— Я так и хотела.

— Но почему?

Его голос звучит не осуждающе — просто смущенно.

— Потому что кто-то должен был ответить за то, что произошло, — говорю я. — Кто-то должен был предстать перед судом, чтобы мать Джейкоба могла спать по ночам, зная, что кто-то заплатил за смерть ее сына.

— Но не ты, Дженна.

Перед уходом я спросила ДИ Стивенса, что они скажут матери Джейкоба, на глазах которой развалился суд над человеком, который, как она считала, был убийцей ее сына.

— Подождем, пока виновный окажется за решеткой, — ответил он, — а потом все ей объясним.

Теперь я понимаю: мои действия означают, что ей придется пережить все это еще раз.

— В шкатулке с твоим паспортом, — неожиданно говорит Патрик, — я видел детскую игрушку. — Он умолкает, так и не оформив свой вопрос в слова.

— Она принадлежала моему сыну, — говорю я, — Бену. Я была в ужасе, когда забеременела. Я думала, что это приведет Иена в ярость, но он был в восторге. Он сказал, что это все изменит, и я была уверена, что он сожалел, что так обходился со мной, хотя он мне этого никогда не говорил. Я думала, что ребенок может стать для нас поворотным пунктом, что он заставит Иена понять, что мы могли бы быть счастливы вместе. Как настоящая семья.

— Но этого не произошло.

— Нет, — говорю я, — не произошло. Поначалу он меня буквально на руках носил. Был ужасно внимателен ко мне, все время говорил, что я должна есть, а чего не должна. Но по мере того, как рос мой живот, он отстранялся все дальше и дальше. Казалось, он ненавидит мою беременность, даже возмущен ею. Когда я была на седьмом месяце, то случайно прижгла утюгом его рубашку, когда гладила ее. Глупо с моей стороны… Я пошла ответить на телефонный звонок и отвлеклась, а когда заметила, было уже поздно… Иен был в бешенстве. Он сильно ударил меня кулаком в живот, и у меня началось кровотечение.

Патрик съезжает на обочину и выключает мотор. Я смотрю на пустырь у дороги. Мусорный бак переполнен, и ветер носит выброшенную обертку продуктов.

— Иен вызвал скорую. Сказал им, что я упала. Думаю, никто ему не поверил, но что они могли сделать? К моменту, когда мы доехали до больницы, кровотечение прекратилось, но еще до УЗИ я знала, что ребенок умер. Я это чувствовала. Они предложили мне кесарево, но я не хотела, чтобы его извлекали из меня таким образом. Я хотела его родить.

Патрик протягивает руку, но я не могу сейчас прикасаться к нему, и рука беспомощно опускается на сиденье.

— Они дали мне лекарство, чтобы искусственно вызвать роды, и я ждала своей очереди в палате вместе с другими женщинами. Мы прошли через это вместе: первые схватки, энтонокс[18], проверки акушерок и врачей. Единственная разница заключалась в том, что мой ребенок был уже мертв. Когда меня наконец повезли на каталке в родзал, женщина с соседней койки помахала мне рукой и пожелала удачи. Во время родов Иен был рядом, и хотя я ненавидела его за то, что он сделал, тужась, я держала его руку, а потом позволила поцеловать себя в лоб, потому что никого другого, кроме него, у меня не было. Думать я могла только о том, что если бы я тогда не прижгла утюгом рубашку, то Бен был бы сейчас жив.

Меня начинает трясти, и я зажимаю ладони между коленями, чтобы унять дрожь. Еще много недель после того, как Бен умер, тело пыталось обмануть меня, чтобы я думала, что я мама. Молоко жгло мне соски, и когда я стояла под душем и массировала грудь, чтобы снять это давление, от горячей воды исходил сладковатый запах материнского молока. Я как-то раз подняла глаза и увидела, что за мной через дверь ванной следит Иен. Живот мой был еще округлым после беременности, кожа обвисшая и растянутая. На опухшей груди проступали голубые вены, а по телу тонкой струйкой стекало молоко. Прежде чем он отвернулся, я заметила на его лице отвращение.

Я пыталась поговорить с ним о Бене. Всего один раз, когда боль от потери была такой сильной, что я едва могла переставлять ноги. Мне нужно было поделиться своим горем с кем-то — хоть с кем-нибудь! — а к тому времени у меня уже не было никого, с кем можно было поговорить. Но он прервал меня на полуслове. «Этого не было, — сказал он. — Того ребенка никогда не существовало». Может, Бен и не дышал еще, но он жил. Жил во мне, потреблял мой кислород и ел мою пищу — он был частью меня. Но я больше никогда о нем не говорила.

Я не могу смотреть на Патрика. Но раз уж начала, я не могу остановиться, и слова сами вырываются из меня наружу.

— Когда он родился, наступила ужасающая тишина. Кто-то вслух произнес время, и они передали его мне так осторожно, будто боялись причинить ему боль. А потом они оставили нас наедине. Я лежала там, казалось, целую вечность, смотрела на его личико, его реснички, его губки. Я гладила крохотную ладошку и представляла, как он хватает меня за палец… Но в конце концов они пришли и забрали его у меня. Я кричала и хваталась за него, пока они не дали мне что-то успокоительное. Но я не заснула, потому что знала: когда я проснусь, я снова останусь одна…

Когда я заканчиваю, то смотрю на Патрика и вижу слезы в его глазах. Я хочу сказать, что все хорошо, что я в порядке, но сама начинаю плакать. Так мы и сидим в машине на обочине, прижавшись друг к другу, пока солнце не начинает закатываться. А потом мы едем домой.

Патрик оставляет машину у парка трейлеров и идет со мной по тропинке к коттеджу. Плата внесена до конца месяца, но я замедляю шаг: в голове звучат слова Йестина, и я вновь слышу его раздражение, когда он велел мне уезжать.

— Я звонил ему, — говорит Патрик, читая мои мысли, — и все объяснил.

Он мягок и заботлив со мной, как будто я пациент, выздоравливающий после долгой болезни. Держа его за руку, я чувствую себя в безопасности.

— Съездишь, чтобы привезти Боу? — спрашиваю я, когда мы доходим до коттеджа.

— Если хочешь.

Я киваю.

— Я просто хочу, чтобы все опять стало нормально.

Сказав это, я вдруг осознаю, что не очень понимаю, в чем заключается эта нормальность.

Патрик задергивает занавески и готовит мне чай, а потом, убедившись, что я согрета и устроена, тихонько целует меня в губы и уходит. Я смотрю на вехи своей жизни здесь, у залива: фотографии, ракушки, собачья миска для воды на полу в кухне. Здесь я в большей степени чувствую себя дома, чем когда-либо раньше в Бристоле.

Поддавшись импульсу, я протягиваю руку к выключателю настольной лампы. Это единственный свет внизу, и от него вся комната купается в теплом абрикосовом сиянии. Я выключаю лампу и погружаюсь в темноту. Я жду, но сердце продолжает биться ровно, ладони у меня сухие, по спине не бегут мурашки. Я улыбаюсь. Я больше не боюсь.

48

— А адрес точно правильный?

Рей задал этот вопрос Стампи, но при этом обвел взглядом комнату. В течение двух часов после выхода из Суда Короны он собрал для задержания группу по поддержанию общественного порядка, а Стампи тем временем подключил местную информационную службу к поиску адреса Иена Петерсена.

— Точно, босс, — сказал Стампи. — В регистре избирателей указан адрес Альберкомб-террас, 72, и наши из КИЦ[19] перепроверили это по реестру АЛВТС[20]. Пару месяцев назад Петерсен заработал три штрафных балла за превышение скорости, и права ему возвращали именно по этому адресу.

— Хорошо, — сказал Рей, — будем надеяться, что он дома. — Он повернулся, чтобы обратиться к группе задержания, которая начала уже беспокойно ерзать. — Арест Петерсена очень важен не только для торжества справедливости в деле Джордана, но и для безопасности Дженны. Там целая история многолетнего жестокого обращения в семье, кульминацией которой стало то, что Дженна после той автокатастрофы ушла от Петерсена.

Собравшиеся в комнате полицейские закивали. На лицах их была написана решимость. Все они хорошо знали, кто такой Иен Петерсен.

— В нашей базе данных зарегистрированы предупреждения, сделанные ему за жестокость и насилие, что неудивительно, — сказал Рей, — также он раньше задерживался за управление машиной в нетрезвом виде и нарушение общественного порядка. Не хочу с ним никаких сюрпризов, так что все просто: в наручники его и сюда. Понятно?

— Понятно, — ответил хор голосов.

— Тогда вперед.



Альберкомб-террас представляла собой заурядную улицу с очень узкими тротуарами и большим количеством припаркованных около них машин. Единственное, что отличало дом номер 72 от всех остальных, — шторы на всех окнах были плотно задернуты.

Рей и Кейт остановили машину на соседней улице и стали дожидаться подтверждения, что два человека команды поддержания правопорядка находятся позади дома Петерсена. Кейт заглушила двигатель, и они сидели молча под ритмичное жужжание продолжавшего крутиться вентилятора системы охлаждения.

— Ты в порядке? — спросил Рей.

— Да, — сдержанно отозвалась Кейт. Лицо ее было угрюмо-сосредоточенным и не позволяло понять, что происходит у нее внутри.

Рей чувствовал, как по жилам растекается горячая волна. Через несколько секунд этот адреналин понадобится для работы, но пока что ему не было выхода. Он постучал ногой по педали сцепления и снова взглянул на Кейт.

— Защиту надела?

Вместо ответа Кейт ударила себя кулаком в грудь, и Рей услышал глухой стук от спрятанного под курткой бронежилета. Нож можно легко спрятать и быстро достать, а Рей видел слишком много опасных ситуаций, чтобы рисковать. Под курткой он нащупал кнопку и ремешок нательной кобуры, и ее присутствие добавило ему уверенности.

— Держись поближе ко мне, — сказал он. — И если он вытащит оружие, вали оттуда к чертовой матери.

Кейт удивленно приподняла бровь.

— Потому что я женщина? — насмешливо фыркнула она. — Уйду оттуда, когда уйдете вы.

— К черту политкорректность, Кейт! — Рей хлопнул ладонью по рулевому колесу, но вдруг умолк и уставился через ветровое стекло на пустынную улицу. — Просто не хочу, чтобы ты пострадала.

Прежде чем она успела что-то сказать, рация ожила:

— Ноль шесть, босс.

Команда была на местах.

— Принято, — ответил Рей. — Если он выходит через заднюю дверь, вяжите его. Мы идем с главного входа.

— Вас понял, — послышалось в ответ, и Рей взглянул на Кейт.

— Готова?

— Я всегда готова.

Они пешком обогнули угол и быстро подошли к парадному входу. Рей постучал в дверь и, встав на цыпочки, попытался заглянуть в маленькое застекленное окошко выше дверного кольца.

— Видно что-нибудь?

— Нет.

Он снова постучал, и эхо подхватило этот звук, разнеся его по пустой улице.

Кейт заговорила в свою рацию:

— Танго Чарли четыре-шесть-один, ответь Главному, есть связь с Браво Фокстрот[21] два-семь-пять?

— Движемся вперед.

Сейчас она говорила напрямую с офицерами позади дома.

— Есть какое-то движение?

— Ответ отрицательный.

— Принято. Пока оставайтесь на месте.

— Есть.

— Главный, благодарю, конец связи. — Кейт сунула рацию в карман и повернулась к Рею. — Пришла очередь большого красного ключа.

Они видели, как группа экстренного доступа по дуге взмахнула красным металлическим тараном. Раздался мощный удар, в стороны полетели щепки, и дверь распахнулась, с размаху стукнувшись в стену узкой прихожей. Рей и Кейт отступили в сторону, а внутрь бросились офицеры группы захвата, разбиваясь на пары для проверки каждой комнаты.

— Чисто!

— Чисто!

— Чисто!

Рей и Кейт прошли за ними в дом, держа друг друга в поле зрения и ожидая сообщения, что Петерсен обнаружен. Не прошло и двух минут, как к ним по лестнице, качая головой, спустился сержант из группы захвата.

— Ничем не порадую, босс, — сказал он Рею. — В доме пусто. Из спальни все вынесено — в шкафу пусто, в ванной нет туалетных принадлежностей. Похоже, он сбежал.

— Черт! — Рей с досадой стукнул кулаком по перилам лестницы. — Кейт, звони Дженне на мобильный. Выясни, где она находится, и скажи, чтобы оставалась на месте.

Он направился к машине, и ей пришлось бежать, чтобы не отстать.

— Ее мобильный отключен.

Рей сел за руль и завел двигатель.

— Куда теперь? — спросила Кейт, пристегиваясь ремнем безопасности.

— В Уэльс, — мрачно ответил Рей.

На ходу он отрывисто давал Кейт инструкции.

— Свяжись с КИЦ, — сказал он, — пусть поднимут все, что смогут, по Петерсену. Свяжись с полицией округа Долины Темзы, пусть от них кто-то съездит к Еве Мэннингс в Оксфорд: он ей уже однажды угрожал, и есть вероятность, что он заявится туда снова. Свяжись с округом Южный Уэльс и зарегистрируй заявление об угрозе жизни в отношении Дженны Гр… Дженны Петерсен, — поправил себя Рей. — Я хочу, чтобы кто-то съездил в тот коттедж и убедился, что с ней все в порядке.

Кейт спешно записала все и начала звонить, после каждого звонка докладывая о результатах.

— В самом Пенфаче сегодня вечером никто не дежурит. Они послали бы туда человека из Суонси, но сегодня там домашняя игра с «Сандерлендом», город на ушах, и все люди брошены к стадиону.

Рей раздраженно вздохнул.

— Они знают нашу историю насчет жестокого обращения?

— Да, они сказали, что отдают ей приоритет, просто не могут гарантировать, что смогут сейчас туда добраться.

— Господи, — прошептал Рей, — анекдот какой-то.

Пытаясь дозвониться до Патрика, Кейт нетерпеливо постукивала ручкой по стеклу окна.

— Он вне зоны.

— Нужно кого-то найти. Кого-то из местных, — сказал Рей.

— А как насчет соседей?

Кейт подключилась через свой мобильный к интернету.

— Нет там никаких соседей…

Рей вопросительно посмотрел на Кейт.

— Ну конечно, парк трейлеров!

— Звони туда.

Кейт нашла номер и быстро набрала его.

— Ну же, давай, давай…

— Включи громкую связь.

— Алло, это парк трейлеров в Пенфаче. Бетан у телефона.

— Здравствуйте, вас беспокоит детектив-констебль Кейт Эванс из Бристольского ОКР. Я разыскиваю Дженну Грей. Вы ее сегодня видели?

— Нет, дорогая, сегодня не видела. Она же в Бристоле, разве нет? — В голосе Бетан появилась нотка настороженности. — А что, что-то не так? Что случилось в суде?

— Она была оправдана. Послушайте, очень не хочется вас тревожить, но Дженна уехала отсюда три часа назад, и мне необходимо убедиться, что она добралась благополучно. Ее повез Патрик Мэтьюз.

— Я не видела никого из них, — сказала Бетан, — но Дженна точно вернулась и даже уже успела побывать на берегу.

— Откуда вам это известно?

— Я прогуливала собак, недавно только вернулась, и видела на песке одну из ее надписей.

Рей почувствовал, как на него наползает волна тревоги.

— Что там было написано?

— В чем вообще дело? — резко спросила Бетан. — Чего вы не договариваете?

— Так что там все-таки было написано?

Рей не хотел кричать, но так уж вышло, и он подумал, что Бетан бросила трубку. Когда же она снова заговорила, по нерешительности в ее голосе он сразу догадался, что дело плохо.

— Там было всего два слова: «Меня предали».

49

Спать я не собиралась, но, когда раздается стук в дверь, сердце испуганно подскакивает, и я потираю затекшую шею. Секунда уходит на то, чтобы вспомнить, что я нахожусь дома, после чего слышится более настойчивый стук. Интересно, сколько времени я заставила Патрика ждать на пороге? Я с трудом поднимаюсь на ноги и морщусь, потому что икру свело судорогой.

Поворачивая ключ в замке, я слышу испуганный шепот внутреннего голоса, но среагировать на него не успеваю — дверь от удара распахивается и с размаху бьет в стену.

Иен весь красный и дышит прерывисто. Я сжимаюсь, ожидая удара кулаком, но его нет, и пока он медленно закрывает за собой дверь на щеколду, я считаю удары своего сердца.

Один, два, три…

Оно бьется в моей груди часто и гулко.

Семь, восемь, девять, десять…

Наконец он справляется с замком и поворачивается с улыбкой, которая знакома мне, как своя собственная. С улыбкой, которая не касается его глаз, которая намекает, что он для меня что-то припас. С улыбкой, которая говорит мне, что хотя конец и близок, быстрым он не будет.

Иен гладит мой затылок, и его большой палец упирается в шейный позвонок. Это неприятно, но пока не больно.

— Ты назвала полиции мое имя, Дженнифер.

— Я не…

Он хватает меня за волосы и дергает на себя так резко, что я зажмуриваюсь, ожидая взрыва боли, когда он лбом сломает мне нос. Когда я снова открываю глаза, его лицо находится в дюйме от моего. Он пахнет виски и пóтом.

— Не лги мне, Дженнифер.

Я закрываю глаза и твержу себе, что смогу это пережить, хотя каждая клеточка моего тела хочет просить его убить меня прямо сейчас.

Свободной рукой он берет меня за подбородок и проводит указательным пальцем по моим губам, засовывает его мне в рот. Я борюсь с позывом рвоты, когда он придавливает мой язык.

— Ты вероломная лживая стерва, — говорит он. Слова его звучат гладко и спокойно, как будто он делает мне комплимент. — Ты дала мне слово, Дженнифер. Ты обещала, что не пойдешь в полицию, и что я вижу теперь? Я вижу, что ты покупаешь себе свободу за счет моей свободы. Я вижу свою фамилию — эту свою проклятую фамилию! — напечатанную в «Бристол пост».

— Я скажу им, — говорю я, и слова цепляются за его палец в моем рту. — Я скажу им, что все это неправда. Я скажу, что все выдумала.

Моя слюна попадает на руку Иена, и он смотрит на нее с отвращением.

— Нет, — говорит он, — ты уже больше ничего никому не скажешь.

Продолжая левой рукой держать меня за волосы, он отпускает мой подбородок и бьет меня ладонью по лицу.

— Давай наверх.

Я сжимаю кулаки, зная, что не должна поднимать руки, чтобы потрогать лицо, которое пульсирует болью. Я чувствую во рту кровь и осторожно глотаю ее.

— Пожалуйста, — говорю я слабым, неестественным голосом, — пожалуйста, не надо…

Запнувшись, я ищу правильные слова — слова, у которых меньше шансов спровоцировать его. Мне хочется сказать: «Не надо меня насиловать…» Это было уже столько раз, что, по идее, не должно иметь какого-то значения, тем не менее мне невыносима мысль о том, что его тело прижимается ко мне, что он входит в меня, выдавливая из меня звуки, говорящие о том, как я его ненавижу.

— Я не хочу секса, — наконец говорю я и проклинаю себя за то, что голос мой ломается и дрожит, выдавая, как много это сейчас значит для меня.

— Секс с тобой? — презрительно бросает Иен, брызгая слюной мне в лицо. — Не льсти себя надеждой, Дженнифер. — Он чуть ослабляет хватку и оглядывает меня с ног до головы. — Давай наверх.

Мои колени грозят подогнуться в любой момент, и, пройдя несколько шагов до лестницы, я цепляюсь за перила, чувствуя за спиной его присутствие. Я пытаюсь прикинуть, как скоро появится Патрик, но совершенно потеряла ощущение времени.

Иен направляет меня в ванную.

— Раздевайся.

Мне стыдно оттого, что я так легко подчиняюсь.

Он стоит, сложив руки на груди, и следит, как я воюю с одеждой. Я тихонько плачу, хотя и знаю, что это разозлит его. Просто не могу остановиться.

Иен затыкает ванну пробкой. После этого откручивает кран холодной воды, а к крану горячей даже не прикасается. Я стою перед ним голая и дрожу, а он с отвращением рассматривает мое тело. Я вспоминаю, как он когда-то целовал мою спину, плечи, потом прокладывал поцелуями дорожку вниз, по груди, и дальше на живот.

— Ты должна винить в этом только себя, — вздохнув, говорит он. — Я мог вернуть тебя в любой момент, но я тебя отпустил. Я не хотел тебя. Все, что ты должна была делать, — это держать язык за зубами, и тогда ты могла бы и дальше влачить здесь свое жалкое существование. — Он сокрушенно качает головой. — Но ты этого не сделала, верно? Ты побежала в полицию и все им разболтала. — Он закручивает кран. — Залазь.

Я не сопротивляюсь. Сейчас это уже бессмысленно. Я залажу в ванну и опускаюсь в нее. От ледяной воды перехватывает дыхание и болезненный спазм сжимает все внутри. Я пытаюсь обмануть себя, представив, что вода горячая.

— Теперь мойся.

Он берет с пола возле унитаза бутылку с отбеливателем и откручивает пробку. Я закусываю губу. Однажды он заставил меня пить отбеливатель с хлоркой. Это было, когда я как-то пришла поздно после ужина с друзьями по колледжу. Я говорила ему, что просто время для меня пролетело незаметно, но он налил густую жидкость в винный бокал и следил, как я окунула в нее губы. После первого же глотка он остановил меня, расхохотавшись, и заявил, что только идиотка могла согласиться пить это. Меня тогда всю ночь рвало и еще несколько дней во рту ощущался устойчивый вкус химии.

Иен наливает отбеливатель на мочалку, и он стекает с ее краев, капает в ванну, и по поверхности воды расходятся синие разводы, как капля чернил расплывается на промокательной бумаге. Он дает мочалку мне в руки.

— Драй себя.

Я тру мочалкой руки, стараясь брызгать на себя водой, чтобы разбавить хлорку.

— А теперь все остальное, — говорит он. — И про лицо не забудь. Делай это тщательно, Дженнифер, а то я сделаю это за тебя. Возможно, это хоть частично отмоет твою испорченность.

Он командует, пока я не вымываю хлоркой каждый участок тела, и моя кожа теперь горит. Я опускаюсь в ледяную воду, чтобы облегчить жжение, зубы у меня отчаянно стучат. Эта боль, это унижение — они страшнее смерти. Конец придет еще нескоро.

Я уже не чувствую ног. Я растираю их, но пальцы не слушаются, и кажется, что они принадлежат кому-то другому. Я уже не чувствую холода. Я пытаюсь сесть, чтобы хотя бы половина тела была над водой, но он заставляет меня лечь, и мои согнутые ноги нескладно опускаются вбок, не помещаясь в маленькой ванне. Он снова открывает холодный кран и наполняет ванну до краев. Сердце мое уже не бьется гулко в ушах, а тихо и неуверенно постукивает в груди. Я чувствую себя очень слабой и вялой, и слова Иена доносятся откуда-то издалека. Зубы продолжают лихорадочно стучать, и я сильно прикусываю язык, но почти не чувствую боли.

Пока я мылась, Иен стоял надо мной, но теперь он присел на крышку унитаза. Он смотрит на меня совершенно равнодушно. Думаю, он решил утопить меня. До этого уже недолго — я и так наполовину мертва.

— А знаешь, найти тебя было легко. — Иен говорит небрежным тоном, словно сидит в пабе и возвращается к прерванному разговору, как это бывает между старыми друзьями. — Нетрудно сделать веб-сайт, не оставляя следов, но ты слишком глупа, чтобы понимать, что по нему можно пробить твой адрес.

Я молчу, но ему, похоже, мои ответы и не нужны.

— Вы, женщины, считаете, что можете со всем справиться сами, — говорит он. — Думаете, что мужчины вам ни к чему, но когда мы оставляем вас с вашими проблемами, вы становитесь беспомощными. Все вы одинаковые. А эта ложь… Господи, эта женская ложь… Ложь, которая срывается с ваших раздвоенных змеиных языков.

Я так устала. Так безумно устала. Я чувствую, как опускаюсь под воду, и дергаю себя, чтобы не заснуть. Я впиваюсь ногтями себе в бедро, но совсем не чувствую этого.

— Вы думаете, что мы вас не найдем, но мы всегда находим вас. Ложь, измена, открытое предательство — это все вы.

Его слова проплывают, не задевая меня.

— Я с самого начала решительно не хотел иметь детей, — говорит Иен.

Я закрываю глаза.

— Но ведь у нас тут нет выбора, правда? Этого хотят все женщины. А как же все-таки этот чертов выбор? Что насчет возможности выбирать для меня?

Я думаю о Бене. Он был очень близок к тому, чтобы жить. Если бы мне удалось сохранить его в безопасности еще несколько недель…

— И тут внезапно мне дарят сыночка, — говорит Иен, — да еще и ожидают, что я буду этому радоваться! Радоваться ребенку, которого я никогда не просил. Ребенку, который никогда бы не появился, если бы она не обманула меня.

Я открываю глаза. Белый кафель над кранами испещрен серыми трещинками, и я вглядываюсь в них, пока глаза мои не заливает водой и все не расплывается в белое пятно. Он несет какую-то бессмыслицу. Или, возможно, я просто не улавливаю смысла его слов. Я хочу ответить, но мой язык слишком велик для рта. Я не обманывала Иена с ребенком. Это произошло случайно, но ведь потом он был доволен. Он сам сказал, что это все изменит.

Иен наклоняется вперед: локти его упираются в колени, а губы касаются сложенных ладоней, как во время молитвы.

— Я говорил ей, каково реальное положение дел, — говорит он. — Я говорил ей: никаких условий. Но она все испортила. — Он смотрит на меня. — Это должно было быть одноразовым: быстро переспать с ничего не значащей для меня девушкой. Тебе и знать-то об этом было незачем. Да только она забеременела и, вместо того чтобы отвалить к себе домой, решила остаться и превратить мою жизнь в ад.

Я с трудом пытаюсь сложить вместе то, что слышу.

— Так у тебя есть сын? — удается выдавить мне.

Иен смотрит на меня и невесело усмехается.

— Нет, — поправляет он меня, — он никогда не был моим сыном. Он был отпрыском польской девки, которая у нас занималась уборкой туалетов, а я — просто донором спермы. — Он поднимается и расправляет рубашку. — Она явилась ко мне, когда узнала, что беременна, но я четко дал понять, что, если она не уймется, это будут чисто ее проблемы. — Он вздыхает. — Я ничего не слышал о ней, пока ребенок не пошел в школу. И тогда она снова взялась за свое. — Рот его кривится, и он с насмешкой пытается воспроизвести ее восточноевропейский акцент: — «Ему нужен отец, Иен. Я хочу, чтобы Джейкоб знал, кто его отец».

Я поднимаю голову. С усилием, из-за которого вырывается крик боли, я отталкиваюсь руками от дна ванны и сажусь.

— Джейкоб? — переспрашиваю я. — Так ты — отец Джейкоба?

В наступившей тишине Иен смотрит на меня. Затем он хватает меня за руку.

— Вылазь!

Я переваливаюсь через край ванны и падаю на пол — после часа в холодной воде ноги меня не слушаются.

— Прикройся.

Он набрасывает на меня халат, и я натягиваю его, ненавидя себя за чувство благодарности, которое испытываю к нему сейчас. В голове все смешалось… Неужели Джейкоб был сыном Иена? Но когда Иен выяснил, что в ту аварию попал Джейкоб, он должен был бы…

Когда наконец я понимаю, что случилось на самом деле, ощущение такое, будто меня ударили ножом в живот. Смерть Джейкоба не была случайностью. Иен убил собственного сына, а теперь собирается убить меня.

50

— Останови машину, — сказал я.

Ты и не подумала сворачивать к тротуару, и я схватился за руль.

— Иен, нет!

Ты попыталась вырвать у меня руль, и мы ударились в бордюр, а потом выехали на середину дороги, чудом разминувшись со встречной машиной. У тебя не было другого выбора, кроме как сбросить ногу с педали газа и ударить по тормозам. Мы остановились, и машина наша встала на проезжей части по диагонали.

— Выходи.

Ты подчинилась не раздумывая, но, выйдя, остановилась у дверцы под моросящим дождиком. Я обошел машину с другой стороны.

— Смотри на меня.

Ты продолжала смотреть в землю.

— Я сказал, смотри на меня!

Ты медленно подняла голову, но взгляд твой был направлен мимо, мне через плечо. Я передвинулся, чтобы оказаться у тебя перед глазами, но ты тут же стала смотреть через другое мое плечо. Я схватил тебя за плечи и хорошенько встряхнул. Я хотел услышать твой крик. Я сказал себе, что остановлюсь, как только ты закричишь, но ты не издавала ни звука. Челюсти твои были плотно стиснуты. Ты играла со мной в свои игры, Дженнифер, но я выиграю все равно. Я заставлю тебя закричать.

Я отпустил тебя, и ты не смогла скрыть выражение облегчения, промелькнувшее на твоем лице. Оно еще было там, когда я занес кулак и ударил тебя в лицо.

Костяшки моих пальцев попали в подбородок снизу. Голова твоя откинулась и ударилась о крышу машины. Колени твои подогнулись, и ты соскользнула на дорогу. Наконец послышался какой-то звук: ты скулила, как побитая собака, и я не смог сдержать улыбки, вызванной этой маленькой победой. Однако этого было недостаточно. Я хотел услышать, как ты просишь прощения, как признаешь, что флиртовала, что трахалась с кем-то еще.

Я смотрел, как ты корчишься на мокром асфальте. Обычное чувство облегчения не приходило — комок раскаленной добела ярости был на месте, она закипала и нарастала с каждой секундой. Я закончу со всем этим уже дома.

— Садись в машину.

Я видел, как ты с трудом поднялась на ноги. Изо рта текла кровь, и ты безуспешно промокала ее своим шарфом. Ты попыталась сесть на место водителя, но я оттолкнул тебя.

— С другой стороны.

Я завел мотор и тронулся, когда ты не успела еще закрыть дверцу. Ты испуганно вскрикнула, захлопнула ее и стала нащупывать ремень безопасности. Я рассмеялся, но это все равно не успокоило злость внутри меня. На миг даже показалось, что у меня сердечный приступ: грудь сдавило, дышать было тяжело и больно. Это все из-за тебя.

— Не гони так, — сказала ты, — мы едем слишком быстро.

Из-за полного крови рта сказано это было с булькающим звуком, и я заметил брызги крови на крышке бардачка. И я поехал еще быстрее, чтобы показать, что ты мне не указ. Мы находились на тихой улочке внутри жилого района, с аккуратными домиками и рядом припаркованных у тротуара машин впереди. Я ринулся объезжать их, несмотря на быстро приближающийся свет фар встречного автомобиля. Я видел, как ты закрыла руками лицо. Раздался отчаянный сигнал, мелькнуло цветное пятно, но я, резко вывернув руль, успел выехать на свою часть дороги за считаные мгновения до того, как станет уже слишком поздно.

Давление в груди немного попустило. Я продолжал давить ногой на педаль акселератора, и мы повернули налево, на длинную прямую улицу, усаженную двумя рядами деревьев. Она показалась мне смутно знакомой, хотя раньше я был здесь всего один раз и не мог вспомнить ее названия. Здесь жила Анна. Здесь я трахал ее. Руль выскользнул из моих пальцев, и машина чиркнула о бордюр.

— Пожалуйста, Иен, прошу тебя, помедленнее!

В сотне ярдов впереди по тротуару шла женщина с маленьким ребенком. На нем была шапочка с помпоном, а женщина… Я крепче сжал руль. Мне просто кажется! Я воображаю, что это она, просто потому, что мы едем по ее улице. Это не может быть Анна.

Женщина подняла глаза. Волосы ее были распущены, и, несмотря на непогоду, голова не была прикрыта ни шляпой, ни капюшоном. Она шла в мою сторону и смеялась, а рядом бежал мальчик. Я почувствовал, как голову пронзила невыносимая боль. Это была она.

Переспав с Анной, я уволил ее. В продолжении этого представления я заинтересован не был, и не было ни малейшего желания видеть ее симпатичную, но пустую мордашку у себя в офисе. Когда она появилась у меня в прошлом месяце, я ее не узнал. Теперь она меня в покое уже не оставит. Я следил, как она идет навстречу свету моих фар.

Он хочет знать о своем отце, он хочет познакомиться с тобой…

Она мне все поломает. Этот мальчишка все поломает. Я взглянул на тебя, но ты опустила голову. Почему ты больше на меня не смотришь? Раньше ты клала мне руку на колено, когда я вел машину, и поворачивалась на сиденье так, чтобы все время видеть меня. А теперь ты даже не смотришь мне в глаза. Я и так терял тебя, а если бы ты узнала про этого мальчишку, мне было бы тебя уже никогда не вернуть.

Они переходили дорогу. В висках у меня стучало. Ты тихонько плакала, и этот звук напоминал мне жужжание надоедливой мухи.

И я вжал педаль газа до отказа.

51

— Ты убил Джейкоба специально? — спрашиваю я, едва ворочая языком. — Но почему?

— Он портил мне всю картину, — просто отвечает Иен. — Если бы Анна не лезла, куда не нужно, ничего бы этого не произошло. Сама виновата.

Я вспоминаю женщину в грязных белых кедах перед зданием Суда Короны.

— Она просила денег?

Иен смеется.

— Деньги — это было бы просто. Нет, она хотела, чтобы я был отцом. Чтобы я навещал мальчика на уик-энд, брал его к себе ночевать, покупал ему разные долбаные подарки ко дню рождения…

Я осторожно встаю, держась за ванну, и он умолкает. Согреваясь, мои ноги начинают покалывать. Я смотрю в зеркало и не узнаю собственное отражение.

— Ты все равно узнала бы про него, — говорит Иен. — И про Анну. И бросила бы меня.

Он становится позади меня и осторожно опускает руки мне на плечи. Я вижу на его лице выражение, которое много раз видела по утрам на следующий день после побоев. Тогда я говорила себе, что это раскаяние, — хотя он ни разу не извинился, — но сейчас понимаю, что это страх. Страх, что я перестану в нем нуждаться.

Я думаю о том, что любила бы Джейкоба как собственного сына, брала бы его к нам домой, играла бы с ним, выбирала бы ему подарки, просто чтобы увидеть радость на его лице. Внезапно возникает ощущение, что Иен забрал у меня не одного ребенка, а двоих, и эти две загубленные жизни вдруг вдыхают в меня силы.



Я изображаю крайнюю слабость и наклоняюсь к раковине, а потом, собрав остатки сил, резко откидываю голову назад. Я слышу отвратительный хруст, когда мой затылок бьет его в нос.

Он отпускает меня и обеими руками хватается за лицо, между пальцами сочится кровь. Я бегу мимо него в спальню и оттуда к лестнице, но он быстрее и хватает меня за запястье, прежде чем я успеваю спуститься вниз. Его пальцы в крови скользят, и я, отчаянно стараясь освободиться, бью его локтем в живот, но тут же получаю удар кулаком, от которого перехватывает дыхание. На площадке темно, и я потеряла ориентир. Где же лестница? Я щупаю босой ногой пол и чувствую металлический уголок на верхней ступеньке.

Я подныриваю под рукой Иена и, выставив вперед обе руки, упираюсь ими в стену. Я сгибаю локти, как при отжиманиях, и резко отталкиваюсь назад, всем своим весом врезаясь в него. Он вскрикивает, теряя равновесие и опору под ногами, и с грохотом летит по ступенькам вниз.

Наступает тишина.

Я включаю свет.

Иен лежит на полу под лестницей и не двигается. Лицом он уткнулся в серый пол, и я вижу у него на затылке глубокую рану, откуда тонкой струйкой сочится кровь. Я стою и смотрю на него, трясясь всем телом.

Крепко держась за перила, я медленно спускаюсь по ступенькам, не сводя глаз с фигуры, распростертой внизу. На последней ступеньке я останавливаюсь. Я вижу, что грудь Иена едва заметно приподнимается.

Почти не дыша, я вытягиваю ногу и осторожно ставлю ее на каменный пол рядом с ним, замирая на месте, как ребенок, передразнивающий то, как ходит его бабушка.

Я переступаю через его вытянутую руку.

И в этот момент он хватает меня за щиколотку. Я кричу, но слишком поздно. Я уже на полу, и Иен наваливается на меня. Его голова и руки в крови. Он пытается заговорить, но ничего не выходит, и лицо его болезненно кривится от этого усилия.

Он протягивает руки и хватает меня за плечи, но когда он подтягивается вверх, чтобы наши лица оказались на одном уровне, я сильно бью его коленом в пах. Взревев, он отпускает меня и сгибается пополам от боли, а я кое-как поднимаюсь на ноги. Не задумываясь, я бегу к двери и лихорадочно цепляюсь за щеколду, которая дважды выскальзывает из-под моих пальцев, прежде чем мне наконец удается отодвинуть ее. Ночь холодная, из-за туч почти ничего не видно, кроме узенькой полоски луны. Я двигаюсь вслепую. И едва начинаю бежать, как слышу позади себя поступь Иена. Я не оглядываюсь, чтобы посмотреть, насколько он близко, но слышу, как он тяжело дышит сзади, хрипя на каждом шагу.

По каменистой тропинке очень тяжело бежать босиком, но шум за моей спиной, похоже, слабеет, и я думаю, что отрываюсь от преследования. На бегу я стараюсь сдерживать дыхание и двигаться как можно тише.

Только услышав шум бьющих о берег волн, я понимаю, что проскочила поворот на парк трейлеров, и ругаю себя за глупость. Теперь у меня всего два варианта: спуститься к морю или повернуть направо и двигаться по прибрежной тропе, уходящей все дальше от Пенфача. Я много раз ходила по ней с Боу, но всегда только при дневном свете: она подходит слишком близко к скалистому обрыву, и я боялась, чтобы пес случайно не сорвался вниз. Мгновение я колеблюсь, но мысль о том, чтобы попасть в западню на пляже, просто ужасна: разумеется, у меня больше шансов, если я буду продолжать бежать. Я поворачиваю направо и перехожу на тропу, идущую вдоль берега. Поднявшийся ветер немного разогнал тучи, и теперь в лунном свете видно чуть лучше. Я решаю рискнуть и оглядываюсь. Тропа позади меня пуста.

Я перехожу на шаг, а потом останавливаюсь и прислушиваюсь. Вокруг тихо, если не считать звуков моря, и мое сердце начинает потихоньку успокаиваться. Волны ритмично накатывают на берег, и я слышу далеко в море сигнал какого-то корабля. Затаив дыхание, я пытаюсь сориентироваться.

— Бежать тебе некуда, Дженнифер.

Я оглядываюсь по сторонам, но не вижу его. Всматриваюсь в темноту, и мне удается различить заросли низкорослого кустарника, изгородь и небольшое строение неподалеку — я знаю, что это пастушья хижина.

— Где ты? — зову я, но ветер срывает слова с моих губ и уносит в море.

Я перевожу дыхание, чтобы закричать, но в следующий миг Иен уже у меня за спиной. Его предплечье пережимает мне горло и тянет меня вверх, пока я не начинаю задыхаться. Я бью локтем ему по ребрам, и хватка его ослабевает настолько, что мне удается сделать вдох. Я не умру сейчас, думаю я. Бóльшую часть своей взрослой жизни я провела, прячась, убегая, трясясь от страха, а теперь, когда я наконец почувствовала себя в безопасности, является он, чтобы снова забрать у меня это чувство. Я ему этого не позволю! Я ощущаю прилив адреналина в крови и наклоняюсь вперед. Из-за этого движения он немного теряет равновесие, и у меня получается вывернуться из его рук.

Я больше никуда не бегу. Я уже предостаточно набегалась от него.

Иен тянется ко мне, а я выбрасываю руку вперед и основанием ладони бью его снизу в подбородок. Это отбрасывает его назад, и он, покачиваясь, останавливается на самом краю обрыва — мне кажется, что это длится несколько долгих секунд. Он тянется ко мне, стараясь уцепиться за мой халат, и пальцы его скользят по ткани. Я кричу и делаю шаг назад, но теряю равновесие и какой-то миг думаю, что полечу за ним, разбившись о скалы еще по пути к морю. Но потом я переворачиваюсь и падаю на землю лицом вниз на самом краю пропасти, а он срывается и падает. Я смотрю ему вслед и вижу выкаченные от ужаса глаза, а затем волны поглощают его.

52

Телефон Рея зазвонил, когда они объезжали Кардифф. Он мельком посмотрел на экран.

— Это ДИ из Южного Уэльса.

Кейт внимательно следила за лицом Рея, когда он слушал последнюю информацию из Пенфача.

— Слава тебе, Господи, — сказал Рей в трубку. — Нет проблем. Спасибо, что позвонил. — Закончив разговор, он сделал долгий медленный выдох. — С ней все в порядке. Ну, не так чтобы совсем в порядке, но жива, по крайней мере.

— А Петерсен? — спросила Кейт.

— Ему повезло в меньшей степени. Судя по всему, Дженна бежала по тропе по краю обрыва, когда он напал на нее. Между ними произошла стычка, и он сорвался со скалы.

Кейт поморщилась.

— Жуткая кончина.

— Он этого вполне заслужил, — сказал Рей. — Читай между строк: я не думаю, что он сам упал, если ты понимаешь, что я имею в виду, хотя ребята из ОКР Суонси подошли к этому правильно, и это происшествие проходит у них как несчастный случай.

Наступило молчание.

— Так что, едем обратно в участок? — спросила Кейт.

Рей покачал головой.

— Нет смысла: Дженна сейчас в больнице в Суонси, и мы будем там меньше, чем через час. Досмотрим уж это дело до самого конца, а потом можем перекусить, прежде чем ехать обратно домой.

Поскольку дальше на дороге стало посвободнее от машин, в больницу в Суонси они прибыли в начале восьмого. У входа в отделение скорой помощи собралась толпа курильщиков с наспех сделанными повязками, забинтованными коленями и разными внутренними повреждениями. Рей обошел мужчину, согнувшегося пополам от боли в животе, который, тем не менее, умудрился сделать глубокую затяжку сигаретой, которую девушка поднесла к его губам.

Запах табачного дыма в холодном вечернем воздухе сменился спокойным теплом отделения экстренной помощи, и Рей предъявил женщине в регистратуре свое удостоверение. Их направили через двойные двери в крыло «С», а оттуда — в боковую палату, где на койке, обложенная подушками, лежала Дженна.

Рей был шокирован темно-фиолетовыми кровоподтеками, видневшимися на ее шее и уходившими вниз, под больничную рубашку. Волосы ее были распущены и безжизненно спадали на плечи, лицо искажено болью и усталостью. Рядом сидел Патрик, а отброшенная в сторону газета была раскрыта на кроссворде.

— Эй, как дела? — тихо спросил Рей.

Она слабо улыбнулась ему.

— Бывало и получше.

— Вам пришлось столько пережить… — Рей подошел и встал рядом с кроватью. — Мне очень жаль, что не удалось взять его вовремя.

— Теперь это уже неважно.

— Я слышал, что вы стали героем часа, мистер Мэтьюз.