Я все их проигнорировала. Сначала я их слушала, но потом поняла, что не могу слышать, что я с ним сделала, так что все последующие просто удалила без прослушивания. В конечном счете я просто выключила телефон.

— Я скучаю по тебе, Дженна.

Я находила его злость оправданной, и с ней мне было проще справиться, но сейчас вид у него притихший и умоляющий, и я чувствую, как моя решимость рушится. Я поворачиваю в сторону коттеджа.

— Тебе не следовало сюда приходить.

Я с трудом борюсь с искушением обернуться, чтобы проверить, не следят ли за нами, потому что я в ужасе от мысли, что Иен может увидеть нас вместе.

На лицо мне падает капля дождя, и я натягиваю на голову капюшон. Патрик шагает рядом со мной.

— Дженна, поговори со мной. Перестань убегать!

Именно это я всю жизнь только и делала, когда не могла защитить себя.

Вспыхивает молния, и дождь хлещет уже так, что у меня перехватывает дыхание. Небо темнеет настолько быстро, что наши тени исчезают, а Боу припадает к земле, прижав уши. Мы бежим к коттеджу, и я распахиваю дверь как раз в тот момент, когда раздается оглушительный удар грома. Боу пробирается у нас под ногами и пулей взлетает по лестнице. Я зову его, но он не выходит.

— Пойду взгляну, все ли с ним в порядке.

Патрик уходит наверх, а я закрываю дверь на засов и через минуту следую за ним. Я нахожу его сидящим на полу спальни с дрожащим Боу на руках.

— Все они одинаковые, — с улыбкой говорит он, — что вечно взвинченные пудели, что мачо-мастифы: все дружно ненавидят гром и фейерверки.

Я опускаюсь на колени рядом с ними и глажу Боу по голове. Он слегка повизгивает.

— Что это? — спрашивает Патрик.

Из-под кровати выглядывает моя деревянная шкатулка.

— Это мое, — резко говорю я и ногой со злостью заталкиваю ее обратно под кровать.

Глаза Патрика округляются, но он ничего не говорит, просто поднимается на ноги и несет Боу вниз.

— Возможно, неплохая идея включить для него радио, — говорит он.

Сказано это так, будто он снова ветеринар, а я — его клиентка, и я задумываюсь, сделал ли он это по привычке или решил, что с него достаточно. Патрик устраивает Боу на диване, укрывает его одеялом и включает «Классик ФМ» достаточно громко, чтобы заглушить самые тихие раскаты грома. Когда он заговаривает снова, голос его звучит более нежно:

— Я присмотрю за ним без тебя.

Я закусываю губу.

— Оставь его здесь, когда будешь уезжать, — говорит он. — Тебе не нужно специально встречаться со мной или говорить со мной. Я возьму его к себе, пока ты… — Он делает паузу. — Пока тебя не будет.

— Это могут быть долгие годы, — говорю я, и голос мой на последнем слове дает трещину.

— Давай просто проживать каждый день, когда он наступает, — говорит Патрик, наклоняется и осыпает мой лоб легкими поцелуями.

Я даю ему запасной ключ из выдвижного ящика в кухне, и он уходит, не сказав больше ни слова. Я борюсь со слезами, которые не имеют права литься из моих глаз. Это моя собственная затея, и, как бы это ни было больно, дело должно быть сделано. Однако сердце мое все же подскакивает, когда менее чем через пять минут раздается стук в дверь и я представляю себе Патрика, который вернулся за чем-нибудь.

Я распахиваю дверь.

— Я хочу, чтобы вы уехали из моего коттеджа, — без всякого вступления заявляет Йестин.

— Что? — Я опираюсь ладонью о стену, чтобы не упасть. — Почему?

Он не смотрит мне в глаза, просто наклоняется, чтобы потрепать Боу по ушам.

— Вы должны выехать к утру.

— Но я не могу, Йестин! Вы же знаете, что происходит. По условиям временного освобождения я должна находиться по этому адресу до суда.

— Это не мои проблемы. — Йестин наконец поднимает на меня глаза, и я вижу, что удовольствия это ему не доставляет. Лицо у него суровое, но в глазах боль, и он медленно качает головой. — Послушайте, Дженна, весь Пенфач знает, что вас арестовали за то, что вы переехали того парнишку. И все знают, что вы здесь только потому, что вас временно освободили. И что вы снимаете у меня коттедж. Послушать их, так я и сам мог оказаться за рулем того автомобиля. Это только вопрос времени, когда поприбавится вот этого, — он указывает на разрисованные двери, — или даже чего похуже. Собачье дерьмо в почтовом ящике, пиротехника, бензин… В газетах постоянно читаешь про такие вещи.

— Мне некуда идти, Йестин.

Я пытаюсь разжалобить его, но он в своей решимости непоколебим.

— В деревенский магазин больше не принимают мою продукцию, — говорит он, — настолько они недовольны тем, что я предоставляю кров убийце.

Я делаю судорожный вдох.

— А сегодня утром они отказались обслужить Глинис. Одно дело, когда они достают меня, но когда они добираются до моей жены…

— Мне нужно еще всего несколько дней, Йестин, — умоляю я его. — Я должна явиться в суд через две недели и тогда уеду отсюда навсегда. Пожалуйста, Йестин, разрешите мне остаться здесь до этого времени!

Йестин сует руки в карманы и на мгновение устремляет взгляд на море. Я жду, зная, что мне больше нечего добавить, чтобы он изменил свое решение.

— Две недели, — наконец говорит он, — но ни днем дольше. И если в вас есть хоть капля здравого смысла, до того времени в деревне не показывайтесь.

41

Ты находилась в своей студии целыми днями и пропадала бы там и по вечерам, если бы я не сказал, чтобы ты этого не делала. Похоже, тебе не было дела до того, что я всю неделю упорно тружусь и вечером мне, возможно, хочется немного домашнего уюта и чтобы кто-то расспрашивал меня, как прошел мой день. Когда ты при первой же возможности стремглав неслась в этот сарай, то была похожа на мышь, прячущуюся в свою норку. Каким-то образом ты в итоге стала известным местным скульптором — и не за свои бросовые горшки, а за лепные фигурки высотой восемь дюймов. Меня лично не привлекали все эти покоробленные лица и непропорциональные конечности, но, похоже, на такие вещи существовал спрос и ты едва успевала их изготавливать.

— Я купил один диск, чтобы посмотреть сегодня вечером, — сказал я, когда ты однажды в субботу зашла в кухню, чтобы приготовить кофе.

— Хорошо.

Ты не спросила, что это за фильм, да и я только собирался чуть позже выйти и что-нибудь выбрать.

Пока закипал чайник, ты прислонилась к кухонной стойке, зацепившись большими пальцами рук за карманы своих джинсов. Волосы твои были распущены, но заправлены за уши, и я заметил что-то вроде царапины у тебя на лице. Ты заметила, куда я смотрю, и поправила волосы, чтобы прикрыть щеку.

— Хочешь кофе? — спросила ты.

— Да, пожалуйста.

Ты налила кипяток в две кружки, но кофе засыпала только в одну.

— А сама ты не будешь?

— Я себя неважно чувствую. — Ты отрезала ломтик лимона и бросила его в свою кружку. — Мне уже несколько дней как-то не по себе.

— Дорогая, ты должна была мне об этом сказать. Иди сюда, садись.

Я придвинул стул для тебя, но ты покачала головой.

— Все нормально, мне просто нездоровится. Я уверена, что завтра все уже будет хорошо.

Я обнял тебя и прижался щекой к твоей щеке.

— Бедняжка… Я позабочусь о тебе.

Ты откликнулась на мои объятия, и я начал легонько тебя раскачивать, но ты отстранилась. Я ненавидел, когда ты так упиралась. Это было все равно что отказ, тогда как я пытался утешить тебя. Я стиснул зубы и сразу заметил настороженность в твоих глазах. Я был рад увидеть это — это показывало, что ты следишь за тем, что я думаю и что делаю, — но в то же время это вызвало у меня раздражение.

Я поднял руку к твоей голове и услышал, как ты судорожно втянула воздух, дернувшись и крепко зажмурив глаза. Я остановил руку и, проведя ею по твоему лбу, осторожно снял что-то с волос.

— Денежный паучок, — сказал я, разжимая кулак, чтобы показать его тебе. — Это к удаче, верно?



На следующий день тебе лучше не стало, и я настоял на том, чтобы ты оставалась в постели. Я принес сухих крекеров, чтобы успокоить твой взбунтовавшийся желудок, и читал вслух, пока ты не сказала, что у тебя разболелась голова. Я хотел вызвать доктора, но ты пообещала, что сходишь в больницу, как только она откроется в понедельник. Поглаживая тебя по голове и следя, как твои ресницы подрагивают во сне, я думал о том, что тебе сейчас снится.

В понедельник утром я ушел, когда ты еще спала. На подушке я оставил записку с напоминанием пойти к врачу. С работы я перезвонил тебе, но ответа не последовало. И хотя с этого момента я звонил тебе каждые полчаса, ты не брала трубку домашнего телефона, а твой мобильный был выключен. Я безумно нервничал, и к обеду решил съездить домой и проверить, все ли с тобой в порядке.

Твоя машина стояла перед домом, и когда я вставил ключ в замок входной двери, то понял, что она до сих пор заперта на задвижку. Ты сидела на диване, обхватив голову руками.

— Ты в порядке? Я просто с ума схожу!

Ты подняла на меня глаза, но ничего не сказала.

— Дженнифер! Я звонил тебе все утро. Почему ты не брала трубку?

— Я выходила ненадолго, — сказала ты, — а потом… — Недоговорив, ты вдруг умолкла без всяких объяснений.

Во мне кипела злость.

— А ты не подумала, что я переживаю за тебя?

Я схватил тебя за ворот свитера и рывком поставил на ноги. Ты закричала, и этот звук отключил во мне способность нормально мыслить. Не выпуская твой свитер, я протащил тебя через всю комнату и прижал к стене, а пальцы мои сжали твое горло. Сквозь пульсирующие толчки крови в висках я чувствовал твой пульс, частый и напряженный.

— Пожалуйста, не надо! — воскликнула ты.

Медленно и осторожно я придавил пальцами твою шею, отстраненно глядя на свою все сильнее сжимавшуюся руку, словно она принадлежала кому-то другому. Задыхаясь, ты издала какой-то сдавленный звук.

— Я беременна.

Я тут же отпустил тебя.

— Не может быть.

— Тем не менее.

— Но ты же на таблетках!

Ты заплакала и тяжело опустилась на пол, обхватив руками колени. Я стоял над тобой и пытался осознать то, что только что услышал. Ты была беременна!

— Должно быть, это случилось, когда я болела, — сказала ты.

Я присел и обнял тебя. Я думал о своем отце, о том, каким холодным и неприступным он был по отношению ко мне, и тогда я поклялся, что никогда не буду относиться так к своему ребенку. Я надеялся, что это будет мальчик. Он будет меня уважать — он захочет быть таким, как я. Я не мог сдержать улыбку, расплывавшуюся на лице.

Ты разомкнула руки и посмотрела на меня. Тебя трясло, и я погладил тебя по щеке.

— У нас будет ребенок!

Глаза твои все еще блестели, но постепенно напряженное выражение уходило с твоего лица.

— Так ты не сердишься?

— А почему я должен сердиться?

Меня охватила эйфория. Это изменит все! Я представлял себе, какой у тебя будет большой тугой живот, как ты будешь зависеть от того, чтобы я заботился о твоем здоровье, как будешь благодарна мне, когда я буду растирать тебе ноги или приносить чай. После рождения ребенка ты бросишь работу, и я буду обеспечивать вас обоих. Я четко видел перед собой наше будущее.

— Это чудесное дитя! — воскликнул я. Я схватил тебя за плечи, и ты вновь напряглась. — Я знаю, что между нами не все было гладко в последнее время, — сказал я, — но теперь все будет по-другому. Я буду заботиться о тебе. — Ты посмотрела мне прямо в глаза, и я почувствовал, как на меня накатывает чувство вины. — Теперь у нас все будет хорошо, — заверил я. — Я так люблю тебя, Дженнифер.

На твоих глазах снова выступили слезы.

— Я тоже тебя люблю.

Я хотел сказать тебе «прости» — прости за все, что я делал с тобой, за каждый раз, когда я причинял тебе боль, — но эти слова, застряв у меня в горле, так и не были произнесены. Вместо этого я сказал:

— Никогда никому ничего не говори.

— Что не говорить?

— Про наши ссоры. Пообещай мне, что никому и никогда об этом не расскажешь.

Продолжая держать тебя за плечи, я почувствовал, как твое тело подалось под моими пальцами. Глаза твои округлились, в них появился страх.

— Никогда, — едва слышно сказала ты. — Я никогда не скажу об этом ни единой живой душе.

Я улыбнулся.

— А теперь перестань плакать, ты не должна подвергать ребенка стрессу. — Я встал и протянул руку, чтобы помочь тебе подняться на ноги. — Тебя тошнит?

Ты кивнула.

— Ляг на диван. Принесу тебе одеяло.

Ты запротестовала, но я подвел тебя к дивану и помог лечь. Ты носила моего сына, и я был намерен заботиться о вас обоих.



Перед первым походом на УЗИ ты очень волновалась.

— А что, если там что-то не так?

— Почему там должно быть что-то не так? — спросил я.

Я взял на работе отгул и сам повез тебя в больницу.

— Он уже умеет сжимать пальчики. Правда, удивительно? — сказала ты, прочтя об этом в одной из многочисленных книжек про младенцев. Ты теперь постоянно думала о своей беременности, без конца покупала всякие журналы и не вылазила из интернета в поисках советов по родам и вскармливанию грудью. О чем бы я ни говорил, разговор неминуемо сводился к детским именам или списку вещей, которые нам нужно купить.

— Удивительно, — ответил я, хотя все это уже слышал от тебя раньше.

Твоя беременность протекала не так, как я этого ожидал. Ты была одержима желанием продолжать работать в том же режиме, что и раньше, и, хотя не отказывалась от того, чтобы я приносил тебе чай или массировал ноги, не выглядела такой уж благодарной мне за это. Ты больше внимания уделяла еще не родившемуся ребенку — ребенку, который пока что даже не догадывался, что о нем уже говорят, — чем собственному мужу, находившемуся у тебя перед глазами. Я представил себе, как ты склоняешься над новорожденным, совершенно не обращая внимания на мою роль в его рождении, и перед глазами внезапно возникло воспоминание, как ты часами играла с крохотным котенком.



Когда оператор УЗИ намазывала тебе живот гелем, ты крепко сжала мою руку и не отпускала ее, пока не раздался приглушенный звук сердцебиения и ты не увидела на экране маленькую мерцающую точку.

— Это головка, — сказала узистка, — а сейчас вы можете различить его ручки… Смотрите, он вам машет!

Ты счастливо рассмеялась.

— Он? — с надеждой в голосе спросил я.

Женщина подняла на меня глаза.

— Пока что это только образное выражение. Пол мы еще долго будем не в состоянии определить. Но ребенок выглядит здоровеньким, и размеры соответствуют срокам. — Она распечатала снимок с монитора и вручила его нам. — Мои поздравления!

Прием у акушерки был через час, и, дожидаясь его, мы сидели в приемной в окружении других пар. У противоположной стены расположилась женщина с гротескно большим животом, из-за которого она была вынуждена сидеть, широко раздвинув ноги. Я все время отводил глаза в сторону и испытал облегчение, когда ее вызвали в кабинет.

Акушерка взяла у тебя голубую папку, проверила все записи, уточнила твои данные и выдала распечатки с рекомендациями по диете и уходу за здоровьем в период беременности.

— Она уже и так эксперт в этом, — сказал я. — Она прочла столько книг, что просто не существует чего-то, что она еще не знает.

Акушерка оценивающе взглянула на меня.

— А что насчет вас, мистер Петерсен? Вы тоже уже эксперт?

— Мне это не требуется, — сказал я, встретившись с ней глазами и выдержав ее взгляд. — Не я же ношу этого ребенка.

Она ничего мне не ответила.

— Я только проверю ваше давление, Дженна. Закатите рукав и положите руку на стол.

Ты на миг заколебалась, и я не сразу понял почему. Стиснув зубы, я откинулся на спинку стула, наблюдая за этой процедурой с напускным безразличием.

Синяк на твоей руке был покрыт зеленеющими разводами. За последние несколько дней он заметно побледнел, но держался упорно — с ними всегда так было. Хоть я и понимал, что это невозможно, но иногда мне казалось, что ты специально цепляешься за них, чтобы напоминать мне о случившемся, провоцировать во мне угрызения совести.

Акушерка снова ничего не сказала, и я немного расслабился. Она измерила твое давление, которое оказалось немного повышенным, и записала результаты в карточку. Потом она повернулась ко мне.

— Выйдите, пожалуйста, на минутку в приемную, мне нужно поговорить с Дженной с глазу на глаз.

— В этом нет необходимости, — ответил я. — У нас нет секретов друг от друга.

— Такова стандартная практика, — заявила акушерка.

Я впился в нее взглядом, но она не отвела глаз, и я встал.

— Хорошо.

Я подчеркнуто неторопливо вышел из комнаты и остановился возле кофейного автомата, откуда была хорошо видна дверь кабинета акушерки.

Я оглянулся на другие пары под другими кабинетами: сидящих в одиночестве мужчин там не было — ни с кем больше так не обошлись. Широким шагом я подошел к кабинету и без стука распахнул дверь. У тебя было что-то в руке, и ты быстро сунула это в записи о течении беременности. Это была небольшая прямоугольная карточка: бледно-голубая, с каким-то логотипом посредине сверху.

— Нужно переставить машину, Дженнифер, — сказал я. — Там разрешается парковаться только на час.

— Хорошо. Простите.

Последнее было адресовано акушерке, которая тебе улыбнулась, а меня проигнорировала полностью. Нагнувшись, она успокаивающим жестом положила ладонь на твою руку.

— Номер нашего телефона есть на первой странице карточки, так что, если что-то будет вас беспокоить, что угодно, — звоните.

Домой мы ехали в молчании. Распечатка картинки с УЗИ лежала у тебя на коленях, и я видел, как время от времени ты прикладывала ладонь к животу, как будто пыталась сопоставить свои ощущения с тем, что видела перед собой.

— О чем акушерка хотела поговорить с тобой? — спросил я, когда мы оказались дома.

— Просто вопросы по моей медицинской карточке, — ответила ты, но слишком быстро, слишком отрепетированно.

Я знал, что ты лжешь. В тот же день, но позже, когда ты уже легла спать, я пролистал твои записи в поисках бледно-голубой карточки, но так ее и не обнаружил.



Я следил за тем, как ты менялась по мере того, как рос твой живот. Я думал, что необходимость во мне будет у тебя увеличиваться, но все было наоборот: ты стала более самодостаточной, более жизнерадостной. С появлением этого ребенка я терял тебя и не знал, как мне вернуть тебя обратно.

То лето выдалось жарким, и тебе, похоже, очень нравилось ходить по дому в скатанной под животом юбке и коротенькой футболке. Твой пупок очень выпирал, и я не мог смотреть на него. Было непонятно, чего ты так светишься счастьем, разгуливая в подобном виде и даже просто идя открывать дверь.

Ты перестала работать, хотя и не должна была этого делать еще несколько недель, и я отказался от услуг горничной. Какой смысл платить кому-то за уборку, когда ты целыми днями слоняешься по дому, ничего не делая?

Как-то, уходя на работу, я оставил тебя за глажкой, а когда вернулся, все было переглажено, а дом просто сиял чистотой. Ты выглядела изможденной, и я был тронут таким выполнением домашних обязанностей. Я решил набрать ванну, побаловать тебя немного. И даже задумался, купить ли что-то в ресторане навынос или приготовить ужин самому. Я отнес свои рубашки наверх и открыл краны в ванной, прежде чем позвать тебя туда.

Я уже начал развешивать рубашки в шкафу, когда вдруг что-то заметил.

— Что это?

Ты мгновенно смутилась.

— Это след от утюга. Прости меня, мне ужасно жаль, что так получилось. Зазвонил телефон, и я отвлеклась… Но он в самом низу и не будет виден, когда ты заправишь рубашку в брюки.

Ты выглядела очень расстроенной, но на самом деле это не имело значения. Это была всего лишь какая-то рубашка. Я положил ее и сделал шаг вперед, чтобы обнять тебя, но ты вздрогнула и защитным жестом закрыла живот руками; ты отвернулась в сторону и испуганно скривилась, ожидая от меня чего-то такого, чего я и не собирался делать.

Но это все-таки случилось. И винить в этом ты должна только себя.

42

Мобильный Рея зазвонил как раз в тот момент, когда он загонял машину на последнее свободное место во дворе. Он нажал кнопку приема вызова и оглянулся, чтобы посмотреть, сколько еще можно сдать назад.

Начальник регионального управления полиции Риппон сразу же перешла к делу.

— Я хочу, чтобы вы ко второй половине дня сегодня подготовили брифинг по операции «Сокол».

«Мондео» Рея уткнулся в стоявший сзади «вольво».

— Вот блин!

— В принципе я рассчитывала на другую реакцию.

В голосе начальницы послышались веселые нотки. Рей раньше за ней такого не замечал и задумался о причинах подобного хорошего настроения.

— Простите, мэм.

Рей вылез из машины, оставив ключи в замке зажигания на случай, если владелец «вольво» захочет срочно выехать. Он озабоченно взглянул на бампер, но видимых повреждений не заметил.

— Так что вы говорите?

— Брифинг по операции «Сокол» намечен на понедельник, — сказала Оливия, проявляя не характерное для себя терпение, — но я хочу ускорить его. Возможно, сегодня в утренних новостях вы слышали критику в адрес некоторых других ведомств за их явно толерантное отношение к незаконному хранению наркотиков.

Ага, подумал Рей, а вот и причина столь хорошего настроения!

— Поэтому наступил идеальный момент для демонстрации нашей жесткой позиции по этому вопросу. С общенациональными СМИ у нас уже все схвачено — мне просто нужно, чтобы вы мобилизовали необходимые ресурсы на несколько дней раньше.

Внутри у Рея все похолодело.

— Я не могу сделать этого сегодня, — сказал он.

Наступила пауза.

Рей ждал, что начальница заговорит, но молчание это в итоге стало просто невыносимым, и он почувствовал потребность заполнить его сам.

— В полдень у меня очень важная встреча в школе по поводу нашего сына.

Ходили слухи, что Оливия присутствовала на родительских собраниях в школе своих детей в режиме телефонных конференций, так что Рей понимал, что вряд ли сможет поколебать ее своим заявлением.

— Рей, — сказала начальница, и вся ее веселость рассеялась, — как вам известно, я всегда исключительно лояльно отношусь к тем, кто имеет в семье иждивенцев, и даже боролась за введение для родителей, служащих в полиции, гибкого графика работы. Но, если я не ошибаюсь, у вас ведь есть жена. Или это не так?

— Жена есть.

— А она идет на это собрание?

— Идет.

— Так в чем тогда, позвольте спросить, проблема?

Рей прислонился спиной к стене возле задних дверей и поднял глаза к небу в поисках вдохновения, но не увидел там ничего, кроме тяжелых чернеющих туч.

— Моего сына третируют в школе, мэм. Думаю, третируют жестко. Это у нас первая возможность серьезно поговорить со школьным руководством после того, как они признали существование этой проблемы, и я буду там очень нужен своей жене. — Рей мысленно проклял себя за то, что этими словами перекладывает вину на Мэгс, поэтому добавил: — Я сам хочу быть там, мне это просто необходимо.

Тон Оливии немного смягчился.

— Мне очень жаль слышать это, Рей. Дети могут причинять серьезное беспокойство. Если вам необходимо пойти на эту встречу, вы, конечно, должны идти. Но брифинг в любом случае пройдет сегодня, он будет освещаться общенациональными средствами массовой информации, что необходимо полиции, чтобы сплотиться как единой, прогрессивной силе, относящейся к наркотикам с нетерпимостью. И если вы не можете руководить этим процессом, я должна буду найти кого-то, кто сможет это сделать. Перезвоню вам через час.

— Кстати, к разговору о выборе без выбора… — пробормотал себе под нос Рей и сунул мобильный в карман. Все было проще простого: с одной стороны — перспективы карьерного роста, с другой — семья.

Наверху в своем кабинете он сел за письменный стол и сложил перед собой руки, соединив кончики пальцев. Сегодняшняя операция была крупным событием, и он не питал никаких иллюзий насчет того, что для него это было проверкой. Обладал ли он тем, что нужно, чтобы и дальше продвигаться вверх по службе? Он больше не был уверен в себе — он даже точно не знал, этого ли хотел на самом деле. Он подумал о новой машине, которая им понадобится через год-другой; о каникулах за границей, про которые его дети уже очень скоро обязательно заговорят; о большем доме, которого заслуживала Мэгс. У него двое смышленых детей, которые, надо надеяться, поступят в университет, а где взять на это средства, если Рей и дальше не будет стараться карабкаться вверх по служебной лестнице? Чем-то придется жертвовать.

Набрав побольше воздуха в легкие, Рей взял телефон, чтобы позвонить домой.



Презентация операции «Сокол» прошла триумфально. Проводилась она в конференц-зале в главном управлении, куда представители прессы были приглашены на получасовой брифинг, в ходе которого начальник регионального управления представила Рея как «одного из лучших детективов в полиции». Рей ощущал прилив адреналина, когда отвечал на вопросы, связанные с проблемой наркомании в Бристоле, новым подходам к соблюдению правопорядка и его собственной ответственности по защите общества путем искоренения уличной торговли наркотиками. Когда репортер из Ай-ти-эн[15] попросил его сказать заключительное слово, Рей посмотрел прямо в камеру и без колебаний заявил:

— Есть люди, которые безнаказанно продают наркотики и при этом считают, что полиция бессильна их остановить. Но и силы, и решимость у нас найдутся, и мы не остановимся до тех пор, пока полностью не уберем их с наших улиц.

Послышались жидкие аплодисменты, и Рей искоса взглянул на начальницу, которая едва заметно одобрительно кивнула. Ордера на арест были выписаны заранее, и по шести адресам уже было произведено четырнадцать задержаний. Обыски займут много часов, и он думал о том, как Кейт чувствует себя там в роли должностного лица, занимающегося сбором вещественных доказательств.

Как только у него появилась возможность, он позвонил ей.

— Как раз вовремя, — сказала она. — Вы в участке?

— Я у себя в кабинете. А что?

— Встретимся через десять минут в столовой. Хочу вам кое-что показать.

В столовой он был через пять минут и с нетерпением дожидался Кейт, которая ворвалась в дверь с широкой улыбкой на лице.

— Хочешь кофе? — спросил Рей.

— Некогда, мне нужно возвращаться. Но вы только взгляните на это!

Она протянула ему прозрачный пластиковый пакет. Внутри лежала бледно-голубая карточка.

— Точно такая же была в кошельке у Дженны Грей, — сказал Рей. — Где ты ее взяла?

— Она была в одном из домов, где мы сегодня проводили рейд. Впрочем, она не совсем такая. — Она разгладила стенку пакета, чтобы Рей смог прочесть надпись. — Карточка та, логотип тот, но адрес другой.

— Интересно. И где она была найдена?

— В доме у Доменики Леттс. Она отказывается говорить, пока сюда не приедет ее адвокат. — Кейт взглянула на часы на руке. — Блин, мне нужно бежать! — Она протянула пакет Рею. — Вы можете это взять — у меня есть копия.

Она снова улыбнулась и скрылась, оставив его разглядывать карточку. Ничего примечательного в этом адресе не было — просто одна из местных улиц, вроде Грэнтем-стрит, — но Рей чувствовал, что нужно собрать побольше информации об этом логотипе. Восьмерки имели разрывы снизу и были вставлены одна в другую, как русские матрешки.

Рей покачал головой. Прежде чем идти домой, ему еще нужно было пойти проверить работу команды следственного изолятора и уточнить, все ли готово к тому, чтобы Грей завтра предстала перед судом. Сложив пакет, он сунул его в карман.



Когда Рей сел в свою машину, чтобы ехать домой, было уже больше десяти часов, и в первый раз, начиная с сегодняшнего утра, он ощутил сомнения насчет своего решения поставить работу на первый план по сравнению с семьей. Всю дорогу домой он мысленно рассуждал логически и уже в самом конце пути все-таки убедил себя, что сделал правильный выбор. Единственно правильный, точнее говоря. Чувство это сохранялось до тех пор, пока он не вставил ключ в замок и не услышал, что Мэгс плачет.

— Господи, Мэгс, что случилось? — Бросив кейс в прихожей, он присел перед диваном, где она сидела, и убрал ее волосы со лба, чтобы заглянуть в лицо. — С Томом все в порядке?

— Нет, ничего с ним не в порядке!

Она резко оттолкнула его руки.

— Что сказали в школе?

— Они думают, что это продолжается по меньшей мере год, хотя директриса заявила, что точнее они скажут только тогда, когда у них будут какие-то доказательства.

— А какие доказательства у них есть сейчас?

Мэгс горько усмехнулась.

— О, с этим у них полный порядок. Очевидно, все это делалось через интернет. Магазинные кражи «на слабо», нападения на прохожих, снятые на телефон, прочие подвиги. Все заснято и выложено в YouTube на обозрение всему миру.

Рей почувствовал, как сдавило в груди. От мысли про то, через что пришлось пройти Тому, ему стало плохо физически.

— Он уже спит? — Рей кивнул головой в сторону детских спален.

— Думаю, спит. Он, наверное, совсем измотался. Весь последний час я только и делала, что орала на него.

— Орала? — Рей вскочил. — Боже, Мэгс, неужели ты думаешь, что ему было недостаточно всего этого?

Он уже направился к лестнице, чтобы подняться наверх, но Мэгс одернула его.

— Ты что, так ничего и не понял? — спросила она.

Рей тупо уставился на нее.

— Ты был настолько поглощен решением своих проблем на работе, что полностью игнорировал то, что происходит в твоей собственной семье. Нашего Тома никто не третировал, Рей. Он сам третировал других.

Чувство было такое, будто его ударили.

— Кто-то выставляет его в роли…

Мэгс перебила его, но уже более мягко:

— Ни в какой роли его никто не выставляет. — Она тяжело вздохнула и снова села. — Похоже, наш Том — предводитель небольшой, но влиятельной банды. Там их примерно шестеро, включая Филипа Мартина и Коннора Экстелла.

— Да, это фигуры, — угрюмо сказал Рей, припоминая эти имена.

— Есть достоверная информация, что Том там главный. Ему принадлежит идея прогуливать занятия, а также подстерегать детей, возвращающихся из центра специального обучения…

Рей почувствовал, что его начинает тошнить.

— А все эти вещи у него под кроватью? — спросил он.

— Украдены по заказу, очевидно. Причем не Томом — по всем данным, сам он не любит марать руки.

Рей еще никогда в жизни не слышал такой горечи в голосе Мэгс.

— Что же нам делать теперь?

Когда на работе что-то шло не так, всегда были какие-то правила, на которые можно опереться. Протоколы, законы, руководства… И команда людей вокруг него. Сейчас Рей чувствовал себя брошенным на произвол судьбы.

— Мы разберемся с этим, — просто сказала Мэгс. — Извинимся перед людьми, которых Том обидел, вернем вещи, которые он украл, и, что самое главное, выясним, почему он это делает.

Рей молчал. Ему было невообразимо трудно заставить себя произнести это вслух, но после того, как эта мысль пришла в голову, держать ее в себе он не мог.

— Это я виноват? — спросил он. — Это из-за того, что меня не было с ним рядом в нужный момент?

Мэгс взяла его за руку.

— Не нужно, так ты доведешь себя до сумасшествия. Моей вины в этом не меньше, чем твоей, я же этого тоже не видела.

— Но мне следовало больше времени проводить дома!

Мэгс не стала его переубеждать.

— Прости меня, Мэгс. Так не будет все время, обещаю тебе. Мне нужно просто дослужиться до суперинтенданта, и…

— Но ведь тебе нравится работа ДИ.

— Да, но…

— Так зачем идти на повышение и оставлять ее?

Рей на мгновение опешил.

— Ну, ради всех нас. Чтобы мы могли позволить себе больший дом, чтобы тебе не нужно было возвращаться на работу.

— Но я хочу вернуться на работу! — раздраженно выпалила Мэгс, поворачиваясь к нему. — Дети весь день в школе, ты на работе… Я хочу какого-то занятия для себя. Планирование новой карьеры дает мне цель, которой у меня не было столько лет. — Она посмотрела на Рея, и выражение ее лица смягчилось. — Ох, какой же ты все-таки тупица!

— Прости меня, — снова повторил Рей.

Мэгс наклонилась и поцеловала его в лоб.

— Не трогай Тома сегодня вечером. Завтра я поведу его в школу, и мы с ним поговорим. А пока что давай подумаем о нас с тобой.



Проснувшись, Рей увидел, что Мэгс осторожно ставит чашку с чаем у его кровати.

— Я подумала, что ты, наверное, захочешь встать пораньше, — сказала она. — Сегодня день вынесения приговора для Грей, верно?

— Да, но туда может пойти и Кейт. А я останусь дома и вместе с тобой поговорю с Томом.

— И пропустишь момент своей славы? Все нормально, правда. Иди. А мы с Томом побудем вдвоем, как это было, когда он был совсем маленьким. У меня такое ощущение, что ему нужны не наши разговоры: ему нужно, чтобы его выслушали.

Рей подумал о том, какая у него мудрая жена.

— Из тебя выйдет блестящий педагог, Мэгс. — Он взял ее за руку. — Я недостоин тебя.

Мэгс улыбнулась.

— Возможно, но, боюсь, тебе от меня все равно не отделаться.

Она сжала его руку и пошла вниз, оставив Рея наедине с чашкой чая. Он задумался над тем, сколько времени уже ставит работу выше интересов семьи, и вынужден был со стыдом признать, что просто не помнит, когда было по-другому. Он должен это изменить. Должен начать ставить на первое место Мэгс и детей. Как он мог быть настолько слепым в отношении ее потребностей и того факта, что она на самом деле хочет вернуться на работу? Разумеется, не он один временами находит свою жизнь несколько тусклой. Мэгс решала это вопрос, мечтая о новой карьере. А что делает в этом случае сам Рей? Он подумал о Кейт и почувствовал, что краснеет.

Приняв душ и одевшись, Рей спустился вниз и принялся искать свой пиджак.

— Он здесь! — крикнула Мэгс, выходя из гостиной с пиджаком в руках. Она взглянула на уголок пластикового пакета, торчавший из кармана. — Что это?

Рей вытащил его и показал ей.

— Это что-то, что может быть связано с делом Грей. А может быть, и не связано. Я пытаюсь выяснить, что это за логотип.

Мэгс взяла пакет и внимательно посмотрела на карточку.

— Это человек, разве не так? — без тени сомнения сразу сказала она. — Который кого-то обнимает.

У Рея отвисла челюсть. Он взглянул на карточку и тут же понял, что Мэгс имеет в виду. То, что ему казалось разорванной непропорциональной восьмеркой, на самом деле было головой и плечами, а руки обнимали фигурку поменьше, повторявшую очертаниями первую.

— Ну конечно же! — воскликнул он.

Он вспомнил дом на Грэнтем-стрит, с массой замков и плотными шторами на окнах, которые закрывали от посторонних взглядов происходящее внутри. Он подумал о Дженне Грей и постоянном страхе, читавшемся в ее глазах, и постепенно у него начала вырисовываться вся картина.

— Черт, я все неправильно понял, — сказал он.

— Что неправильно понял? — спросила Мэгс.