, и она охотно соглашалась, разглядывала обстановку и гостей, а вернувшись, разбирала всех по косточкам, критиковала мужчин-знаменитостей за тщеславие, женщин, которые заигрывали со мной, — за жеманные голоса, поддельную красоту, хвастливую болтовню, и остроумно высмеивала тех и других, чтобы развлечь меня.

– Отлично ты по-русски болтаешь, – заметил ШиКоНах, пропуская его на веранду. – А говоришь, тяжёлый язык. В чём заключается тяжесть? Чего ты ругался? Просто для удовольствия?

– Ну, обругать тебя вслух я и правда давно мечтал, – признался Анн Хари. – Буквально с первого дня знакомства. Невыносимо было столько лет тебя не ругать! А тяжёлый язык не в том смысле, что я говорю на нём плохо, или чего-то не понимаю. Учат-то всех всему одинаково, закладывают в сознание не просто слова и правила, а полноценный опыт носителя языка. Просто от языков славянской группы у меня быстро портится настроение. Сам себе становлюсь не рад. Но у остальных Ловцов всё нормально. То есть дело в каких-то моих тараканах, а не в самих языках. Ну ничего не поделаешь, у каждого свой заскок. Я поэтому со славянскими никогда не работаю, хотя много теряю, интересных книг в этом секторе дофига… Ладно, неважно. Просто я почему-то сразу подумал, ты выбрал русский язык специально, чтобы мне насолить. Хотя на самом деле я тебе никогда не рассказывал, что есть такая проблема. Зачем тебе мои профессиональные заморочки, ты не Ловец. Удивительно, с чего я вдруг взял, что ты знаешь…

Единственным вопросом, по которому я все же несколько раз осмелился высказать свое мнение, было воспитание детей. Мне не нравилось, что она навязывает им прямо-таки аскетический образ жизни: не тратить лишнее, почти не смотреть телевизор, редко слушать музыку, редко проводить вечера вне дома, много заниматься. Я ловил на себе укоризненные взгляды Сандро и Анны, которые без слов призывали меня вмешаться и употребить свою отцовскую власть. А поскольку я считал, что вернулся в семью из любви к ним, то вначале сказал себе: вмешайся, покажи, что ты отец, ты не можешь промолчать. И я стал вмешиваться, особенно в тех случаях, когда они делали что-то не так, и она заставляла их выслушивать длинную нотацию: она не повышала голос, а загоняла их в капкан своей неумолимой логики. Я не мог удержаться и, минуту выждав, осторожно высказывал свое мнение. Ванда не перебивала меня, она замолкала, а лица детей прояснялись, Анна украдкой поглядывала на меня с благодарностью. Но через несколько секунд Ванда, как если бы она не заметила моего вмешательства или как если бы я сказал какую-то чушь, с которой даже не стоит спорить, принималась отчитывать их еще жестче, время от времени спрашивая: скажите честно, вы согласны со мной или нет?

– Нет, – возразил ШиКоНах. – Удивительно тут другое. Что ты решил, будто я нарочно выбрал для наших разговоров язык, от которого у тебя портится настроение. Откуда вообще взялась такая причудливая концепция? За кого ты все эти годы меня принимал?

– Слушай, не знаю, – честно сказал Анн Хари. – Прости. Вот только сейчас сам понял, как это дико. Как будто мы с тобой это не мы, а какие-то посторонние люди из ТХ-19, которые любят мучить друг друга просто так, потому что могут, хотя бы по мелочам. Это называется «профдеформация». Смешное слово. Но точное. Когда опыт так сильно тебя искажает, что разрушает самую суть, надо уходить из профессии. Я как раз по дороге думал, что пора мне в отставку. И уже очень хочется. Но пока не могу.

Однажды, правда, она разозлилась и сказала мне ледяным тоном:

ШиКоНах обнял его, силой усадил в старое кресло и, как ребёнка, погладил по голове. Сказал:

– Ладно тебе. Раз не можешь, значит пока не пора. Ты мне лучше скажи, от чего у тебя настроение поднимается? Для равновесия. Потому что ты мне задолжал сказку на ночь. И рассказывать её придётся по-русски. Сам виноват, что не сказал человеческим голосом про славянскую группу. Учить какой-нибудь новый язык – ещё два сеанса, как минимум. Скорее три. С перерывами! Не хочу. Ну его к лешему. Я и так слишком долго ждал.

— Кто будет говорить: ты или я?

– От тебя оно вполне поднимается, – почти невольно улыбнулся Анн Хари. – От самого возмутительного факта твоего ещё более возмутительного бытия. Так что может всё будет нормально. Главное, не предлагай мне вина. Такие сказки только на трезвую голову можно рассказывать. Сам поймёшь, почему.

— Ты.

– Да я вообще не особо гостеприимный хозяин. Грайти с утра остался, подогрею, и хватит с тебя, – ухмыльнулся ШиКоНах. И тут же добавил: – Вот чем прекрасны потусторонние языки! Можно вслух говорить о себе и других разные абсурдные вещи. Хороший способ шутить.

— Тогда выйди, пожалуйста, и дай мне побеседовать с моими детьми.

– Именно! Рад, что ты оценил. Я давно тебе говорил, что потусторонние языки – отличная штука. Но ты наотрез отказывался их учить.

Я повиновался, дети были разочарованы. После этого она несколько часов дулась на меня, а затем разразилась настоящая ссора.

– Ну слушай. Чего только не бывает. Раз в жизни даже я могу оказаться неправ.

— Я что, плохая мать?

– Раз в жизни! – с чувством повторил Анн Хари. – Раз в жизни! Вот же зараза самодовольная. Гад и засранец. Нет слов.

– А это что, не слова сейчас были? – невозмутимо спросил ШиКоНах и удалился на кухню. Крикнул оттуда: – Ты счастливчик! Кроме остывшего грайти у меня остались прекрасные чёрствые корки от позавчерашнего пирога!

— Я этого не говорю.



– Я в Грас-Кане допился до прошлой жизни. То ли действительно вспомнил, то ли просто примстилось, сам никак не пойму, – сказал Анн Хари после того, как они выпили грайти, сварили кофе и тоже выпили – со свежайшим, явно специально испечённым к его приходу сливовым пирогом.

— Хочешь, чтобы они выросли такими, как Лидия?

То есть откладывать исповедь было уже совсем некуда, больше не отговоришься, что невозможно рассказывать серьёзные вещи с набитым ртом.

– Ну так это вполне обычное дело, – заверил его ШиКоНах. – Многие помнят свою прошлую жизнь. Одни с раннего детства, другие уже взрослыми вспоминают. Конечно не каждый второй, а примерно один из нескольких сотен. Но согласись, в сумме ничего так число.

— При чем тут Лидия?

– Наверное. Я не знаю. Мне всё равно, что там помнят другие. Может, у них крепкая психика, или прошлая жизнь была похожа на нынешнюю. Или им тоже трудно, но это мне ничем не поможет. С собой-то каждый справляется сам. Я пока не особо справляюсь. На нетвёрдую троечку. Говорю себе, что просто спьяну приснилось, полная ерунда. С этой концепцией жить легко и приятно. Но…

— Она твой идеал, разве нет?

– Но при этом ты знаешь, что на самом деле не приснилось, а вспомнил?

— Перестань.

– Не то чтобы именно знаю, хотя… Ну, наверное да.

– На твоём месте я бы особо не парился, – сочувственно сказал ему друг. – Жизнь – это то, что происходит с сознанием. В этом смысле нет разницы между снами и тем, что случается наяву.

— Если хочешь, чтобы они выросли такими, как Лидия, убирайтесь все трое к ней, я с вами больше дела не имею.

– Да, наверное. Теоретически. А на практике всё-таки есть. Мне, понимаешь, приснилась – ладно, предположим, что вспомнилась – совсем хреновая жизнь. И не где-нибудь, а в ТХ-19. Сколько раз там бывал, неизменно думал: какое же счастье, что я здесь не родился. А оказалось, родился. Спасибо, конечно, что когда-то давно, а не прямо сейчас. Жизнь получилась короткая и бессмысленная, как у всех там. Но при этом я, то есть, он… Короче, тот нелепый, несчастный, глупый, злой, потерянный человек, которым я был, или всё-таки не был, придумал Грас-Кан. Грезил им с детства. Он мне снился. И за окном мерещился иногда. Город-счастье. Вечный праздник, где всегда хорошо. Проснувшись, я записывал всё, что помнил, но этого было слишком мало, я начал сам сочинять. Придумывал, как там всё устроено. Рисовал его улицы и дома. Даже поступил в художественное училище, специально, чтобы научиться хорошо рисовать мой волшебный город, само по себе рисование меня совершенно не интересовало, как и все остальные занятия и дела. Причём, понимаешь. Обычно в ТХ-19 люди, повзрослев, выбрасывают детские фантазии из головы. А я – наоборот, хотел свой Грас-Кан всё сильнее. Даже если мне там оказаться не светит, чтобы он хоть где-нибудь по-настоящему был. Но его нигде не было. Я ненавидел весь мир за то, что в нём нет моего Грас-Кана. И себя – за то что родился не там… Вот примерно на этом месте мне надо бы выпить водки. Залпом, стакан. Упасть под стол и заплакать. Но ты мне, пожалуйста, не давай.

– Так вот оно что, – присвистнул Ший Корай Аранах. – Я в шоке, конечно. Но при этом совершенно не удивлён. И готов спорить, что это твоя настоящая память, а не сон, не фантазия. Чувствую, что это так.

Я промолчал: не хотел, чтобы она начала кричать, плакать и опять сорвалась. Она все еще страдала, не переставала страдать. Я стал делать вид, что не слышу, когда она начинала мучить детей своими вопросами, на которые требовала вразумительных и искренних ответов. Теперь Сандро и Анна смотрели на меня не с надеждой, а с недоверием. Наверно, сначала они удивлялись: что это за человек, о чем он думает, когда он, наконец, заступится за нас, скажет: хватит, оставь их в покое! Теперь они уже не удивляются. Быть может, они, как и я, поняли, что такова цена спокойствия в доме. Переломить ситуацию я мог бы только одним способом: если бы на слова, всегда готовые слететь у Ванды с языка («либо ты каждую минуту будешь мне подтверждать, что принимаешь меня, какая есть, без всяких условий, либо выметайся, дверь открыта»), решился бы ответить: «Можешь визжать сколько угодно, можешь покончить с собой вместе с детьми, я больше не хочу с тобой жить, я ухожу». Но я не решился так сделать. Один раз пробовал — не вышло.

– Папа говорил, я в раннем детстве часто плакал от счастья. На вопрос: «Что болит? Тебе плохо?» – отвечал: «Чересчур хорошо». Я сам не помню; неважно. Раз он говорил, значит было именно так. Чем не косвенное доказательство. Хотя я всё равно не уверен. Потому что не хочу быть уверен. Наоборот, хочу твёрдо знать, что это просто моя фантазия, помноженная на манию величия и опыт работы в ТХ-19. И на третий ящик вина.

– Но почему? По-моему, здорово о себе такое узнать. Не представляю, что может быть круче, чем сделать вклад в овеществление новой реальности. Я бы на твоём месте от радости прыгал до потолка.

– Ну если только сам факт узнать, без подробностей, то круто, наверное. А с подробностями – беда. Я был… я приснился себе очень жалким. Бесталанным художником, горьким пьяницей, злым неудачником, который мстил за свою паскудную жизнь всем, до кого дотягивался. Слабым. Тем, кто был ко мне привязан. Всех своих женщин мучил и унижал. Правда, не получал от этого ни малейшего удовольствия. Но продолжал в том же духе – ну, как бы назло себе, в наказание. Раз не родился в прекрасном Грас-Кане, будь дерьмом, чем хуже, тем лучше… Господи, я что, правда рассказываю всё это тебе?

Так прошли годы, мы превратились в зажиточную, респектабельную семью. Я заработал немного денег. Ванда, верная своей привычке к жесткой экономии, сумела отложить некоторую сумму, и мы купили дом на берегу Тибра. Сандро окончил университет, Анна тоже. Получив диплом, они долго не могли найти работу, а сейчас то и дело теряют ее и приходят к нам за деньгами, жизнь у них не налажена. У Сандро рождаются дети от всех женщин, которых он любит, сейчас их у него четверо, ради детей он жертвует всем, он считает, что это единственное, чем следует дорожить. Анна решила, что у нее не будет детей: по ее мнению, производить потомство — дикий обычай, который остался у людей с тех пор, как они были животными. Если Сандро или Анне что-то нужно от нас (а их просьбы иногда бывают нелепыми), они никогда не обращаются с этим ко мне, потому что знают, у кого власть в нашей семье. Они видели, как я блуждаю по дому, словно безобидный, почти безгласный дух. Так и было. Моя жизнь обошла их стороной. В семье я был человеком-тенью, я всегда молчал, даже когда Ванда весело праздновала мои дни рождения, принимала моих друзей, моих родственников. Ссор между нами больше не происходило. В любых обстоятельствах, на людях или дома, я молчал или кивал с рассеянным видом, а она говорила со мной ироничным, притворно ласковым тоном, в котором чувствовалась скрытая угроза.

– Рассказываешь, – подтвердил ШиКоНах. – И правильно делаешь. Ещё не хватало, чтобы ты и дальше в одиночку терпел. Эй, ты чего? Это было в другой, прошлой жизни. Больше нет того чувака, который маялся дурью, мучил себя и других. Он давным-давно умер. А ты родился в Грас-Кане. Из чего, кстати, следует, что по самому большому счёту, он правильно жил.

– В конце концов он… я принёс себя в жертву, – вымученно улыбнулся Анн Хари. – Умер, вернее, покончил с собой как бы в обмен на Грас-Кан. Чтобы чудесный город однажды где-нибудь появился. Спьяну, конечно, на трезвую голову не решился бы. Я… он был не то чтобы большим храбрецом. Но допившись до полной утраты рассудка, придумал такой обмен. По-моему, это самый неправдоподобный момент в истории. Превращает её в глупый сон. Всё-таки человеческая жизнь это слишком мало, чтобы получить за неё аж целый Грас-Кан.

Да, ирония, а порой и сарказм. И нежности быстро сменялись оскорблениями. Если я скажу что-нибудь некстати или не успею вовремя отвести глаза, меня осаживают резким замечанием, и что-то внутри меня бежит прятаться. Что же касается моих достоинств, моих достижений, то Ванда часто давала понять мне, моим детям, помощницам по дому, друзьям, гостям, что я хороший человек, хороший товарищ и что в юности я был очень талантливым. Но она никогда не восхищалась моей работой, моими успехами, а если иногда и упоминала о них со сдержанным одобрением, то только для того, чтобы подчеркнуть, что именно они обеспечили нам некоторый уровень благосостояния.

– Тем не менее, жизнь – единственное, что есть у человека. Поэтому ценность её велика. Тем более, в ТХ-19, где смерть, говорят, так мучительна, что не каждое сознание может после неё уцелеть.

– Не знаю, – вздохнул Анн Хари. – Наверное. По всему выходит, ты прав. К тому же, я не один такой молодец. На сегодняшний день нас одиннадцать. Хотел бы я знать про всех! Интересно, у них теперь тоже всё хорошо? Я имею в виду, они тоже потом родились в Грас-Кане? И прожили там счастливую долгую жизнь? Или живут вот прямо сейчас? И ни черта не помнят? Или помнят, но никому не рассказывают, как я сам не рассказывал? Хотя тебе-то уже рассказал.

Однажды, лет пятнадцать назад — это было летом, на отдыхе, мы прогуливались на берегу моря, она вдруг сказала мне не своим обычным тоном, а серьезно:

– Есть теория Большой Справедливости, – сказал Ший Корай Аранах. – Как подавляющее большинство старинных философских теорий, ни доказать, ни опровергнуть её нельзя. На всякий случай вслух её не высказывают, только читают и переписывают с обязательной ссылкой на оригинал. Но слушай, если уж кто-то однажды её записал, значит ложью она не является.

– А то бы создатель теории просто не смог довести свои записи до конца, – подхватил Анн Хари.

— Я уже ничего не помню о нас.

– Вот именно. Но всё равно я рад, что теперь имею возможность пересказать её на потустороннем языке. Так вот, согласно теории Большой Справедливости, каждое существо, намеренно или даже невольно сделавшее вклад в овеществление новой реальности, при наличии соответствующего стремления может родиться там. А понравится ему, или нет, то разговор отдельный. Смотря во что делал вклад.

– Ну, это честно, – оживился Анн Хари. – Вселенная – молодец.

Набравшись храбрости, я спросил:

– Да, – подтвердил ШиКоНах. – Чем больше узнаёшь о тайном устройстве жизни, тем сильней ощущение, что с Вселенной нам скорей повезло. – И помолчав, добавил: – Хороший у тебя Грас-Кан получился. То есть у всех вас.

– Это факт, – улыбнулся Анн Хари. – Хочешь, осенью съездим туда?

— О нас в какой период?

– Хочу. А почему именно осенью?

– Потому что осенью там невероятно красиво. И это всегда непредсказуемая, неповторимая красота. Деревья в Грас-Кане и его окрестностях каждый год сами решают заново, какого цвета у них будет листва. Наймём твоих лётчиков. И на подлёте увидим сверху наши радужные леса. Не факт, что после этого зрелища выживем… вот на нашем языке я бы так ни за что не сказал! А ведь это часть правды о красоте осеннего мира и об остроте нашего восприятия, хотя мы, конечно, не собираемся умирать.

— С того момента, как мы познакомились, до сегодняшнего дня и до самой моей смерти.

– Потусторонние языки здорово расширяют возможности, – согласился Ший Корай Аранах. – Я попробовал, мне понравилось. А всё-таки, знаешь, лучше обходиться без них. Правда – клей бытия, а ложь его разрушает. Ясно, что от нашей с тобой болтовни ничего не разрушится, не тот масштаб. Но всегда следует осознавать, в какой процесс ты делаешь вклад.

– Сам часто об этом думаю. Скорее всего, ты прав. Поэтому Ловцы, за редким исключением, дома на потусторонних языках не говорят. Только новички, пока учатся. Но сам теперь понимаешь, свою историю я только на лживом чужом языке мог тебе рассказать. Она мне не нравится. И при этом слишком похожа на правду. Не хочу её дополнительно утверждать.

Я не решился возразить, даже не пошутил насчет этого поразительного скачка во времени. На мое счастье, я вдруг заметил в воде что-то блестящее: это была монетка в сто лир. Я достал ее и дал Ванде, чтобы доставить ей удовольствие. Ванда внимательно рассмотрела ее и бросила в море.

– Да, понимаю. Мне тоже так легче. На родном языке было бы слишком больно слушать. А так нормально, как будто ты просто книжку мне вслух читал… Знаешь что? Не надо тебе сегодня возвращаться в отель. Оставайся. Погости у меня несколько дней.

– Спасибо, – сказал Анн Хари. – Я бы наверное сам напросился, если бы ты не предложил.

11

– В Белом вода уже градусов двадцать, – сказал ШиКоНах. – Вполне можно купаться, особенно если взять с собой тёплый банный халат. Ужинать будем в Ба Бери-Гали, я помню, они тебе нравятся; если хочешь, можно совсем без вина. И самое главное: я страшную гору сухих веток в саду собрал.

– То есть, ночью будем палить костёр?

Я часто вспоминаю эти ее слова, иногда они не говорят мне ни о чем, иногда обо всем. Мы оба, и я, и она, владеем искусством умолчания. После той давней драмы мы поняли одну вещь: для того чтобы жить вместе, мы должны высказывать друг другу гораздо меньше того, о чем молчим. И это помогло. Когда Ванда что-то говорит или делает, это, как правило, сигнал о том, что она чего-то недоговаривает. А моя привычка все время соглашаться с ней скрывает тот факт, что уже десятки лет не существует ничего, абсолютно ничего, что вызывало бы у нас с ней одинаковые чувства. В 1975 году, во время одной из наших ссор, когда мы были друг с другом откровенны до жестокости, она крикнула мне: так вот зачем ты распилил обручальное кольцо, ты хотел избавиться от меня! А поскольку я, почти безотчетно, кивнул — в тот момент я совершенно не контролировал себя, — Ванда сняла свое кольцо с пальца и отшвырнула его. Золотой ободок ударился о стену, отскочил от плиты, упал на пол и, как живой, убежал под шкаф. Пять лет спустя, когда Ванда решила, что я окончательно вернулся к ней, кольцо снова появилось у нее на пальце. Это означало: я снова чувствую, что связана с тобой, а ты? У этого немого вопроса была какая-то новая, повелительная интонация, он требовал незамедлительного ответа, либо безмолвного, либо оглушительно громкого. Несколько дней я держался, но видел, что она вертит кольцо на пальце и это движение становится все более нервозным. Она демонстрировала свою верность главным образом для того, чтобы прощупать мои намерения. Я пошел к ювелиру и вернулся с кольцом на пальце: на внутренней стороне кольца была выгравирована дата нашего примирения. Она ничего не сказала, я тоже. Но, несмотря на кольцо, я почти сразу — через три месяца — после возвращения домой завел любовницу и продолжал изменять Ванде и в дальнейшем. Это прекратилось только недавно, пару лет назад.

– Вот именно. Я их нарочно не жёг, ждал тебя.

– Я сейчас заплачу, – улыбнулся Анн Хари. – Как в детстве. Потому что чересчур хорошо.

– А всё остальное расскажешь, когда сам захочешь, – заключил Ший Корай Аранах.

Не могу точно назвать мотивы, по которым я так поступал. Захватывающий ритуал соблазнения, сексуальное любопытство, впечатление (обманчивое), что с каждой новой интрижкой ко мне возвращается утраченный творческий потенциал, — все это, конечно, сыграло определенную роль. Однако есть и другое, менее очевидное, но более точное объяснение: я хотел доказать самому себе, что, восстановив прежние супружеские отношения, вернувшись в семью, снова надев обручальное кольцо, я все же был свободен, меня больше не связывали никакие реальные обязательства.

– Вот же зараза, – почти беззвучно сказал Анн Хари. – Всё остальное ему подавай.

* * *

В предрассветных сумерках, лёжа в траве у догорающего костра, потому что сил сидеть уже не осталось, а идти сейчас в дом и валиться в кровать ищи дурака, Анн Хари сказал, на всякий случай снова по-русски, потому что сам пока представлял очень смутно, какие слова сорвутся с его языка:

Однако во всех этих приключениях я никогда не забывал об осторожности. Всякий раз, встретив благосклонную даму, я в удобный момент говорил ей: я хочу тебя, но, чтобы стать и остаться друзьями, давай договоримся: я женат, однажды я уже причинил своей жене и детям безмерные страдания и не потерплю, чтобы они опять страдали; поэтому все, что мы можем дать друг другу, — это удовольствие, но только на короткое время и без огласки. Если тебе это подходит — чудесно, если нет, то нет. И ни одна не прогнала меня. Это было новое, особенное время: по тогдашним взглядам, женщины, и незамужние и замужние, должны были быть так же свободны в своем сексуальном поведении, как и мужчины. Девушки казались себе старомодными, если уступали не сразу, замужние дамы, имевшие детей, считали прелюбодеяние простительным грехом или, проще говоря, страшилкой, которую придумали мужчины, чтобы закабалить женщин. Поэтому они удовлетворяли свое желание, не дожидаясь какой-то там любви, а мое предупреждение выслушивали с улыбкой, словно это был пикантный анекдот. И начиналось новое приключение. Только в очень редких случаях мне казалось, что я теряю голову, и меня охватывал страх, что все повторится снова. Это случалось, когда моя любовница первой говорила: все, хватит. В таких случаях открывалась рана, нанесенная Лидией, и в течение нескольких недель или нескольких месяцев я думал, что не переживу разрыва.

– Нет ничего «остального». Только сон, который мне часто снится, полная ерунда. Один и тот же, с упорством, достойным лучшего применения. Особенно когда выпью. Но и на трезвую голову иногда.

– Он тебе начал сниться после того, как ты пропал и вернулся, – не спросил, а с утвердительной интонацией произнёс Ший Корай Аранах.

Но я выжил, более того: именно воспоминание о Лидии спасло меня от новых страданий. Меня не погубила любовь к другой женщине, потому что Лидия всегда была со мной. Еще и сейчас мысль о ней вызывает у меня волнение. За все эти годы я постоянно искал возможность встретиться с ней. Я внимательно следил за перипетиями ее жизни. Она еще преподает в университете, но скоро уйдет на пенсию. Пишет статьи в газетах, очень востребована как специалист по экономике, особенно в последние годы, когда повсюду так обострились проблемы безработицы и нищеты. Тридцать лет назад вышла замуж за известного писателя, из тех, кого превозносят при жизни и перестают читать на следующий день после смерти. Их брак оказался удачным. У Лидии трое сыновей, все они уже взрослые, все работают за границей, имеют престижные профессии, очень хорошо зарабатывают. Она прожила счастливую жизнь, и я рад за нее. Когда мы встречаемся — вначале она не хотела видеть меня, я караулил ее у подъезда и незаметно шел за ней, любовался изысканным, как всегда, сочетанием цветов в одежде, легкой походкой, — но с годами смягчилась, и мы стали видеться регулярно, это что-то вроде ежегодного ритуала, который, однако, не превратился для меня в рутину. Наши встречи были и остаются целомудренными. Она много рассказывает о себе. Ее жизнь в итоге оказалась более интересной, чем моя, а в последнее время, когда и у нее радости случаются не так часто, она подолгу, с нежностью рассказывает об успехах сыновей. Ее муж знает о нас, думаю, она даже пересказывает ему мои стариковские жалобы, истории об огорчениях, которые доставляли и продолжают доставлять мне Сандро и Анна. Ванда не знает, что я никогда не терял связи с женщиной, ради которой в свое время, очень давно, оставил ее. Не хочу даже представлять себе, что произойдет, если она вдруг узнает об этом, ведь уже сорок лет при ней нельзя произносить само имя Лидия. Уверен, она стерпела бы, даже если бы ей предъявили список всех моих любовниц, но только не доказательство того, что я вижусь с Лидией, говорю с ней и все еще люблю ее.

– Да, примерно с тех пор. Сон о том, как я еду в поезде. Один в двухместном купе. У меня раздёрганное настроение. С одной стороны, рад, что удрал; откуда именно, я не помню. Причём в самом сне тоже не помню, не только сейчас. И одновременно очень собой недоволен. Вроде, от чего-то страшного спасся. Но без этого страшного всё как-то сразу утратило смысл. Я смотрю в окно, за которым чёрные распаханные поля до самого горизонта, и над ними стелется поземный туман. Выглядит так, словно на этих полях выращивают туманы, и как раз созрел урожай. Наконец я поднимаюсь, выхожу из купе, иду через добрый десяток вагонов. В поезде пусто. В купе, в коридорах, в тамбурах, нигде никого. Прихожу в вагон-ресторан, там тоже ни других пассажиров, ни повара, ни буфетчика, или кому при кухне положено быть. На столах куча бутылок с выпивкой, везде лежат какие-то вафли, копчёная колбаса, что-то ещё; неважно, не помню. В этом сне я никогда ничего не ем, только пью коньяк, или виски, а может и то, и другое. Потому что хочу отключиться. Не думать о том, что сделал ошибку. Что зря удрал, слишком рано сдался, всё могло получиться, не надо было мне уезжать. Спиртное во сне странно действует. Иногда первый же глоток срабатывает как будильник, я подскакиваю, пью воду, чуть не плачу от облегчения: не сбежал, не спасся, не сдался, просто приснилась какая-то ерунда. А иногда мне снится, что я пью стакан за стаканом, поезд едет быстрей и быстрей, свет постепенно меркнет, мой разум тоже, и снаружи, и внутри меня темнота. Потом всё равно просыпаюсь, конечно, а то кто бы сейчас тут рядом с тобой лежал. В похмелье, хуже, чем в ТХ-19, вот честное слово, лучше бы наяву бухал. И в такие моменты, сам понимаешь, начинает казаться, что это был не просто дурацкий сон. Похмелье-то настоящее. И значит, всё остальное тоже. Но что именно «всё остальное», не помню. Никогда, ничего. Только что чудом спасся, уехал на поезде, и всё утратило смысл.

Глава третья

– А в Грас-Кане ты вспомнил больше? – нетерпеливо спросил ШиКоНах.

– Да не то чтобы сильно больше, – скривился Анн Хари. – Только что это часть моего договора – не вспоминать.

1

– Договора? С кем?

– Понятия не имею. Только сам факт, что был договор. Что я взялся делать работу, а потом отказался. Она показалась мне непосильной, я захотел вернуться домой. Не помню, что за работа. Ну и не должен; неважно. То есть важно, наверное, но дело в другом. После Грас-Кана я больше не могу от этого отмахнуться. Сколько бы ни твердил: «ерунда, просто сон», – а знаю, что всё это правда. И поезд, и спасение, и договор. И утрата какого-то очень важного смысла, хотя, по уму, мне должно быть достаточно того, что остался при мне. Я счастлив в Лейне. Чем дольше живу, тем больше, ну или просто чувствую это острей. И был очень счастлив в Грас-Кане, когда мы с тобой там гуляли; ты вернул мне мой город, ты знаешь? Я тебе говорил?

Внезапно я проснулся. Я все еще был в кабинете, лежал на полу, на письмах Ванды. В комнате горела лампа, но в щели жалюзи проникал розоватый свет: занимался день. Я проспал до зари бок о бок с приступами бешенства, мольбами и слезами сорокалетней давности.

– Не говорил. Но и так всё было понятно. Совет на будущее: почаще со мной гуляй.

– Вот же зараза, – невольно улыбнулся Анн Хари.

– Самодовольная, – подхватил ШиКоНах. – И этот, как его? Гад и засранец. Ты меня очень деликатно ругаешь, спасибо. Могу представить, какой у тебя словарный запас!

Я медленно приподнялся, болели спина, шея и правая рука. Попробовал встать на ноги, но не получилось, тогда я встал на корточки и кое-как, со стоном, выпрямился, ухватившись за книжный шкаф. Сердце у меня болезненно сжалось: я еще не совсем очнулся от сна, который мне приснился. Сон был такой. Я стоял здесь же, в разгромленном кабинете, а на полу, среди книг, лежала Лидия, такая, какой была много лет назад. Глядя на нее, я чувствовал себя еще более старым и ощутил не радость, а смущение. Моя квартира удалялась от Рима, она двигалась медленно, слегка покачиваясь, как лодка, плывущая по каналу. Вначале мне показалось, что в этом движении нет ничего необычного, потом я заметил некую аномалию. Квартира, вся целиком, перемещалась в сторону Венеции, но, вопреки логике, одна ее часть осталась на месте. Я не мог понять, почему мой кабинет раздвоился и оба кабинета — абсолютно одинаковые, в каждом находимся я и Лидия, но один отделился и не двигается, а другой удаляется вместе с домом. Потом до меня дошло, что девушка, которая вместе со мной едет в Венецию, вовсе не Лидия: всмотревшись, я понял, что это курьерша. От этого открытия у меня перехватило дыхание.

– Ну уж нет. На мой словарный запас ты не нагрешил. Хоть и позволяешь себе быть настолько прекрасным в моём присутствии. Вот ты смеёшься, а это бывает совершенно невыносимо. Как на солнце смотреть.

– Я не нарочно. Просто таким уродился. Надо терпеть.

– Теперь-то мне стало полегче. Можно ругаться. Постепенно, бережно расширяя твой лексикон.

– То есть некоторые ругательства не входят в курс обучения? Серьёзно? Настолько ужасные, что их надо скрывать от студентов?

– Да не то чтобы. Просто именно в этой области языки развиваются быстрей, чем мы обновляем программу. Что в ТХ-19 действительно в совершенстве умеют, так это ругаться. Ну, их можно понять… Слушай, как же с тобой хорошо! И утрата какого-то неизвестного высшего смысла мне сейчас кажется пустой болтовнёй. А поезд – что поезд. Подумаешь, ну приснился. Даже если на самом деле когда-нибудь был.

– Я тебе уже много раз говорил, ты можешь остаться. Не на несколько дней. На год, на сто лет, навсегда. В моём доме, или в любом соседнем, они пустые, собственность города, звони в мэрию и занимай. А ты на это всегда отвечал что-то вроде: «Это лучшее предложение в моей жизни, но я пока не могу».

Анн Хари закрыл глаза и слегка опустил подбородок, считай, лёжа кивнул. Наконец сказал:

– Это же правда лучшее предложение в моей жизни. Всё, что мне нужно для полного счастья – иногда наезжать на тебя из-за кофе, потому что других причин поругаться мы, хоть тресни, не сыщем, и жечь по ночам костры у тебя в саду. Какие книги, какая ТХ-19? Да я от слова «работа» с воплями убегу. А мне нельзя не работать. Я это ощущаю как некий долг. Не думаю! Я не дурак, умом понимаю, что нет у меня никаких долгов. Но понимание почему-то ничего не меняет. Чувствую, что он есть, этот долг.

– То есть, всё-таки дурак, получается? – заключил ШиКоНах.

– Наполовину, – вздохнул Анн Хари. – Не целиком! Но пока дурак принимает мои решения. Не знаю, как будет потом… Ты лучше вот что. Сунь мне закладку за ухо. Или репей за шиворот. Или жёлтую пуговицу на штанину пришей. Или какие ты делал фокусы с книгами, чтобы они исполнились нового смысла и радости? Я же не застал тот период. Только слышал от разных людей.

– Мы когда-то с этого начали, – усмехнулся Ший Корай Аранах. – Ты поймал меня в баре в лирическом настроении и весь вечер расспрашивал про мои давние опыты с книжками, что я делал, да как. И прозрачно намекал, что хорошо бы проверить, можно ли так с людьми. И предлагал себя в качестве добровольца. Типа бескорыстная жертва ради науки. Очень меня насмешил.

– Ну да, я решил подружиться с тобой ради выгоды. Кто же знал, что ты такая зараза. Нового высшего смысла не выдашь, займёшь всё сердце без всякой хозяйственной пользы, просто так… Ладно, если не будешь совать мне камни в карманы и угли за пазуху, гони меня спать.



(«Тебе кажется, – сказал ШиКоНах, укрывая его одеялом; по-русски сказал, не стал рисковать, и это он молодец, – что если ты так удачно сбежал из ТХ-19, умер по собственной воле, родился в прекрасном мире, в городе, который выдумал сам, значит должен помогать сюда перебраться всем, кто немного похож на тебя. Раз живьём привести никого не получится, надо хотя бы их книги нам передать, чтобы мы здесь узнали, что были в потусторонней реальности такие люди, мечтали, боялись, любили, орали от боли, иногда взлетали до неба, писали об этом, и у них получалось вот так. Каждая книга – как бы памятник автору. Только гораздо больше, чем памятник. Их дела продолжают жить в наших мыслях и снах». «Да», – лаконично ответил Анн Хари, потому что слишком устал и был слишком счастлив, чтобы спорить: «я не настолько дурак, всё гораздо сложней», – и в подробностях объяснять. «Это совершенно чудовищная концепция, – вздохнул ШиКоНах. – Голову тебе оторвал бы, чтобы больше такой ерунды не придумывала. Но не могу не признать, что по какому-то беспредельно дурацкому, но очень большому счёту, ты прав».)





• Что мы знаем о Ловцах книг?

Что так называемая «профдеформация», о которой говорил другу Анн Хари, в какой-то мере затрагивает каждого Ловца. Опыт (любой, а не только работы в потусторонней реальности) действительно изменяет личность. Но вовсе не обязательно искажает самую суть. Опыт опыту рознь; отчасти это зависит от особенностей цивилизации, с которой работает Ловец. Ясно же, что опыт регулярного пребывания, скажем, в РЬ-14, Хойна, где Тэко Машши (кур Дэхо) вот прямо сейчас пьёт айрабан в «Территории Лайко», хрен твою суть исказит. Ещё и укрепит дополнительно, особенно если ты пришёл туда по любви.

«По любви» – это, собственно, главное правило техники безопасности, одновременно ключ к успеху; оно и есть сам успех. Ловцы книг выбирают для постоянной работы цивилизацию, которая чем-то тронула сердце; ну, это просто нормально, жители Сообщества Девяноста Иллюзий во всех вопросах поступают именно так. По ходу дела любовь обычно растёт, но бывает и так, что гаснет; в последнем случае имеет смысл сменить направление, благо выбор велик. Потому что без любви не будет ни радости от работы, ни удачи в поиске книг. И полученный опыт станет разрушительным опытом, даже если ничего неприятного и опасного с тобой не будет происходить.



• Что мы знаем о Ловцах книг?

Что куча народу – да те же Тим с Самуилом (Та Ола и Шала Хан) – прекрасно себя чувствуют в ТХ-19, потусторонней реальности наивысшей категории сложности (наивысшая категория сложности присвоена всем цивилизациям группы ТХ; Ловцы, учившие славянские языки, предсказуемо шутят, что «ТХ» означает «такая херня», хотя можно спорить, члены Большого Издательского совета, для удобства создавшие эту классификацию, ничего подобного не имели в виду). А покойный Там Кин (генерал Бла Саваши) даже от любимой жены регулярно уходил в Шигестори, хотя хуже ТХ-04 вообще ничего не придумаешь, там постоянно воюют, без остановки, без перемирий, в самой основе их культуры – война, но чем-то его приворожила эта реальность, сердцу не прикажешь, даже силой слова адрэле нельзя его обуздать.

Известно ещё много историй Ловцов, влюблённых в цивилизации, которые любому нормальному жителю Сообщества Девяноста Иллюзий показались бы страшным сном. И не меньше историй Ловцов, бросавших работу в безопасных, приятных для жизни реальностях, буквально на пике успеха, или только на подходе к нему, без каких-то причин, которые здесь у нас считаются вескими, исключительно по велению сердца, потому что оно перестало любить.

Я взглянул на часы: было двадцать минут шестого. У меня болела еще и правая нога. Я с трудом поднял жалюзи, открыл дверь, вышел на балкон, чтобы свежий воздух окончательно прогнал сон. Громко распевали птицы, между домами виднелись холодные прямоугольники неба. Я подумал: пока Ванда не проснулась, надо избавиться от писем. Ей неприятно будет узнать, что письма сохранились, что воры случайно наткнулись на них, что они лежали здесь, на полу, что я прочитал их, — да, именно прочитал, а не перечитал, — как будто получил только этой ночью. Возможно, она уже не помнит, что вообще написала их, узнав об этом, она рассердится, и не зря. Нельзя допустить, чтобы слова, рожденные обидой, в другую эпоху, при других традициях, вдруг выплыли на свет. Это были фразы, написанные не ею, а прежней Вандой, отзвук голоса, который уже не принадлежал ей. Я зашел в кабинет, собрал письма и бросил в мусор.

Так что в этом смысле Анн Хари со своим иррациональным долгом, который не даёт ему выйти в отставку, хотя он ТХ-19 давным-давно разлюбил, глаза бы его эту реальность не видели, если можно, во все стороны сразу, чтобы просто не было в его жизни её никогда; в общем, он – уникальное исключение, никто из Ловцов в таких обстоятельствах не стал бы работать. Но Анн Хари действительно очень странный, уж насколько все Ловцы эксцентричные, а таких психов среди них больше нет.

После этого я стал думать, чем заняться дальше. Приготовить себе кофе? Принять душ, чтобы окончательно проснуться? Или сначала проверить, не остались ли на виду еще какие-то опасные документы? Я осмотрел комнату — пол, мебель, мешки с мусором, разломанные стеллажи, потолок. И мой взгляд задержался на голубом кубе из Праги, кубе с моими секретами. Он стоял слишком близко к краю, казалось, он вот-вот упадет, и я решил, что надо задвинуть его поглубже. Но сначала я прислушался: спит ли еще Ванда? Пение птиц заглушало все остальные звуки, поэтому я осторожно, чтобы не заскрипели ручки, открыл обе двери и на цыпочках прокрался в спальню. В полумраке я увидел свою жену, маленькую старушку, которая спала, приоткрыв рот, услышал ее ровное дыхание. Мне пришло в голову, что она видит какой-то приятный сон, что сейчас, наверно, она отбросила свою особенную логику, всю жизнь помогавшую ей защищаться от меня, от детей, от окружающего мира, и стала самой собой. Но я о ее душевной сумятице не знал ничего, я никогда ничего не знал об этом. Я поцеловал ее в лоб. На мгновение ее дыхание замерло, потом послышалось снова.

Вильнюс,

Ноябрь 2020

Я вышел, так же тщательно закрыв двери, вернулся в кабинет. Поднявшись по металлической стремянке, взял куб и сильно нажал на одну из его граней. Он был пуст.

Сначала с улицы доносится крик: «Вас тут нет!» – скорее даже команда, отданная таким громким голосом, что оконные стёкла звенят. Потом открывается дверь и в бар влетает Юрате, одетая настолько не по сезону, что Дана невольно ёжится, – в белом спортивном костюме, без шапки и шарфа, на ногах тряпичные кеды, спасибо, конечно, что хотя бы не босиком. Такая злющая, словно всех сейчас поколотит, потом догонит и ещё наподдаст. Но Юрате же не дерётся, – неуверенно думает Дана. – Ни разу такого не было… по крайней мере, не у меня на глазах.

– Какие-то стрёмные типы рядом с «Крепостью» ошивались, спорили, как правильно записать адрес бара; я в таких делах не особенно разбираюсь, но сразу подумала: «Собираются донести». А когда в мою голову лезут подобные глупости, они сто процентов правда, сама я такое не выдумаю, хоть стреляй, – сердитой скороговоркой сообщает Юрате. – Главное, они сразу исчезли, раз, и нет, как в кино! Я сама удивилась. Забыла, что так бывает. Ух вам всем со мной повезло!

2

– Да не то слово, – вздыхает Дана, а Артур повисает на шее Юрате, как бы от имени всех присутствующих, благо ему всё сходит с рук.

– Ты – супергерой! – говорит он. – Круче всех в мире! А они только отсюда исчезли, или отовсюду вообще?

В пражском кубе несколько десятилетий хранилось около двадцати поляроидных снимков, сделанных с 1976 по 1978 год. Я сам купил эту камеру и в то время постоянно фотографировал Лидию. Обычные аппараты снимали на пленку, которую, если ты не мог напечатать фотографии сам, надо было относить в фотомастерскую, то есть выставлять свою личную жизнь на обозрение посторонним, а «поляроид» делал снимки и тут же их печатал. Лидия едва успевала подойти ко мне, чтобы вместе со мной увидеть это чудо, когда изображение ее хрупкого тела всплывало из тумана на маленьком прямоугольнике фотобумаги, выскочившем из камеры. Я сделал тогда очень много таких снимков. Когда я вернулся к Ванде, то взял с собой только те фотографии Лидии, в которых, как мне казалось, заключена для меня вся радость жизни. На многих фото она была обнаженной.

– Понятия не имею, – смеётся Юрате, уже не злющая, а довольная; Артур в этом смысле не хуже кота и куницы Артемия, кого хочешь умиротворит. – По идее, это зависит от наличия бессмертной души. Если что-то такое у них осталось, значит где-нибудь да окажутся. Может аж в Южной Америке? Или всего лишь в Северном Городке[17]? А если нету, ну тогда извините. Просто парой мороков меньше. Надеюсь, никто не станет по ним причитать.

– Ты это серьёзно? – спрашивает Арунас по прозвищу Три Шакала. – Бывают люди без бессмертной души?

– Ты бы лучше спросил, остался ли за пределами «Крепости» хоть кто-нибудь с ней, – холодно отвечает Юрате.

Я ошеломленно застыл на верхушке лестницы. Непонятно почему, вдруг подумал о Лабесе, о котором за ночь не вспомнил ни разу. Он пошел к подружке, смеясь, сказал молодой полицейский. Говоря о сексе, люди почему-то всегда смеются, хотя все знают, что он может посеять вражду, сделать нас несчастными, породить насилие, довести до отчаяния, принести смерть. Кто знает, сколько друзей и знакомых улыбнулись или рассмеялись, когда я ушел из семьи. Они веселились («Альдо решил поразвлечься, ха-ха-ха!»), в точности как Надар, я и полицейский, представив себе любовные похождения Лабеса. Но я вернулся, а Лабес еще нет. Мяуканья не слышно, только птичьи голоса. Я подумал о Ванде: она тогда посмотрела на меня с досадой и не засмеялась на шутку полицейского. Она считала, что Лабеса похитили и за него рано или поздно потребуют выкуп. Но никто из нас, мужчин, не принял всерьез эту гипотезу старой дамы. Конечно, подумал я, стоя на верхушке стремянки, цыгане не стали бы его похищать. И понял, почему вдруг вспомнил о Лабесе, какая связь между фотографиями и котом: в обоих случаях дело касалось секса и внезапного исчезновения. Нет, наши воры — это не цыганские дети, и пришли они не за какой-нибудь золотой цепочкой. Они разоряли дома, чтобы найти уязвимые места хозяев и потом шантажировать их.

Но тут же вспоминает, что Три Шакала, во-первых, уже очень старенький. Во-вторых, профессиональный философ с полувековым преподавательским стажем. А в-третьих, как ни крути, католик. Не надо с ним шутить о душе. И немедленно исправляется:

– Извини, дорогой. Это я сгоряча. Почти у каждого человека, даже самого распоследнего гада есть живая душа. Просто очень маленькая и слабая. И крепко спит. Но после смерти, даст бог, прочухается. И пойдёт куда-нибудь дальше учиться жить.

– Да точно прочухается! – улыбается Три Шакала.

Я вспомнил, как девушка-курьер играла с котом, как ее цепкий взгляд обшаривал книги, безделушки, голубой куб. Причем куб сразу привлек ее внимание, хотя стоял наверху и не на самом видном месте. Какой чудесный цвет, сказала она. Натренированный взгляд! Я почувствовал, как во мне закипает ярость, и попробовал успокоиться. У человека моих лет подозрение легко превращается в обоснованную гипотезу, обоснованная гипотеза — в полную уверенность, полная уверенность — в одержимость. Осторожно, ступенька за ступенькой, я спустился вниз. Нет, эта гипотеза могла направить меня по неверному пути, первым делом надо было проверить, не случилось ли что-то более обыденное и вместе с тем более опасное. Предположим, воры — усилием воли я отогнал воспоминание о курьерше — нашли куб, сумели открыть его, но, самое большее, посмеялись и выкинули фотографии в кучи других вещей и бумаг, выброшенных из стеллажей. Это правдоподобнее всего. Но если так, рассуждал я, мне надо еще раз внимательно все осмотреть, здесь и в других комнатах тоже. Если Ванда найдет фотографии, это будет катастрофа. К чему тогда были все уступки этих десятилетий, бесчисленные предосторожности, постоянные усилия, чтобы сдержаться, если теперь, в старости, когда мы стали такими хрупкими, когда мы особенно нуждаемся во взаимной поддержке, мы будем отравлять друг другу жизнь? Я решил, что еще раз внимательно осмотрю каждый угол, и начал с груды обрывков и обломков, наваленной перед книжным шкафом, понадеявшись, что фотографии всю ночь были здесь, у меня перед глазами, а я их просто не заметил.

Он – несгибаемый оптимист.

– Просто сейчас, – продолжает Юрате, – такое смутное время, слишком много мелкого морока развелось. Знаю я эту породу. Шастают всюду, пакостят, пугают, дёргают нервы, а присмотришься – померещилось, нет ничего.

Но чем дольше я копался в этой куче, тем больше отвлекался. Я думал о Лидии, о нашем счастливом времени. Если бы я нашел снимки, я бросил бы их в мусор, как уже поступил с письмами Ванды, но мысль о том, что они исчезнут насовсем, что я больше не смогу, оставшись один дома, рассматривать их, восхищаться, утешаться, грустить и сознавать, что был в моей жизни один, пусть и недолгий, период, когда мне было хорошо, — эта мысль была непереносима. У меня даже стало возникать подозрение, причем с давних пор, что чистая, незамутненная радость тех лет — не более чем старческая фантазия, галлюцинация, вызванная недостатком кислорода в мозгу. Что же со мной будет, если я лишусь этих снимков? Я искал их то лихорадочно, то небрежно, я был уверен, что их нет ни в кабинете, ни в гостиной. Как быть? Скоро Ванда встанет и займется наведением порядка — конечно же, куда более умело, чем я. Ее взгляд не затуманивался, блуждая в мире грез, он всегда был ясным и зорким. Снимки могли оказаться в спальне, в комнатах, где раньше жили Сандро и Анна. Если она найдет их и узнает, что я так и не забыл Лидию, что Лидия пронесла через десятилетия свою нетронутую юность, в то время как она сама неизбежно состарилась в моих руках и на моих глазах, — произойдет нечто ужасное: мне придется в ее присутствии уничтожить фотографии, сжечь на плите, даже не бросив на них прощальный взгляд.

Я снова беззвучно открыл двери, вошел в комнату Анны. Здесь тоже был полный разгром. Я стал рыться в ворохе открыток, газетных вырезок, фотографий актеров и певцов, пестро раскрашенных рисунков, ручек, которые уже не писали, линеек, угольников и прочей дребедени. Потом услышал, как открывается дверь спальни, услышал шаги Ванды. И она появилась на пороге, бледная, с мешками под глазам.

— Нашел Лабеса?

— Нет, я бы тебя сразу разбудил.

— Ты поспал?

— Совсем немного.

3

Мы позавтракали, как обычно, не говоря друг другу ни слова. В какой-то момент я нарушил молчание, чтобы предложить ей снова лечь в постель, но она отказалась. Когда она закрылась в ванной, у меня вырвался вздох облегчения, и я немедленно принялся за поиски в бывшей комнате Сандро. Но мне не хватило времени: через двадцать минут Ванда появилась снова, с еще не высохшими волосами и мрачной гримасой на лице.

— Что ты ищешь? — недоуменно спросила она.

— Ничего конкретного, просто раскладываю все по местам.

— Не похоже.

Я был задет: в работе по дому она никогда не полагалась на мою помощь, считала, что в одиночку сделает все быстрее и лучше. И обиженно ответил:

— А ты видела, как я убрал в гостиной и в кабинете?

Она пошла посмотреть и вернулась недовольная: — Ты уверен, что не выбросил ничего нужного?

— Я положил в мешки только то, что было сломано и разбито.

Она покачала головой, очевидно не веря мне, и я испугался, что она сейчас начнет копаться в мусорных мешках.

— Не волнуйся, — сказал я.

Она пробурчала: