Я уважительно взял дубинку и повторил: «Большущее спасибо!»

– Такая у меня должность. Я выполняю для них разную работу.

Я проводил Келли до его машины. На прощание он сказал:

– Прислуживаетесь? За наш отдел предоставьте прислуживаться мне. Я это лучше умею. Когда я прислуживаюсь, им от этого удовольствие. А до вас никому и дела нет.

— Жалко, что ты больше не учишься. Из тебя вышел бы отличный профессор.

– А Кейглу?

— А кто сказал, что я больше никогда учиться не буду? — со смехом возразил я.

– Кейгл – конченый человек, – нетерпеливо, не без злорадства обрывает Грин. – Он, когда разговаривает, брызжет слюной, и притом хромает. Я бы мог получить его место. Наверно, мог бы. Но мне оно ни к чему. Не хочу торговать. Торговать по мелочи унизительно. Торговать по мелочи собой – и того унизительней. Я-то знаю. Я пытался запродать себя в вице-президенты. – и не вышло, а пытаться запродать себя и не суметь – ничего унизительней не придумаешь. Если передадите кому-нибудь эти мои слова, я отопрусь, а вас уволю. Не Фирма, а я. Уволю, так и знайте. Рэд Паркер.

Когда я вернулся в участок, Брекстон посмотрел на меня с кривоватой усмешкой и произнес:

– При чем тут Рэд Паркер?

— Наконец-то мы с тобой один на один, шериф Трумэн. Наконец-то.

– Держитесь от него подальше. С тех пор как его жена погибла в автомобильной катастрофе, он катится по наклонной.

* * *

– Мне его жаль.

Ближе к вечеру надвинулась гроза. Дождь забарабанил по окнам полицейского участка.

– А мне – нет. Пока она была жива, не так уж он ее и любил. Он слишком закладывает и совсем не работает. Держитесь подальше от людей, которые катятся по наклонной. Фирма это ценит. Фирма ценит крыс, которые знают, когда бежать с тонущего корабля. Вы пользуетесь его квартирой.

В четыре часа я спросил Брекстона, что он хочет на ужин.

– Скоро перестану. Бываю там и со своей женой.

— Омара. Хорошего крупного омара.

— Ты не в рай попал, а в Мэн.

– С этой девчонкой из Группы оформления вы ведете себя, как слюнявый дурак-студентик.

— Тогда бифштекс.

— Ладно, только местные бифштексы могут тебя разочаровать. Сандвичи и бургеры у нас приличные, все остальное — так себе.

– Ничего подобного, – защищаюсь я. (Теперь гордость моя уязвлена.) – Это только игра, Джек. – (Прямо чувствую, как глаза мои наполняются слезами. Должно быть, они сейчас влажные, как и у него.)

Когда посыльный из «Совы» доставил заказ, я открыл камеру, поставил туда стул и сел рядом с Брекстоном. Он ужинал на своей койке, я поставил поднос себе на колени.

— Не боишься, что я удеру? — спросил Брекстон.

– Она недостаточно хороша. И получает гроши.

— Куда? До ближайшей цивилизации ехать и ехать! К тому же для тебя самое безопасное место как раз в нашей дыре.

– Вы же заигрываете.

— Может, и для тебя Версаль тоже самое безопасное место, — пробормотал Брекстон.

– Меня защищает моя репутация, считается, что я заносчив и с причудами. Про вас ничего такого не думают. Судят вас только по вашим поступкам. У меня весенняя сенная лихорадка. Если кажется, будто я плачу, – это аллергия. Что вас забавляет?

Этим совместным ужином я хотел показать Брекстону, что я ему доверяю и действительно не вижу в нем убийцу Данцигера.

– Вот бы мне иной раз ввернуть такое словцо.

— Ты сечешь, что Гиттенс может сюда заявиться? — сказал Брекстон.

– Где вам. Пока я тут, поблизости, я всегда вас за пояс заткну. И соображаю я быстрей вашего. Вам не хватает стиля, чтобы быть таким речистым, как я, так что и не пытайтесь. Эта девчонка вам не поможет. Лучше займитесь богатыми разведенками, чужими женами да соблазнительными вдовушками.

— Секу.

– Заполучить вдовушку не просто: их не так-то много.

— И что будешь делать?

– Читайте в газетах некрологи. Опять вы улыбаетесь.

— Пока не знаю.

– Забавный вы человек.

— А пора бы знать. Я задницей чувствую — Гиттенс уже катит сюда!

– Вам должно быть сейчас не до смеха, Слокум, вы попали в переделку, и, похоже, вы этого не понимаете. Мне это не нравится.

— А ты бы что сделал на моем месте? — шутливо спросил я.

– В какую такую переделку?

— Я бы своих ниггеров созвал, — серьезно ответил Брекстон.

– Вы ведь работаете у меня, и ваше дерьмовое веселье мне не по вкусу.

— У меня твоей армии, к сожалению, нет.

– Вы вроде не любитель этого слова.

— У тебя, собаченыш, есть братки-полицейские.

– Похоже, вы боитесь меня меньше, чем прежде.

— Нельзя.

– Сию минуту не меньше.

— Почему нельзя?

– Я говорю не про сию минуту.

— Не все так просто. Даром что я шериф, братки-полицейские у меня не на побегушках.

– А с чего бы мне бояться?

— Тогда позови долговязого.

— Келли?

– И мне это не нравится. Я сам начинаю бояться. Джеку Грину совсем ни к чему, чтоб его подчиненный набрался этакой уверенности в себе – ходит, видите ли, и насвистывает моцартовскую Большую мессу до минор, я нашел в справочнике. Нечего усмехаться. Вас так же легко удивить, как всех прочих. Вы-то откуда ее знаете, ума не прилежу.

— Ну да, старика. Он крепкий малый.

– Я знаю одну девушку, которая…

— Обойдусь.

– Вот я могу себе позволить здесь оригинальничать. А вы – нет. Мне свистуны не нужны. Мне нужны подчиненные пьяницы, язвенники, с мигренями и гипертонией. Такие, чтоб боялись. Я здесь главный, и у меня будет то, что мне нужно. А известно вам, что мне нужно?

Брекстон кивнул. Мои мотивы в отношении Келли он, может, и не понимал, однако симпатии к нему не испытывал; он чувствовал в нем полицейского, который при помощи дубинки сокращает время допросов.

– Хорошая работа.

— Я про своих ребят серьезно говорил, — сказал Брекстон. — Если хочешь, они мигом прилетят. На душе будет спокойнее. И тебе, и мне.

– Мне нужны служащие, у которых спастический колит и нервное переутомление. А вы еще решили худеть, верно? У меня у самого спастический колит. А у вас почему его нет? Я принимаю вот эти таблетки. Мне нужно, чтобы и вы их принимали. Ну, примете одну?

— Спасибо, не надо.

– Нет.

Зазвонил телефон.

Было уже пять, на улице смеркалось. За окнами бушевала непогода. Еще не сняв трубку, я знал — это Мартин Гиттенс. Так оно и было.

– Если хотите и дальше у меня работать и выступить когда-нибудь с речью на конференции, так примете. Мне нужно, черт подери, чтобы моим подчиненным было хуже, чем мне, а не лучше. Потому я и плачу вам такие большие деньги. Мне нужно, чтоб вы все время находились на грани. Мне нужно, чтобы это было ясно и открыто. Мне нужно слышать это в вашей запинающейся, испуганной, косноязычной речи. Больше всего вы мне нравитесь, Боб, когда не можете вымолвить ни слова, потому что не знаете, что мне от вас нужно. Я и в этом году вам не дам выступить на конференции. Но вы не будете этого знать, хоть я сейчас так и говорю. У вас не будет уверенности. Потому что я могу передумать и велю вам подготовить и отрепетировать еще одно трехминутное выступление, на случай если опять не передумаю. Но я передумаю, Нe доверяйте мне. Я не доверяю лести, преданности и общительности. Не доверяю почтительности, уважению и сотрудничеству. Я доверяю страху. Вот вам беглая демонстрация красноречия, не так ли? Вам такое не по плечу, верно я говорю?

— Надо поговорить, Бен, — сказал он.

– Что стряслось, Джек? – запинаясь, чуть не хныча, повторяю я, и слабость эта делает меня жалким. – За что вы со мной так?

— О чем? — сказал я. — Уже выписан ордер на ваш арест. Вы где сейчас?

– В моем отделе самые высокие в Фирме ставки. Вы прочно засели у меня в отделе.

— Расследую кое-что. И могу показать тебе результат.

– Я знаю.

— А именно?

– Меня ругают за то, что я плачу такие большие деньги.

— Полагаю, тебе будет интересно поглядеть. На него. Результат у меня с двумя ногами.

– Я знаю.

Я ничего не ответил. Гиттенс тоже некоторое время молчал. Наконец игра в молчанку ему наскучила, и он сказал — медленно, почти ласково:

— Сообразил, шериф Трумэн? Вот и замечательно. Все будет в порядке, Бен. Не надо только дергаться и глупости делать не надо. Не распускай нервы — и думай. Ты думать умеешь, Бен?

– Но это все, пока я не решил вас уволить. Я тоже тут прочно засел. Вы и это знаете? Мне нужны подчиненные, чтоб соображали не хуже начальников и чтоб у них сидело в голове, что, если я их выгоню из отдела, им крышка. И мне нужно, чтоб так оно и было. Вот теперь все ясно и понятно. Теперь все вышло наружу, что и требовалось. Теперь-то вы боитесь. Да. Хватит, Боб, передохните… спрячьте руки в карманы. Руки у вас трясутся.

— Да, — произнес я упавшим голосом. Откашлялся, чтобы выиграть время, и затем добавил: — Думать я умею.

(Если б я посмел, я бы его убил.)

— Ну и славненько. Я за тобой уже давно наблюдаю. Вижу, ты способен нервишки контролировать. Это хорошо. А теперь опять думай: хочешь ты со мной поговорить как следует, или мне возвращаться по-быстрому в Бостон?

— Я готов с вами встретиться.

– Зачем вам надо, чтоб я боялся?

Брекстон в камере так и вскинулся:

– Вы у меня под началом! Я могу вас уволить, болван несчастный. И вас могут уволить еще двести человек, о которых ни вы, ни я понятия не имеем. Вы сомневаетесь?

— Не делай этого, собаченыш! Идиотская идея!

– Нет, черт возьми.

— Правильные слова, Бен, — сказал Гиттенс. — Думать ты умеешь — когда хочешь. Давай встретимся у озера, там хорошо беседуется.

– Так какие вам еще основания? Я могу изводить и унижать вас, когда захочу.

— У озера?

А, черт возьми, так оно и есть… он все еще мой злой гений. Не может он меня уволить; но всем своим существом, каждой клеткой я чувствую: может, и я не в силах одолеть ужас. (Мозг мой разумен, а железы – нет.)

— Ну да. Возле бунгало Данцигера. Тебя устраивает? Или будит дурные воспоминания?

И я боюсь заговорить, вдруг стану постыдно, недостойно запинаться – как баба, как плакса. Я не решаюсь разжать губы, развязать язык и изготовить лицевые мышцы, чтоб можно было вымолвить хоть слово, пока не переберу все мыслимые звуки и не выберу наконец то слово, с которого начну. И еще по крайней мере одно, идущее за ним, которое благополучно приведет меня к cледующему. (Если фраза будет короткая, мне, пожалуй, удастся ее закончить. Начать надо с односложного слова. Все мыслимые звуки сбились в кучу в голове.) Не то у меня вырвется только нечленораздельное бормотанье или истерический вопль. Чувствую себя ломтем хлеба, подгорающим в тостере, и вдруг меня прошибает жаркий пот, я даже не успеваю вспомнить, что это совсем лишнее, покрываться испариной незачем. Джека Грина мне теперь опасаться нечего. Надо только делать вид, будто опасаюсь.

— Нет, никаких дурных воспоминаний. Место подходящее.

Но я и вправду опасаюсь.

— Замечательно. Нам с тобой теперь надо держаться друг за дружку. Мы с тобой одной закваски мужики.

(И боюсь, так будет всегда.)

— Нет, — сказал я, — тут вы ошибаетесь.

Гиттенс промолчал.

Я терпеть его не могу и, как и Энди Кейглу, желаю ему смерти. Пусть бы он заболел раком щитовидной железы, или предстательной, или толстой кишки. Но его и рак не берет. Вот его я, пожалуй, навестил бы в больнице, послушал бы, как он слова не может вымолвить, поглядел бы, как чахнет. Пожалуй, я загремлю в больницу прежде него, и уж он-то не снизойдет до того, чтобы меня навестить. (А может, навестит – как раз потому, что поймет, я этого никак не жду.) Быть бы мне таким. Я завидую ему и смотрю на него снизу вверх, даже когда он с наигранным безразличием, чуть ли не со скукой глядит в сторону. И не злорадствует победно – даже этого удовлетворения мне не доставит. (Так мало я для него значу. Ну и ну.) Вот бы мне так. Может, если постоянно упражняться (когда его нет поблизости и он не поглядит с уничтожающим презрением, сообразив, что это ему я пытаюсь подражать), когда-нибудь и сумею вот так же невозмутимо, свысока измываться над людьми.

— Ты уж один приходи. Без хвостов.

* * *

Увольнять меня Грин сейчас не собирается, просто хочет оскорбить. Он не в духе – очередной приступ злости. (У него в голове атмосферные помехи.) Но меня от страха бросает то в жар, то в холод. И иной раз мне кажется, я теряю рассудок. Страх и рассудок, который я теряю, словно бы даже и не мои (словно бы его), они то опаляют мне нутро, словно пламя в доменной печи, то леденят кожу, словно мглистый зимний ветер, и, неподвластные мне, поочередно налетают на меня изнутри и снаружи моей крахмальной, сшитой на заказ зеленовато-голубой рубашки швейцарского батиста, лучшей, по словам Грина, рубашечной ткани. Прямо курам на смех. Что бы мне сегодня прийти в рубашке темного в рубчик поплина или еще более плотной ткани – на ней не проступили бы пятна, выдавая, что пот течет у меня под мышками и струится по груди и по животу.

К тому времени, когда я добрался до озера, гроза закончилась. В просветах между облаками сияла луна. Все кругом было залито чудным светом. Казалось, не небо отражается в озере, а озеро отражается в небе.

– В следующий раз наденьте свитер, – чудится мне голос Грина, уж верно, он читает мои мысли. – Шерстяной. Или кардиган. Вроде моего. Вот для чего я его надеваю», – прибавляет он; это уже я читаю его мысли.

Гиттенса я увидел еще из машины. Он стоял на песке у самой кромки воды. В темной куртке и штанах цвета хаки.

Прямо жуть берет: ведь он по-прежнему мой злой гений. Хоть бы он сдох. Тут я со временем могу взять над ним верх, для этого есть кое-какие основания. На моей стороне возраст, Артур Бэрон и спастический колит.

Рядом с ним стоял мой отец.

Но одолеть его не так легко, как мне хотелось бы.

Я бы рад прострелить ему башку.

Хорошо бы скорчить ему рожу и показать язык. (Хорошо бы опять съесть душистую горячую картофелину или хороший початок кукурузы.)

– Вы хотите меня уволить? – вместо этого неловко спрашиваю я.

– Я могу вас унизить.

Брекстон, сидевший рядом со мной, в последний раз попытался меня образумить:

– Уже унижаете.

– Я могу быть сукиным сыном.

— Ты уверен в том, что ты делаешь?

– Зачем вам это нужно – меня увольнять?

— У меня нет выбора. У Гиттенса мой отец.

– Могу даже не объяснять причин.

— Ладно. Помни, в случае чего я тебя прикрою.

– Вам придется кем-то меня заменить.

Меня эта мысль не слишком-то грела. Брекстон понял мое состояние и пожал плечами.

– Чтоб помнили, что я это могу. Пока вы работаете у меня, вы не свободный гражданин. Похоже, вы иногда это забываете.

— Уж так сложилось, собаченыш.

– Теперь уже не забуду.

Из машины мы вышли оба. Брекстон остался сзади, а я направился к Гиттенсу.

– И я не забуду. Чтобы дать вам почувствовать, что значит быть в подчинении. Без моей помощи вам не найти работы получше, а и найдете – не захотите переходить. Придется ведь распрощаться и со здешней пенсией, и с долей в прибылях и начать ломать себе голову, так ли вас там ценят, как ценили мы. Вы и за три года на этот счет не успокоитесь. Вы от меня зависите.

— Я же велел тебе одному прийти! — сказал Гиттенс.

– Понимаю.

— Еще вы велели мне думать.

Гиттенс усмехнулся:

– Не уверен, что всегда понимаете. А мне всегда надо знать, что понимаете. Мне всегда надо знать: вы понимаете, что должны пресмыкаться всякий раз, как я этого захочу. Вы взрослый, зрелый, одаренный администратор, верно? Вы не должны бы стоять вот так передо мной, и потеть, и выслушивать все это, верно? И все-таки приходится стоять, верно? Так как же.

— Ну ты прямо копия меня!

Отец выглядел — краше в гроб кладут. Его шатало. Под глазами темные круги. Волосы мокрые, в завитушках. Руки неловко сложены на животе.

– Не ждите от меня ответа.

Я повернулся к Гиттенсу.

– А еще я могу опять здорово повысить вам ставку и таким способом тоже вас унизить.

— Сними с него наручники.

– От денег не откажусь.

Гиттенс тут же подчинился. Отец стал молча массировать занемевшие руки.

– Могу заставить вас ходить в солидных костюмах, сорочках и полосатых галстуках.

— Отец, ты пьян?

– Я и хожу.

Отец виновато потупил глаза.

– Заметил, – ядовито говорит он. – И в гольф стали играть.

Я сказал в бешенстве:

– Всегда играл.

— Зачем вы его так?

– Не всегда.

— Нет, Бен. Я тут почти что ни при чем. Я его таким уже застал.

– Во время конференции каждый год участвую в состязаниях.

— Папа, что ты ему рассказал?

– И только здорово мешаете. Делаете из себя посмешище, вместе с пьяными шарлатанами из Торгового отдела. И это мне тоже не нравится. Вы-то не из Торгового отдела.

Отец молчал, не поднимая глаз от песка.

— Клод! — Я повысил голос. — Ты ему что-либо рассказывал?

– Мне приходится для них работать.

Гиттенс вмешался.

– Вы бы предпочли работать у Кейгла?

— Конечно, он мне все выложил, — сказал он добродушным тоном.

– У вас.

— Я не вас спрашиваю! — рявкнул я. Схватив отца за грудки, я стал его трясти.

– Почему?

— Отец! Очнись, так твою растак! Что ты Гиттенсу наплел?

– Вы лучше.

Гиттенс снова вмешался:

– Чем?

— Оставь ты его, бедолагу. И остынь. Я уже все знаю.

– Чего вы от меня хотите?

— Что вы имеете в виду, говоря «я уже все знаю»?

– У кого вы работаете – у меня или у Кейгла?

— Бен, брось комедию. Думай! У меня было огромное преимущество. Я с самого начала знал, что не я убил Данцигера. Поэтому ничто не мешало мне соображать.

– У вас.

У меня голова пошла кругом. Мне было трудно сосредоточиться.

– Кто вам приятнее?

На кроссовках Гиттенса и на отворотах его штанов налип мокрый песок. На куртке поблескивали капли воды — и падали, когда он двигался.

– Он.

Гиттенс торопливо произнес:

– Кто лучше как человек?

— Э-э! Без паники, Бен. Не дергайся. Все в порядке, все путем.

– Он.

Быстрым движением он распахнул куртку и выхватил из кобуры револьвер.

– Кто вам больше правится?

— Все в порядке, все путем, — повторил он, наставив на меня дуло. — Бен, два шага назад, пожалуйста.

– Вы.

— Эй! — раздалось за моей спиной.

– Вот теперь мы разговариваем разумно. Теперь вам не надо искать место получше, Боб. – Он говорит медленнее, мягче. Почти дружески, не без раскаяния. – Право же, вы вряд ли найдете что-нибудь лучше вне Фирмы.

Я повернулся.

– Я и не ищу, Джек. Чего ради я стал бы искать?

Брекстон целился из пистолета в Гиттенса.

– Из-за меня.

Гиттенс секунду-другую колебался, потом медленно снял палец с пускового крючка, повернул револьвер дулом к себе и протянул его мне.

– Вы не так уж плохи.

— Я же сказал — все путем, не надо волноваться. Нам с тобой пушки не нужны. Мы и так поговорим.

– Даже сейчас? – Он опять поднимает на меня глаза и слегка улыбается.

Я взял знакомый мне с детства револьвер. Тридцать восьмой калибр. Отец, будучи шерифом, с ним никогда не расставался.

– Вы здорово все делаете.

— Орудие убийства, — сказал Гиттенс. Без театральности в голосе. Просто констатировал.

— Бред собачий!

– Всегда?

— Ну, тут я не согласен. И баллистическая экспертиза подтвердит, что я прав.

– Не всегда. Кое-что вы делаете чудовищно. Мне даже нравится, как вы сейчас со мной разговаривали. Мне бы вашу грубость.

Мне пришло в голову, что я могу сейчас швырнуть револьвер в озеро. Я даже представил, как он летит на фоне ночного неба, как бултыхается в воду… Однако это не выход.

Гиттенс обратился к Брекстону:

– Это легко… с такими, как вы. Видите, как легко? С такими, как вы. – Он вздыхает чуть огорченно и насмешливо. – Я не собираюсь вас увольнять. Сам не знаю, зачем я это затеял. Иной раз подумаю, что бы со мной было, если бы пришлось уйти из Фирмы, – и страх берег. Вам известно, что происходит с ценами на мясо?

— Все в порядке, дружище. Мы с Беном просто беседуем.

– Оно, кажется, дорогое?

Брекстон медленно опустил пистолет — мою «беретту» — и сделал несколько шагов назад. Он не хотел мешать. Гиттенс сказал:

– Я тоже не знаю. Но меня тревожит, что со мной будет, если я вынужден буду это знать. Мне урезали бюджет.

– На сколько?

— Я очень долго не мог понять, какого черта ты так заинтересовался этим делом, с какой стати так напрягаешься, настырничаешь и нарываешься на неприятности. Ты явно не дурак, а играешь с огнем. Сперва я решил, что объяснение простое — именно ты убил Данцигера. Однако кое-что не сходилось. А самое главное, ты не убийца. Не из того материала скроен. Если бы ты вдруг решил убить, ты бы сделал это осмотрительно, с профессорским педантизмом. Без глупых ляпов. И мало-помалу мне стало очевидно: ты кого-то защищаешь.

– Пока это еще не ваше дело.

— Но ведь все указывало на Брекстона!

– Кейгл говорил, что собираются урезать.

— На это я не купился. Брекстон слишком умен для таких выходок. К тому же я знал: Брекстон вступил в сделку с Данцигером и в смерти его заинтересован не был.

– У вас хорошие отношения с Кейглом.

Я неловко вертел в руке револьвер, еще теплый от кобуры Гиттенса. Помню, какую взбучку задал мне отец, когда я, мальчишкой, его без спросу взял…

– Это может оказаться на пользу.

— Папа, ты бы лучше шел домой. Нам с Гиттенсом надо поговорить с глазу на глаз.

– Лучше, чем со мной?

Отец наконец поднял глаза:

– Он больше во мне нуждается.

— Извини, Бен. Я перед тобой так виноват, так виноват…

– Я в вас совсем не нуждаюсь.

— Ладно, па. Все в порядке. Проехали.

– Вы бы предпочли меня заменить, да?

Он обнял меня — точнее, по-медвежьи облапил. Я ощутил его дыхание у своего уха. Запах перегара.

– Нет. Если говорить с точки зрения Фирмы, никто ни в ком не нуждается. Она существует сама по себе. Она в нас не нуждается. Это мы нуждаемся в ней.

– Поговорить с Кейглом?

Он меня не отпускал. Снова и снова повторял:

– Кейгл – болван. От того, что он нас топчет, он ничего не выигрывает. Если я получу прибавку, то и вы получите.

– Я с ним поговорю.

— Я перед тобой так виноват, так виноват…

– Я вас совсем не прошу.

А я твердил в ответ:

– Я ему подрежу ногу.

— Ладно, па, ладно.

– Не смешно, – обрывает меня Грин.

За его плечом мне был виден «бронко» и стоявший рядом с машиной Брекстон. Он внимательно наблюдал за нами.

– Знаю.

* * *

Губы у меня как чужие, будто кто-то посторонний наклеил мне на лицо эту ухмылку.

В ту сентябрьскую ночь — неужели это было лишь шесть недель назад? похоже, целую жизнь назад! — отец внезапно появился в участке. На рубахе и на лице — кровь. Он был в состоянии глубокого шока. Таким я его никогда не видел.

– А еще считаетесь его другом.

Он заикался и говорить связно был не в состоянии.

– Это у меня нечаянно вырвалось, – смущенно оправдываюсь я. – Даже не знаю, как сорвалось с языка. Пойду поговорю с ним.

Кровь на рубахе и на лице он объяснить не мог. Нес что-то несусветное.

– Я вас не просил. Сам не знаю, чего я, собственно, беспокоюсь. Все равно никто из нас далеко не пойдет. Кейгл хромает. Я – еврей. А что такое вы, никто толком не знает.

Я быстро осмотрел его — искал ранения. В первый момент я подумал, что кто-то на него напал.

– Я никто. Моя жена – верующая, исправно посещает конгрегационалистскую церковь.

Увы, кровь была Данцигера.

– Одной веры мало. Вот будь она знаменитость или очень богата, другое дело. У вас, кажется, ребенок калека, вы не очень-то о нем распространяетесь, верно?

Отец убил его одним выстрелом из своего револьвера тридцать восьмого калибра.

– Умственно неполноценный.

Когда я кое-как вытряхнул из него правду, он опять впал в состояние исступления.

– Это серьезно?

И повторял без устали:

— Что я натворил! Что я натворил!

– Безнадежно.

Временами он менял фразу.

– Ну, тут нельзя быть уверенным. Я слышал…

— Бен, что нам делать? Что нам делать? — причитал он.