– То есть когда мы уже почти решили, что Барри Мэйсон не похож на подозреваемого, он опять появляется в кадре.

– Есть еще одна проблема. – На этот раз слово берет Эверетт. – Мне только что позвонил Дэвид Коннор. Вы помните – это отец Милли? Он еще раз поговорил с дочерью, и она рассказала ему нечто, чего раньше не говорила родителям. О том дне, накануне вечеринки. Когда дети собрались у Конноров примерить свои маскарадные костюмы. По всей видимости, Дейзи умолила ее никому не говорить.

– Это касается самой Дейзи?

– Нет, босс. Это касается Лео.

***

– Ну как дела?

Лео поднимает на меня взгляд, а потом вновь опускает его. На нем шорты и майка «Челси», которая ему слишком велика. На коленях и по всей длине одной ноги – корки от ран. Рядом с ним, по другую сторону стола, сидит Дерек Росс, а в соседней комнате перед телевизором – Шэрон со своим адвокатом. В своем пляжном платье и в белой жакетке-болеро[94] она выглядит так, будто заскочила в участок по пути на регату.

Эверетт передает мальчику банку колы и улыбается.

– На тот случай, если захочешь пить.

– Итак, Лео, – начинаю я, – боюсь, что мне придется задать тебе несколько вопросов, и некоторые из них могут тебя расстроить. Если ты почувствуешь это, то скажи нам, договорились? Ты меня понял?

Мальчик кивает – сейчас он занят тем, что играет с кольцом на банке.

– Ты помнишь пожарных, которые тушили огонь в вашем доме?

Еще один кивок.

– Когда случаются подобные пожары, пожарный, отвечающий за тушение, должен выяснить, с чего все началось.

Никакой реакции.

– Так вот, они только что прислали мне копию своего отчета. Рассказать тебе, что в нем написано?

Ребенок не поднимает глаз, но банка неожиданно издает хлопок, и кольцо остается у него в руках.

– В нем написано, что, по их мнению, бутылку с зажигательной смесью все-таки не забросили со стороны бечевника. Они думали так сначала, но потом поняли, что ошибаются. По всей видимости, все дело в том, как разбилось стекло. Это похоже на полицейские сериалы по телевизору. Надо было разыскать все мельчайшие кусочки и сложить их вместе.

– «Место преступления»[95], – произносит Лео, все еще на поднимая головы. – Я его видел. И «Закон и порядок»[96] тоже.

– Правильно. Именно это я и имел в виду. Так вот, после того как они закончили это умное упражнение, пожарные теперь думают, что пожар начался в само́м доме. И они знают, в какой комнате, потому что нашли в ней бензин. Больше его нигде не нашли. Только в этой комнате.

Тишина.

– Ты знаешь, где начался пожар, Лео?

Брат Дейзи пожимает плечами, но щеки у него пунцовые.

– Он начался у тебя в комнате, не так ли?

Тишина. Дерек Росс бросает взгляд на мальчика, а потом кивает мне. Мы можем продолжать.

– Ты помнишь, – ровным голосом говорю я, – тот день, когда мы встретились в первый раз? Ты тогда сказал мне, что тебе понравился салют на вечеринке. Помнишь?

Лео кивает.

– И в тот день все выглядело так же? Тебя разбудил шум на улице, ты выглянул из окна своей комнаты, увидел, как в саду взрываются бутылки с зажигательной смесью, и подумал, что это салют?

И опять тишина.

– Мне самому рассказать тебе, как все получилось? Мне кажется, ты заметил, что одна из бутылок не разорвалась, спустился вниз, забрал ее и принес к себе в комнату, оставив заднюю дверь открытой. Думаю, что по пути ты захватил на кухне спички. И у себя в комнате поджег бутылку – вот так и начался пожар.

У мальчика очень красное лицо. Дерек Росс наклоняется вперед и осторожно кладет руку ему на предплечье.

– Все хорошо, Лео?

– Ты можешь сказать, – продолжаю я, – что было потом? Ты слышал, как тебя звала мама?

Лео говорит тихим голосом, таким тихим, что мне приходится наклониться вперед, чтобы услышать.

– Она была внизу.

– А ты не попытался спуститься? Что, пламя было слишком сильным?

Ребенок качает головой.

– Ты испугался? А ты что, не понял, что можешь пострадать?

Мальчик пожимает плечами:

– Им же все равно. Их волнует только Дейзи. А не я. Они хотели отдать меня назад.

Я чувствую на себе взгляд Эверетт. Она так же, как и я, хорошо знает, что я должен буду сделать дальше. Хотя я и ненавижу себя за то, что должен это сделать. Хотя и не могу оценить тот вред, который могу причинить.

– Лео, – мягко говорю я, – а ты знаешь, что значит слово «усыновленный»?

– Дейзи мне сказала. – Ребенок кивает. – Она сказала, что я ее «ненастоящий» брат. Сказала, что поэтому меня никто не любит.

На глаза ему навертываются две больших слезы, которые медленно стекают по щекам.

– Она не должна была так говорить. Вы что, ругались?

Лео кивает.

– Это было в день ее исчезновения? Она сказала это в тот день?

– Нет. Это было очень давно. В короткие каникулы.

Значит, около двух месяцев назад. Как раз в то время, когда Лео стал плохо себя вести. Когда он стал бросаться на других. Неудивительно. Бедняга…

– А ты не знаешь, откуда она это узнала?

– Она подслушала. Они не знали, что Дейзи была там. Она все время подслушивала. И знала очень много секретов.

Я делаю знак Эверетт. Наступает ее очередь.

– Расскажи нам о том дне, когда исчезла Дейзи, – мягко начинает она.

Слезы продолжают катиться по щекам мальчика:

– Я разозлился на нее, когда она убежала и бросила меня наедине с теми мальчишками. Я накричал на нее.

– То есть вы еще раз поссорились? И что же она сказала?

– Она сказала, что у нее есть другой брат. Настоящий. Она сказала, что у Па есть нормальный сын, с которым он будет встречаться вместо меня, а усыновленный ему больше не нужен.

– Это тебя расстроило?

Брат Дейзи все еще не поднимает глаз:

– Я знал, что не нужен им.

Теперь я вижу в глазах Верити почти физическую боль. В этой комнате столько боли, что маленькому мальчику с ней просто не справиться.

– А что было, когда ты вернулся домой? – спрашивает наконец Эверетт. – Ты видел там Дейзи?

Ребенок на мгновение поднимает на нее глаза:

– Все было, как я рассказал. Я не хотел ее видеть. Я не знаю, что произошло. У меня играла музыка.

– Лео, – начинаю я, стараясь говорить ровным голосом, – ты только что сказал нам, что здорово разозлился на Дейзи. Ты уверен, что не заходил к ней в комнату, когда вернулся? Мы поймем, если ты все еще злился на нее – она ведь сказала тебе очень плохие вещи. Я бы здорово расстроился, если б кто-то сказал мне такое. Понимаешь, когда люди злятся, то они могут сделать другим больно. Ты уверен, что Дейзи ты ничего не сделал?

– Не сделал, – отвечает юный Мэйсон. – Все было так, как я сказал.

– Но ты уже однажды злился в школе, правильно? На мальчика, одного из тех, кто над тобой издевался. И попытался воткнуть ему в глаз карандаш.

– Он делал мне больно. – Лео пожимает плечами.

– А в день накануне исчезновения Дейзи ничего не случилось? Когда вы все пошли к Коннорам и примеряли там маскарадные костюмы?

– Я этого не хотел. – Он краснеет.

– Мистер Коннор сказал, что ты ударил Дейзи. Что ты гонялся за ней с какой-то волшебной палкой.

– Это был посох мага – волшебника для малышни.

– Но ведь дело совсем не в этом, правда, Лео? Почему ты хотел ударить ее?

– Потому что она говорила обо мне гадости. А девчонки смеялись.

– И что же, все это повторилось в день вечеринки? Она опять говорила гадости, ты снова разозлился и ударил ее? А может быть, она упала и ударилась головой? Если это случилось, то я пойму. И констебль Эверетт поймет. И Дерек.

Мальчик качает головой и молчит.

– И если нечто подобное действительно произошло с твоей сестрой, – продолжаю я, – то я уверен, что ты об этом сразу же пожалел. И почувствовал свою вину. В такой момент было совершенно естественно пойти к маме и обо всем ей рассказать. Я уверен, что она согласилась бы помочь тебе все исправить. Ведь все так и было, да, Лео?

Я могу только попытаться представить себе, что сейчас происходит в соседней комнате. Но мне на это наплевать.

Лео вновь трясет головой.

– Она – не моя мама. А Дейзи – не моя сестра.

– Но она тебе помогла – твоя мама помогла тебе все исправить после твоей ссоры с Дейзи?

– Я же уже сказал. Я не видел Дейзи. Она была в своей комнате.

Мы с Эверетт обмениваемся взглядами.

– То есть все было так, как ты рассказал с самого начала, – говорю я. – Ты пришел домой, в комнате Дейзи играла музыка, и ты никогда ее больше не видел?

Мальчик кивает.

– А ты был у себя в комнате, где играла музыка.

Он кивает еще раз.

– И на тебе были надеты наушники.

Лео колеблется:

– У меня тоже играла музыка.

– Музыка и наушники?

– Неважно. Я их ненавижу. Я их всех ненавижу.

Может быть, ему просто захотелось наконец выговориться. И кто его за это осудит? Теперь он уже плачет. Просто рыдает.

Я протягиваю руки и осторожно, очень осторожно поднимаю длинные рукава его большой не по росту майки. С которой он не расстается даже в жару. Лео не пытается остановить меня.

Я смотрю на следы на его теле. «Скорее всего, – догадываюсь я, – это началось вскоре после того, как он выяснил, что у него нет семьи». Доктор об этом знал, а в школе что-то подозревали. Но ни один из тех, кто должен был его любить и заботиться о нем, ничего не заметил. Бедный маленький Лео… Бедный чертов Джейми… Бедные брошенные одинокие дети…

– Я знаю, что это такое, Лео, – говорю я негромко. – У меня раньше был маленький мальчик, который тоже это делал.

Я чувствую, как рядом со мной напрягается Эверетт. Она не знала. И никто не знал. Мы никому не говорили.

– Мне было очень грустно, и потребовалось много времени, прежде чем я все понял – наверное, потому, что я очень его любил и думал, что он это знает. Но теперь, когда я все понял, мне кажется, что я знаю, зачем он это делал. Боль от этого меньше, чем от всего остального, правда? И становится чуть легче. Даже если на очень короткое время.

Дерек Росс обнимает рыдающего мальчика за плечи.

– Все хорошо, Лео. Все хорошо. Мы во всем разберемся. И все исправим.

***

В коридоре меня уже ждет Шэрон. Ждет в ярости.

– Как вы смеете… – Она подходит слишком близко ко мне и наставляет на меня длинный красный ноготь. Ногти у нее тоже новые. – Как вы смеете, черт побери, втягивать меня во все это – ведь если этот глупый мальчишка и сделал что-то с Дейзи, то я об этом ничего не знала! С самого начала я слышу все эти ваши инсинуации насчет того, что я плохая мать, а теперь вы прямо говорите о том, что он убил мою дочь и я помогла ему все исправить? То есть я помогла ему скрыть преступление? Да что дает вам право… что дает вам это гребаное право…

– Миссис Мэйсон, – начинает испуганный адвокат, – я, право, не думаю…

– Если б я была на вашем месте, – шипит Шэрон, не обращая на мужчину никакого внимания и еще больше приближая свое лицо к моему, – то дважды подумала бы, прежде чем начала обвинять других людей в том, что они неправильно воспитывают своих детей! Ведь моя дочь пока просто исчезла. А ваш ребенок – мертв.

***

4 апреля 2016 года, 20:09

106 дней до исчезновения

Барж-клоуз, № 5, гостиная



Барри смотрит по телевизору американский полицейский сериал. Рядом, на столике, стоит банка пива. Неожиданно дверь распахивается, и в комнату влетает Шэрон. В одной руке у нее его кожаная куртка, а в другой – клочок бумаги.

– Это что такое, черт бы тебя побрал?!

Муж поднимает глаза, смотрит на ее руки и берет банку.

– Ах, это…

– Да. Это.

Мэйсон пожимает плечами. Его безразличие, пожалуй, немного наигранно.

– Она просто маленький ребенок, который вырезает картинки из журналов. Все они делают это в ее возрасте. Она не понимает, что это значит.

– Она не такая уж и маленькая. Ей восемь.

– Я уже сказал – все это ерунда.

– Это омерзительно – вот что это такое! – Лицо Шэрон пунцовое от ярости. – Ты можешь думать, что я жирная, но глаза у меня еще на месте. Я вижу, как ты до нее дотрагиваешься, как ты сажаешь ее на колени – а теперь еще и это…

Барри ставит на стол банку.

– Ты что, серьезно считаешь, что я не могу дотрагиваться до собственной дочери?

– Не так, как ты делаешь это сейчас.

– И что же, чтоб тебя, ты имеешь в виду?

– Ты прекрасно знаешь, что. Я вижу, как она на тебя смотрит…

– Она смотрит на меня как на своего чертова отца!

– …и все эти ваши перешептывания, и ваши презрительные взгляды, которые вы бросаете на меня!

– Ушам своим не верю… И сколько еще раз мы должны обсуждать одно и то же? Никто на тебя презрительно не смотрит. Ты все это выдумываешь.

– А ты у нас «Папочка десятилетия». – В голосе Шэрон слышится сарказм.

– Я, по крайней мере, не ревную собственного ребенка.

– Да как ты смеешь!.. – Миссис Мэйсон чуть не задыхается.

– Потому что все дело именно в этом, не так ли? Все так же, как было в случае с Джессикой.

– Не смей приплетать сюда еще и ее! Там все было совсем по-другому.

– Все точно так же. Ты ведь просто не можешь быть второй, правда? Не быть все время в центре гребаного внимания. Это случилось с Джессикой, и это происходит сейчас. С твоей собственной гребаной дочерью. Ты не прекращаешь хвастаться, когда ее нет рядом, а в лицо ей никогда не говоришь ничего приятного. Ты никогда не говоришь ей, что она отлично выглядит, что она хорошенькая…

– Моя мать никогда не говорила мне, что я хорошенькая, когда я была ребенком.

– Да дело же не в этом! Если твоя мать была коровой, это не значит, что ты тоже должна ею стать.

– Дейзи и без меня уже успели достаточно испортить. Она должна понять, что в жизни мир не будет вечно вращаться вокруг нее. Она не какая-то там маленькая принцесса, несмотря на то что ты повторяешь ей это по тысячу раз в день.

Барри подходит к камину и поворачивается лицом к жене.

– Ты что, хочешь сказать, что делаешь это намеренно? Что ты делаешь это, чтобы преподать ей урок? – Он качает головой. – Иногда я сомневаюсь, что ты вообще ее любишь.

Шэрон вздергивает подбородок.

– А ты любишь ее слишком сильно. Так что я просто пытаюсь сохранить баланс. В конце концов она меня за это поблагодарит.

– Боже праведный! И это после всего, через что тебе пришлось пройти, чтобы она появилась, – через что нам обоим пришлось пройти, – ты несешь эту хрень? Иногда я совершенно тебя не понимаю.

Миссис Мэйсон что-то говорит – слишком тихо, чтобы это можно было услышать. Ее лицо краснеет.

– Что ты сказала? – переспрашивает ее муж.

Она поворачивается к нему и вновь вызывающе вздергивает подбородок:

– Я сказала, что трудно любить человека, который тебя презирает.

Барри издает театральный вздох:

– Она тебя не презирает – она изо всех сил прогибается, чтобы сделать тебе приятное. Мы все так поступаем. Такое впечатление, что в этом доме всем нам приходится ходить по минному полю.

– Ты не знаешь, что она говорит обо мне. Всякие отвратительные стервозные вещи. Ты этого не слышишь, потому что Дейзи никогда не делает этого в твоем присутствии. Для этого она слишком умна.

– И что же она говорит? – Барри упирает руки в боки.

– Ты это о чем?

– Ты говоришь, что при мне она этого не делает, – так приведи хоть один пример. Что она сказала?

Шэрон открывает рот и вновь закрывает его. После чего раздается:

– Она рассказала мне, что мать Порции открывает книжный клуб и они собираются начать с «Гордости и предубеждения»[97] и что она уже сообщила Порции, что меня это не заинтересует.

– Ну и правильно, а разве нет? Ты подобную чепуху ненавидишь. Ты бы не пошла туда, даже если б тебя умоляли, встав перед тобой на четыре кости. Так в чем же дело?

– Дело в том, как она это сказала. Что меня это не заинтересует потому, что я слишком толстокожая, чтобы понять Джейн Остин.

– Ты обращаешь на все это слишком много внимания. Ей, черт возьми, всего только восемь…

– А в другой раз, когда Нанкси Чен сказала, что ее мать участвовала в программе «Роуд сколар»[98] или что-то в этом роде, она раззвонила всем, что я когда-то была претенденткой на титул «Мисс Южный Лондон».

– И что? Что с этим не так? Она тобой гордится. И на Нанкси это наверняка произвело впечатление – для нее ты стала просто королевой. Они в Штатах на этом повернуты.

Шэрон бросает на супруга презрительный взгляд:

– До тебя что, вправду не доходит? Дейзи наверняка преподнесла все это как некое душераздирающее подобие ярмарки скота, по которой взад-вперед прохаживаются толпы коров в бикини.

Барри поднимает руки:

– Я сдаюсь. Правда, сдаюсь. Я просто не думаю, что восьмилетняя девочка мыслит такими категориями. Для нее ты – ее красавица мама, и она хвастается тобой, а ты только и делаешь, что пытаешься найти в этом какое-то несуществующее унижение.

– А откуда ты знаешь, что она делает? Тебя же вечно нет дома!

– Боже, и ты еще в чем-то меня упрекаешь…

– Так, значит, ты признаешься? – Миссис Мэйсон приближается к мужу. – Поэтому ты так поздно возвращаешься? Ты что, по бабам бегаешь?

– Я или в этом гребаном спортзале, или работаю.

– То есть если я позвоню в зал, то они мне так и ответят, да? Что ты проводишь там три-четыре вечера в неделю?

– Если хочешь, то вперед, звони, покажи всем. Только прежде спроси себя, как ты в этом случае будешь выглядеть. Что они подумают? Что ты – отчаявшаяся жена-домохозяйка или как?

– Я тебе уже осточертела. Я жирею, и ты готов обменять меня на девицу помоложе. Этакую худую сучку с сиськами. Я вижу, какими глазами ты смотришь на таких женщин…

– Я тебя умоляю, только не начинай! Ты поэтому роешься в карманах моих курток? Ищешь счета? Так вот, ты ничего не найдешь. И в последний раз, для протокола: ты не жирная.

– Я поправилась на три размера с тех пор, как мы поженились. И после того, как родилась Дейзи…

– Ты не можешь обвинять ее в этом. Боже, Шаз…

– Не смей так меня называть!

Пауза.

– Прости. – Барри с трудом сглатывает и делает шаг вперед: – Послушай, я знаю, что ты… ты сейчас не такая стройная, как была раньше. Но ты же знаешь, что я думаю по этому поводу. И я уверен, что появление Дейзи на это никак не повлияло. Я ведь все время повторяю тебе – сходи к врачу. Ты практически ничего не ешь, и все равно…

В глазах у Шэрон стоят слезы. Слезы ярости.

– И все равно жирная. Ты это хотел сказать, да?

– Да нет, не жирная. Просто не такая, какой была…

– До рождения Дейзи, – говорит она, сжимая бумажку в руке. – Прежде чем родилась эта чертова Дейзи…

Снаружи слышится какой-то шум, и Барри резко оборачивается.

– Боже правый, хоть бы не она… ты же знаешь, что она вечно подслушивает под дверями!

Он распахивает дверь и видит, как его дочь взбирается по лестнице. Дейзи останавливается и смотрит на него сверху вниз. Ее личико все в слезах.

– Я ненавижу, ненавижу ее! Хоть бы она умерла и у меня появилась другая мамочка – мамочка, которая любила бы меня…

– Дейзи, принцесса моя, – говорит Мэйсон, поднимаясь по ступенькам и протягивая ей навстречу руки. – Конечно же, мы тебя любим – мы, твои папа с мамой.

– Я не хочу быть твоей принцессой – я тебя ненавижу! Оставь меня в покое!

А потом его дочь исчезает, и Барри слышит, как хлопает дверь в ее спальню.

***

– Так что там слышно от криминалистов?

Время 11:30 утра, и мы опять в штабе в церкви Святого Алдэйта. Все, включая Эверетт, которая попросила Мо Джонс заменить ее в пансионе. Констебль сказала, что позже ей надо будет отвезти отца в больницу, поэтому она и поменялась; но даже если ее просто достала Шэрон, то я не могу ее за это винить. Куинн кладет телефон.

– Есть предварительные результаты. Отпечатков пальцев на газете нет, но кровь на перчатках однозначно принадлежит Дейзи.

Я глубоко вздыхаю. Значит, она действительно мертва. Теперь в этом нет никаких сомнений. Я уже давно знаю это – думаю, что мы все это знаем. Но знать и иметь доказательства – это не одно и то же. Даже когда вы занимаетесь этим так же долго, как я.

– Там есть ДНК еще одного человека, – говорит Гарет в мертвой тишине, – на внутренней поверхности перчаток. И принадлежит она Барри Мэйсону.

По комнате проносится легкое дуновение успеха. Не триумфа – о каком триумфе может идти речь в этих условиях? – но мы все хорошо понимаем, что эти перчатки, покрытые кровью его дочери, не могли просто так оказаться в мусорном контейнере в миле от его дома.

– И вот еще кое-что, – быстро добавляет Куинн. Это прорыв – достаточно посмотреть на его физиономию. – На перчатках фрагменты крупного песка и следы гербицида. Довольно необычное сочетание для того, чей максимум – это строительство пристроек в домах. Так вот, какой-то умник решил сравнить песок со щебнем, который используют для отсыпки железнодорожных путей. Оказалось, что они абсолютно идентичны. А гербицид полностью соответствует тому, который использует «Нетуорк рэйл»[99]. Вещество сверхмощное – такое не купишь в «Би энд Кью»[100].

Все переглядываются, и уровень шума растет. Все думают об одном и том же – поблизости существует лишь одно место, которое отвечает всем требованиям, и находится оно всего в полумиле от той точки, где мы нашли перчатки.

– Ладно, – говорю я, повысив голос. – Куинн – на железнодорожный переезд. Договоритесь с криминалистами встретиться прямо там.

– Но они там уже всё прочесали, босс… – начинает было Бакстер.

– Значит, прочешут еще раз. Потому что, кажется, мы что-то пропустили.

***

В коридоре я вижу Анну Филлипс, которая идет ко мне от двери моего кабинета. В руках у нее листок бумаги.

– Я нашла ее, – сообщает она с улыбкой.

– Простите?

Улыбка Анны слегка тускнеет.

– Полин Побер! Помните? Ту женщину, которую цитировали в статье о семье Уили, – когда умерла Джессика.

– А, ну да… И где же она?

– Жива и здорова, живет в деревне всего в десяти милях отсюда – можете себе представить? Я договорилась, что мы заскочим к ней завтра утром. Если не возражаете, я бы тоже хотела поприсутствовать. Понимаю, что я – лицо гражданское, но уж коли я ее нашла, то мне, понимаете, хотелось бы довести все до конца.

У меня не хватает мужества сказать этой женщине, что планы переменились.

– Отличная работа, Анна. Я не шучу. И буду рад, если вы сами ее навестите. Только захватите с собой полицейского – правила есть правила.

– Гарет… сержант Куинн выделит мне кого-нибудь.

– Отлично. И не забудьте сообщить, что она вам скажет.

По моим рассеянным ответам Филлипс, должно быть, догадывается – что-то произошло, потому что в глазах у нее мелькает сомнение.

– Хорошо, – говорит она. – Будет сделано.

***

Когда Куинн появляется на железнодорожном переезде, начинает задувать ветер и в воздухе пахнет дождем. Он неожиданно понимает, насколько всем нам повезло, что стояла сухая погода: один хороший ливень – и с перчаток, выброшенных в контейнер, смыло бы все улики. Когда он вылезает, от патрульной машины, припаркованной чуть впереди, к нему направляется Эрика Сомер. Волосы у нее завязаны на затылке, но ветер все равно сносит их прямо ей на лицо. Гарет помнит ее по участку. Та, кто доставил диск. Хорошенькая. Если начистоту, так очень хорошенькая. Хотя форма ее не красит. У него мелькает и тут же исчезает мысль, что хорошо было бы увидеть ее в туфлях на шпильках, которые носит Анна Филлипс.

Вслед за Эрикой он идет по парковке в сторону территории, отгороженной металлическими решетками безопасности. Надписи повсюду сообщают, что это строительная площадка: «ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН».

Сомер открывает ворота и с лязгом прикрывает их за собой.

– Я пригласила начальника строительства, сэр. Он вон там, в портакабине[101].

Скорее всего, мужчина следил за ними, потому что он спускается по лестнице, когда полицейские подходят ближе. У него уши игрока в регби[102] и бритая голова.

– Детектив-сержант Куинн? – уточняет он, протягивая руку. – Мартин Хестон. Ваша коллега попросила меня приготовить расписание работ за две последние недели.

«Пятерка Сомер за догадливость», – думает Гарет, когда Хестон протягивает ему график.

– Как видите, мы занимаемся тем, что разбираем старый пешеходный мост и делаем новую насыпь для одного из путей, – продолжает начальник строительства.

– И все это вы делаете в основном по ночам? – уточняет Куинн.

– Приходится, приятель. Это невозможно делать, когда рядом пробегают поезда.

– А как насчет дня – здесь хоть что-нибудь происходит?

Хестон обводит рукой стройплощадку.

– Не в те дни, когда накануне у нас была ночная смена. Нет смысла платить людям за то, что они просто просиживают брюки. Иногда нам что-то привозят, и тогда здесь кто-то появляется, но не более того.

– А как насчет охраны?

– Она нам не нужна, приятель. Все механизмы заперты за колючей проволокой по другую сторону путей. Подвозить их приходится на поезде – по-другому до них никто не доберется.

– То есть если простой житель забредет сюда в течение дня, то его необязательно увидят?

Мартин задумывается.

– Думаю, что его можно будет увидеть с другой стороны, но вид будут загораживать деревья. Когда переезд был еще открыт, множество людей ходили здесь на свои огороды. Обычно они парковались с этой стороны и тащили свой скарб туда, но сейчас им приходится ехать до Уолтон-Уэлл, это…

– Я знаю, где находится Уолтон-Уэлл.

Куинн осматривается. В нескольких ярдах от них лежит куча ржавого огородного оборудования – тачки, мотыги, пустые мешки из-под компоста, ржавеющие лопаты, расколотые терракотовые горшки…

Сержант открывает расписание.

– Так что же вы делали вечером девятнадцатого?

Хестон тычет пальцем в бумагу.

– Мы закончили разбирать старый переход и работали над опорами нового.

– Минуточку. Вы что, хотите сказать, что рыли чертовски большие ямы там, куда легко может забрести любой придурок?

Мартин мгновенно ощетинивается:

– Уверяю вас, что мы все время работаем в полном соответствии с утвержденными правилами техники безопасности – вся территория закрыта для посторонних.

Куинн оглядывается на путь, по которому они пришли. Изгородь действительно на месте, но состоит она из плохо скрепленных между собой панелей, и он решает, что сквозь них достаточно легко проникнуть. Если очень понадобится. Если на то будет достаточно уважительная причина.

И.о. сержанта опять поворачивается к Хестону:

– Можете показать, что конкретно вы делали?

Они вместе идут к новому переходу, где уже видны опоры, поднимающиеся из земли.

– Как глубоко залегает фундамент? – продолжает задавать вопросы Гарет.

– Изначально планировалось три метра, – отвечает строитель. – Но когда мы начали рыть, ямы постоянно наполнялись водой. Порт-Мидоу во время половодья заливает, так что мы были к этому готовы, но не до такой же степени! Углубиться пришлось метров на шесть.

– И именно этим вы занимались во вторник вечером?

– Так точно.

– А если б на дне одной из ям оказалось бы что-то маленькое – к примеру, ребенок, – вы это обязательно заметили бы? Даже в темноте?

Хестон бледнеет. У него тоже есть внучки.

– Боже, вы что, действительно думаете, что кто-то… Но ответ на ваш вопрос – да, заметили бы. У нас освещение от дуговых ламп, и мы все время откачивали воду, так что мы хорошо видели то, что было на дне. Мои ребята не могли пропустить ничего такого.

– Хорошо. – Куинн складывает расписание и возвращает его Мартину. – Шаг вперед – два шага назад.

Но Сомер все еще, не отрываясь, смотрит на строителя. Который избегает встречаться с ней глазами.

– Однако было еще что-то, не связанное с «вашими ребятами»? – задает она вопрос.

Хестон краснеет.

– Это слишком невероятно. Я не могу себе такого представить…

– И все-таки?

Мартин какое-то время смотрит на Эрику, а потом указывает на место позади опор.

– Когда разбирали старый переход, мы складывали там мусор: бетон, кирпичи, щебень – да что угодно. Гора была как раз на том месте. Так вот, в ту ночь ее убрала подрядная компания. Сделать это днем нам не позволили. В соответствии с правилами…

– …техники безопасности, – заканчивает за строителя Гарет. – Понятно. И что это был за подрядчик?

– Компания из Суиндона. «Мерсерс».

– Значит, еще раз, чтобы я понял, – говорит Куинн. – Вон там в тот день лежала куча мусора. Я имею в виду девятнадцатое. Но ночью эта ваша фирма…

– Ко мне это никак не относится, приятель. Не я решаю, кого нанимать.

– Ладно, понял. В любом случае в ту ночь они появились и вывезли мусор.

– Правильно. Но если вы предполагаете, что кто-то мог что-то закопать в той куче, а парень на экскаваторе этого не заметил, то вы очень сильно ошибаетесь. Это вам не гребаное кино, такие вещи просто не могут произойти.

– А что конкретно они делают с мусором, сэр? – негромко спрашивает Сомер.

Бригадир слегка сутулится.

– Они отвозят его на свой перерабатывающий завод. И потом измельчают в гравий, чтобы не зарывать на свалке.

Какое-то время Куинн молча смотрит на строителя, а потом качает головой, пытаясь избавиться от картинки, появившейся у него в голове.