Доктор Фогель бросила на мою жену ободряющий взгляд, но она слишком уж старалась разубедить нас в том, что мы в чем-то виноваты, и я видел, что Лори не убеждена.

Бессильная чем-либо помочь, доктор Фогель просто продолжила говорить дальше. Кажется, она считала, что лучший способ справиться с этой убийственной информацией – это как можно быстрее выдать нам ее и покончить с этим.

– Что бы ни послужило толчком в случае Джейкоба, у него имеются признаки атипичной привязанности в младенческом возрасте. Вы рассказывали, что в детстве он вел себя либо настороженно и сверхбдительно, либо непредсказуемо и периодически агрессивно.

– Но все дети ведут себя непредсказуемо и периодически агрессивно. Многие дети ходят в ясли и не… – пробормотал я.

– РРП при отсутствии истории заброшенности в младенчестве – большая редкость, но мы пока просто слишком мало о нем знаем, – пояснила Фогель.

– Хватит! – вскинула обе руки перед собой Лори. – Достаточно! – Она поднялась и, с усилием отодвинув кресло, отступила в дальний угол кабинета. – Вы считаете, что это он убил.

– Я такого не говорила, – возразила доктор Фогель.

– Вам не обязательно было это говорить.

– Нет, Лори, честное слово, понятия не имею, делал он это или нет. Это не моя задача. Это не то, что я должна определить.

– Лори, это все психологические бредни. Доктор говорила, что ровно то же самое можно сказать про любого ребенка – нарциссизм, эгоцентризм, – попытался я успокоить жену. – Найди мне хоть одного подростка, который не был бы таким. Это все чушь собачья. Я ни слову из этого не верю.

– Ну еще бы! Ты никогда и не видишь таких вещей. Ты исполнен такой решимости быть нормальным и чтобы мы все тоже были нормальными, что просто закрываешь глаза и игнорируешь все, что не вписывается в твою картину нормальности.

– Мы нормальные.

– О господи! Энди, вот это вот все – это, по-твоему, нормально?

– Вся эта ситуация? Нет. Но считаю ли я при этом нормальным Джейкоба? Да! Скажешь, я чокнутый?

– Энди, ты не желаешь видеть очевидного. У меня такое чувство, что я должна думать за нас обоих, потому что ты просто слепой.

Я подошел к ней, пытаясь утешить, потянулся погладить ее по скрещенным на груди рукам.

– Лори, речь идет о нашем сыне.

Она взмахнула руками, оттолкнув мою ладонь:

– Перестань, Энди. Никакие мы не нормальные.

– Разумеется, нормальные. Что ты такое говоришь?

– Ты притворялся. На протяжении многих лет. Все это время ты притворялся.

– Нет. В важных вещах – никогда.

– В важных вещах! Энди, ты не говорил правды. Все эти годы ты не говорил мне правды.

– Я никогда не врал.

– Каждый день твоего молчания был враньем. Каждый день. Каждый день.

Она протиснулась мимо меня и вновь подошла к доктору Фогель:

– Вы считаете, что это сделал Джейкоб.

– Лори, пожалуйста, сядьте. Вы расстроены.

– Ну, произнесите это вслух. Не нужно зачитывать мне ваш отчет и цитировать классификацию психических расстройств. Я сама в состоянии ее прочитать. Просто скажите, что думаете: это он убил.

– Я не могу сказать, убил он или не убивал. Я этого не знаю.

– То есть вы утверждаете, что он мог это сделать. Вы считаете, это возможно.

– Лори, пожалуйста, сядьте.

– Я не буду садиться! Ответьте на мой вопрос!

– Да, я вижу у Джейкоба определенные черты и проблемы в поведении, которые меня тревожат, но это совершенно не то, что…

– И это наша вина? Вернее, может ли это быть нашей виной? Возможно ли, что это может быть наша вина, потому что мы плохие родители, потому что мы имели наглость… имели жестокость отдать его в ясли, как каждого второго ребенка в этом городе! Каждого второго ребенка!

– Нет. Я не стала бы так говорить. Это совершенно определенно ни в коем случае не ваша вина. Выбросьте эти мысли из головы раз и навсегда.

– А этот ген, эта мутация, на которую вы его проверяли? Как она называется? Нокаут чего-то там.

– Нокаут МАОА.

– У Джейкоба она есть?

– Этот ген работает не так, как вы подразумеваете. Как я уже объясняла, в лучшем случае он создает предрасположенность к…

– Доктор. Он. У Джейкоба. Есть?

– Есть.

– А у моего мужа?

– Есть.

– А у моего… не знаю даже, как его называть… у моего свекра?

– Есть.

– Ну, вот видите. Разумеется, он у него есть. А то, что вы сказали до того, про то, что у Джейкоба сердце на два размера меньше, как у Гринча?

– Напрасно я так это сформулировала. Это было неразумно с моей стороны. Я приношу свои извинения.

– Не суть важно, как вы это сформулировали. Вы по-прежнему так считаете? Что у моего сына сердце на два размера меньше?

– Нам необходимо выработать для Джейка эмоциональный глоссарий. Дело не в размере его сердца. Его эмоциональная зрелость не соответствует его возрасту.

– Да? И какому же возрасту она соответствует? Его эмоциональная зрелость?

Глубокий вдох, как перед прыжком.

– В некоторых отношениях Джейкоб демонстрирует показатели как у ребенка вполовину его младше.

– Семь лет! Мой сын обладает эмоциональной зрелостью семилетки! Вот что вы имеете в виду!

– Я не стала бы так это формулировать.

– И что мне делать? Что мне теперь делать? – (Нет ответа.) – Что вы мне прикажете теперь делать?

– Ч-ш-ш, – вмешался я. – Он тебя услышит.

29

Горящий монах

Судебный процесс, день третий.

Джейкоб, сидевший за столом защиты рядом со мной, сосредоточенно ковырял заусенец на большом пальце правой руки. Он уже давно машинально теребил кожицу вокруг ногтя, так что умудрился организовать себе маленький надрыв, который уходил от кутикулы на четверть дюйма вниз, к костяшке. Он не обгрызал кутикулу, как это нередко делают другие дети. Его излюбленным способом было колупать кожу ногтем, подцепляя небольшие чешуйки до тех пор, пока ему не удавалось поддеть лоскуток значительного размера, после чего он сосредотачивался на том, чтобы отодрать образовавшийся заусенец, попеременно покачивая и вытягивая его, а если эта тактика оказывалась безуспешной, просто отделяя его тупым краем ногтя. Область этих его раскопок никогда не успевала зажить. Иногда в результате особенно решительных действий доходило до того, что из ранки начинала сочиться кровь, и ему приходилось промокать ее бумажным носовым платком, если он оказывался у него при себе, или засовывать палец в рот, чтобы слизнуть капельку крови. Похоже, Джейк вопреки всякой логике верил, что эта тошнотворная маленькая драма не привлечет ничьих взглядов.

Я взял руку, которую Джейкоб терзал, и положил ее ему на колено, где ее не могли видеть присяжные, потом обхватил спинку его кресла, пытаясь поддержать сына.

На свидетельском месте давала показания какая-то женщина. Рутэнн, не помню фамилии. Лет ей было что-то около пятидесяти. Приятное лицо. Короткая стрижка без изысков. Обильная седина в волосах, скрыть которую она не делала никаких попыток. Из всех украшений только часы и обручальное кольцо. Черные сабо на ногах. Наша соседка, одна из тех, кто каждое утро выгуливал собак в парке Колд-Спринг. Лоджудис вызвал ее засвидетельствовать, что в то утро она видела неподалеку от места убийства мальчика, внешне приблизительно похожего на Джейкоба. Из этого можно было бы даже что-то выжать, если бы только эта женщина могла хоть сколько-нибудь внятно изложить свою историю, но она явно изнывала на свидетельском месте. Рутэнн снова и снова терла одна о другую сложенные на коленях руки. Она взвешивала каждый вопрос, прежде чем на него ответить. Вскоре ее нервозность вышла на первый план, затмив содержание ее показаний, которые и без того не были сенсационными.

– Вы не могли бы описать этого мальчика? – настаивал Лоджудис.

– Да мальчик как мальчик. Роста среднего. Худой. В джинсах и кроссовках. Темноволосый.

Она описывала не мальчика, а тень. Под это описание подходила половина ньютонских подростков, и это она еще не закончила. Дама мялась и мялась, пока обвинителю не осталось ничего иного, кроме как начать подталкивать свою же собственную свидетельницу в нужном направлении, аккуратно вплетая в свои вопросы маленькие подсказки-напоминания о том, что она рассказала полицейским в день убийства. Этих наводящих вопросов было слишком много, и Джонатан только и делал, что вскакивал на ноги с возражениями. В конце концов все это превратилось в настоящий цирк – свидетельница, уже готовая отречься даже от своего имени, Лоджудис, слишком тупой, чтобы сплавить ее до того, как она окончательно себя дискредитирует, и Джонатан, беспрерывно вскакивающий со своего места, чтобы заявить возражение против очередного наводящего…

…и в какой-то момент все это вдруг отступило для меня на второй план. Я не мог заставить себя даже сосредоточиться на происходящем, не говоря уж о том, чтобы переживать за исход. У меня внутри откуда-то возникло зловещее чувство, что весь этот суд не имеет уже ровным счетом никакого значения. Слишком поздно. Вердикт доктора Фогель значил как минимум не меньше, чем вердикт присяжных.

Рядом со мной сидел Джейкоб, эта загадка, которую мы с Лори произвели на свет. Его размер и сходство со мной, вероятность того, что, возмужав, он будет походить на меня еще больше, – все это потрясало меня. Каждому отцу доводилось переживать тот пугающий момент, когда он замечает в своем ребенке странную, искаженную копию самого себя. Как будто на мгновение ваши личности частично совмещаются. Ты видишь идею, концепцию своего внутреннего мальчишеского «я», стоящую перед тобой во плоти. Он – ты и не ты, знакомый и чужак одновременно. Он – ты, получивший возможность заново прожить свою жизнь с самого начала, и в то же самое время он чуждый и непознаваемый, как любой другой человек. Охваченный вихрем всех этих противоречивых мыслей, положив руку на спинку его кресла, я коснулся его плеча.

Он с виноватым видом сложил руки на коленях, где немедленно вернулся к ковырянию заусенца на большом пальце правой руки, каковой ему после непродолжительных усилий удалось-таки оторвать.

Прямо позади меня в одиночестве на первом ряду сидела Лори. Она весь суд так и просидела там на первом ряду одна. Друзей у нас в Ньютоне, разумеется, не осталось. Я хотел вызвать родителей Лори, чтобы они сидели в суде вместе с ней. Уверен, они сделали бы это. Но жена категорически воспротивилась. В некотором смысле моя супруга желала нести мученический венец. Она навлекла катастрофу на свою семью, выйдя замуж за меня, и теперь была полна решимости заплатить за это самостоятельно. В суде вокруг нее неизменно было пустое пространство. Когда бы я ни оборачивался, она сидела в одиночестве в своем первом ряду, совершенно раздавленная, и слушала, глядя в пол, а не на свидетельницу. Накануне диагноз доктора Фогель так ее оглушил, что Лори попросила у меня мое снотворное и все равно так и не смогла уснуть. Лежа в постели в темноте, произнесла:

– Энди, а если он виновен, что нам тогда делать?

Я сказал ей, что сейчас мы можем только ждать, пока присяжные не решат, виновен он или нет. Я попытался обнять ее, чтобы утешить, – естественное, казалось бы, со стороны мужа движение, – но мое прикосновение лишь еще больше выбило ее из колеи, и она, вывернувшись, отодвинулась на самый край кровати и там затихла, хотя явно не спала: ее с головой выдавали доносившиеся до меня негромкие всхлипы и периодические шевеления. Давным-давно, когда Лори еще работала учительницей, ее способность засыпать приводила меня в изумление. Она выключала свет ровно в девять часов, потому что вставать утром ей приходилось очень рано, и засыпала в тот же миг, едва ее голова касалась подушки. Но это была другая Лори.

Тем временем в зале суда Лоджудис, по всей видимости, решил дожимать свидетельницу до конца, хотя она по всем признакам уже готова была пойти на попятную. Объяснить такое поведение Лоджудиса какими-то стратегическими соображениями сложно, так что, видимо, он просто хотел лишить Джонатана удовольствия вытянуть из нее отказ от своих показаний. А может, все еще, вопреки всякой логике, надеялся, что она в конце концов придет в себя. Как бы то ни было, сдаваться этот упрямый ублюдок не желал. В этом было даже какое-то странное достоинство, мужество капитана, идущего ко дну вместе со своим кораблем, или монаха, обливающего себя бензином и поджигающего. К тому времени, когда Лоджудис добрался до своего последнего вопроса – он записал их в своем желтом блокноте и не отступил от перечня ни на йоту, несмотря на то что свидетельница свободно импровизировала, – Джонатан положил ручку и смотрел на все происходящее сквозь сложенные домиком пальцы.

Вопрос:

– Находится ли мальчик, которого вы видели в то утро в парке Колд-Спринг, сейчас в этом зале?

Ответ:

– Я не могу быть точно в этом уверена.

– Ну, вы видите здесь мальчика, соответствующего описанию того мальчика, которого вы видели в парке?

Ответ:

– Я не… Я вообще больше ни в чем не уверена. Там был какой-то мальчик. Это все, что я могу сказать точно. С тех пор прошло много времени. Чем больше я обо всем думаю, тем меньше мне хочется говорить. Просто не хочу, чтобы какой-то мальчик сел в тюрьму до конца жизни, если есть шанс, что я могу ошибаться. Я сама не смогу потом с этим жить.

Судья Френч издал шутовски протяжный вздох. Потом, изогнув брови, снял очки:

– Мистер Клейн, я так понимаю, у вас нет вопросов?

– Нет, ваша честь.

– Я так и думал.

Остаток дня прошел для Лоджудиса немногим лучше. Он разбил своих свидетелей на логичные группы и сегодняшний день посвятил свидетелям из гражданских. Все это были случайные прохожие. Никто из них не видел ничего такого, что можно было бы расценить как угрожающее Джейкобу. С другой стороны, дело изначально выглядело хлипким, так что Лоджудис был прав, когда ничем не пренебрегал. Поэтому мы заслушали еще двоих, мужчину и женщину. Каждый показал, что видел Джейкоба в парке, хотя и не поблизости от места убийства. Еще одна свидетельница заметила человека, который бежал примерно оттуда, где находилось место убийства. Она не смогла сказать ничего определенного относительно его возраста или личности, но его одежда в целом совпадала с той, которая в тот день была на Джейкобе. Хотя джинсы и светлую куртку едва ли можно было считать особой приметой, в особенности в парке, кишевшем подростками, которые в это время как раз шли в школу.

И все же закончил Лоджудис на душераздирающей ноте. Последним его свидетелем стал мужчина по имени Сэм Студницер, который в то утро гулял в парке с собакой. Он был очень коротко стриженный, узкоплечий и изящный.

– Куда вы направлялись? – спросил Лоджудис.

– Там есть площадка, где собаки могут побегать без поводка. Я выгуливаю там своего пса почти каждое утро.

– Какой породы ваш пес?

– Черный лабрадор. Его зовут Бо.

– В какое время это было?

– Приблизительно в восемь тридцать утра. Обычно мы гуляем раньше.

– В какой именно части парка находились вы с Бо?

– Мы шли по одной из дорожек через парк. Пес убежал вперед, что-то вынюхивал.

– И что произошло?

Студницер заколебался.

Рифкины присутствовали в зале, сидели на первом ряду, на скамье позади стола обвинения.

– Я услышал голос какого-то мальчика.

– И что этот мальчик сказал?

– Он сказал: «Не надо, мне больно».

– И больше ничего?

Студницер весь как-то поник и нахмурился. Потом произнес тихо:

– Да.

– Только «Не надо, мне больно»?

Студницер ничего не ответил, лишь впился пальцами в виски и прикрыл ладонью глаза.

Лоджудис терпеливо ждал.

В зале суда стало так тихо, что было явственно слышно прерывистое дыхание Студницера. Он убрал руку от лица:

– Да. Это все, что я слышал.

– Вы больше никого там поблизости не заметили?

– Нет. Оттуда видно не очень далеко. Обзор ограничен. Та часть парка расположена на холмах. Деревья растут густо. Дорожка шла слегка под уклон. Я никого не видел.

– Вы поняли, откуда донесся этот крик?

– Нет.

– И вы не оглянулись, не пошли посмотреть, в чем дело? Не попытались как-то помочь мальчику?

– Нет. Я же не знал. Думал, это просто ребятишки балуются. Я не знал. Ничего такого даже не подумал. В этом парке по утрам всегда столько ребятишек, они бегают, смеются, дурачатся. Это показалось… просто мальчишеской возней.

Он опустил взгляд.

– Как звучал голос того мальчика?

– Как будто ему было больно. Он испытывал боль.

– После этого крика были какие-нибудь другие звуки? Возня, звуки борьбы, что угодно?

– Нет. Ничего такого я не слышал.

– И что было потом?

– Пес вел себя настороженно, возбужденно, странно. Я не понимал, что на него нашло. Я потянул его за собой, и мы пошли по парку дальше.

– По пути вам никто не встретился?

– Нет.

– Больше ничего необычного вы в то утро не заметили?

– Нет, только позже, когда я услышал сирены и к парку начали съезжаться полицейские. Тогда и узнал, что произошло.

Лоджудис сел на свое место.

В ушах всех присутствующих в зале теперь по кругу звучало безостановочное «Не надо, мне больно. Не надо, мне больно». Мне до сих пор не удалось выкинуть эти слова из памяти. И сомневаюсь, что когда-нибудь удастся. Но правда заключается в том, что даже эта подробность не указывала на Джейкоба.

Чтобы акцентировать внимание на этом факте, Джонатан поднялся и задал один-единственный небрежный вопрос:

– Мистер Студницер, вы ведь в то утро не видели в парке этого мальчика, Джейкоба Барбера, верно?

– Нет, не видел.

Джонатан не поленился сокрушенно покачать головой, приговаривая: «Ужасно, ужасно», чтобы продемонстрировать присяжным, что мы тоже находимся на стороне ангелов.

На том все и закончилось. Вопреки всему – ужасному диагнозу доктора Фогель, состоянию шока, в котором пребывала Лори, и западающим в память последним словам убитого мальчика – после трех дней суда наши акции все еще шли вверх, и неплохо шли. Если бы это был матч Малой бейсбольной лиги, мы могли бы претендовать на досрочную победу. Как оказалось, это был наш последний удачный день.


М-р Лоджудис: Позвольте мне остановиться поподробнее на этом моменте. Насколько я понимаю, ваша жена была расстроена.
Свидетель: Мы все были расстроены.
М-р Лоджудис: Но Лори было особенно трудно.
Свидетель: Да, она тяжело переносила ситуацию.
М-р Лоджудис: Она не просто тяжело переносила ситуацию. У нее явно были сомнения в невиновности Джейкоба, в особенности после того, как вы все поговорили с доктором Фогель и получили развернутый полный диагноз. Она даже прямо спросила вас, как вам, как родителям, следует поступить, если он виновен, так?
Свидетель: Да. Чуть позже. Но она тогда была очень расстроена. Ты не представляешь себе, каково это – находиться под постоянным давлением такого рода.
М-р Лоджудис: А вы? Разве вы тоже не были расстроены?
Свидетель: Разумеется, был. Я был в ужасе.
М-р Лоджудис: Потому что начали осознавать возможность того, что Джейкоб может быть виновен?
Свидетель: Нет, я был в ужасе, потому что боялся, что присяжные могут признать его виновным вне зависимости от того, так это на самом деле или нет.
М-р Лоджудис: Вам даже тогда не приходила в голову мысль, что Джейкоб может и правда быть виновен?
Свидетель: Нет.
М-р Лоджудис: Ни разу? Даже на долю секунды?
Свидетель: Ни разу.
М-р Лоджудис: Предвзятость подтверждения, да, Энди?
Свидетель: Да пошел ты, Нил. Бессердечный ублюдок.
М-р Лоджудис: Не стоит выходить из себя.
Свидетель: Не видел ты, как я выхожу из себя.
М-р Лоджудис: Да уж, могу себе это только представить.
[Свидетель ничего не ответил]
М-р Лоджудис: Ладно, давайте продолжим.


30

Взрывоопасный вопрос

Судебный процесс, день четвертый.

На свидетельском месте Пол Даффи. На нем синий блейзер, галстук в полосочку и серые брюки из шерстяной фланели. Едва ли когда-либо я видел его более официально одетым. Как и Джонатан, он принадлежал к числу тех мужчин, которых легко представить в мальчишеском возрасте, мужчин, чья внешность практически вынуждает вас увидеть в нем внутреннего мальчишку. В случае с Даффи этот эффект достигался не физическими чертами, а скорее какой-то мальчишеской манерой держаться. Быть может, причиной тому была наша с ним многолетняя дружба. Для меня Пол всегда оставался двадцатисемилетним, как в тот год, когда мы познакомились.

В глазах Лоджудиса, разумеется, наша дружба делала Даффи ненадежным свидетелем. Поначалу, не очень зная, чего ожидать, он осторожничал в вопросах. Спроси он меня, я объяснил бы ему, что Пол Даффи не станет врать – даже ради меня. Это было просто не в его характере. (А еще я посоветовал бы Лоджудису оставить в покое свой дурацкий желтый блокнот. С ним он выглядел жалким дилетантом.)

– Назовите свое имя для протокола, пожалуйста.

– Пол Майкл Даффи.

– Кем вы работаете?

– Я лейтенант уголовной полиции штата Массачусетс.

– Как давно вы служите в полиции?

– Двадцать шесть лет.

– Каково ваше текущее место службы?

– Я состою в отделе по связям с общественностью.

– На двенадцатое апреля две тысячи седьмого года где было ваше место службы?

– Я возглавлял особое подразделение уголовной полиции, закрепленное за прокуратурой округа Мидлсекс. Это подразделение называется ОПБП, отдел по предотвращению и борьбе с преступностью. Его численность составляет от пятнадцати до двадцати детективов, прошедших специальную подготовку и обладающих необходимым опытом для осуществления содействия прокуратуре и отделениям полиции на местах в расследовании сложных уголовных дел различного рода, в частности убийств.

Эту небольшую речь Даффи механически отбарабанил без запинки, по памяти.

– И вы принимали участие в расследовании многих убийств до двенадцатого апреля две тысячи седьмого года?

– Да.

– Можете приблизительно назвать их количество?

– Свыше сотни, хотя я возглавлял не все.

– Итак, значит, двенадцатого апреля две тысячи седьмого года вам сообщили по телефону об убийстве в Ньютоне?

– Да. Приблизительно в девять пятнадцать утра мне позвонил лейтенант Фоули из полиции Ньютона с сообщением, что в парке Колд-Спринг произошло убийство несовершеннолетнего.

– И что вы сделали первым делом?

– Позвонил в прокуратуру, чтобы уведомить их об этом.

– Это стандартная процедура?

– Да. По закону местная полиция обязана уведомлять полицию штата обо всех убийствах и насильственных смертях, после чего мы, в свою очередь, немедленно уведомляем прокуратуру.

– Кому именно вы позвонили?

– Энди Барберу.

– Почему Энди Барберу?

– Он был первым замом, а следовательно, вторым лицом в прокуратуре после Линн Канаван, окружного прокурора.

– Как, по вашему представлению, мистер Барбер должен был поступить с этой информацией?

– Он должен был поручить вести это дело кому-то из помощников прокурора.

– А у себя это дело он оставить мог?

– Мог. Он сам вел многие дела по убийствам.

– Вы ожидали, что мистер Барбер так и поступит?

Джонатан приподнял свой зад на шесть дюймов над креслом:

– Возражение.

– Отклоняется.

– Детектив Даффи, были ли у вас в тот момент какие-то мысли относительно того, как мистер Барбер поступит с этим делом?

– Ничего определенного. Наверное, я считал, что он вполне может оставить его у себя. С самого начала было понятно, что дело потенциально громкое. Он часто оставлял себе дела подобного рода. Но если бы он поручил его кому-то другому, я бы тоже не удивился. У них там и кроме мистера Барбера были толковые ребята. Честно говоря, я не сильно об этом задумывался. У меня было полно своих забот. Я решил, что он у себя в прокуратуре сам как-нибудь разберется. Моей заботой был ОПБП.

– Вы не знаете, окружного прокурора Линн Канаван уведомили сразу?

– Не знаю. Думаю, да.

– Ну, хорошо, после того как вы позвонили мистеру Барберу, что вы делали дальше?

– Выехал на место.

– Во сколько вы там были?

– В девять тридцать пять утра.

– Опишите, как выглядело место преступления, когда вы подъехали.

– Вход в парк Колд-Спринг находится на Бикон-стрит. Перед ним располагается парковка. За ней теннисные корты и игровые площадки. За площадками начинается лес; к нему ведут дорожки. На парковке и на прилегающей улице было множество полицейских машин. И куча сотрудников полиции.

– Что вы делали?

– Я оставил машину на Бикон-стрит и дошел до места пешком. Там меня встретили детектив Петерсон из Ньютонской полиции и мистер Барбер.

– Опять-таки присутствие мистера Барбера на месте преступления не показалось вам странным?

– Нет. Он живет неподалеку оттуда, и вообще он обычно выезжал на место преступления, даже если не собирался оставлять дело у себя.

– Откуда вам известно, что мистер Барбер живет неподалеку от парка Колд-Спринг?

– Потому что я много лет его знаю.

– Точнее, вы с ним близкие друзья.

– Да.

– Очень близкие?

– Да. Были.

– А сейчас?

Он на мгновение запнулся, прежде чем ответить.

– Я за него говорить не могу. Я по-прежнему считаю его своим другом.

– Вы с ним общаетесь?

– Нет. С тех пор как Джейкобу было предъявлено обвинение – нет.

– Когда вы в последний раз разговаривали с мистером Барбером?

– Перед предъявлением обвинения.

Ложь, но ложь во спасение. Правда ввела бы присяжных в заблуждение. Она заставила бы их считать – и безосновательно, – что Даффи нельзя доверять. Может, Даффи и был пристрастен, но в важных вещах он оставался честен. Отвечая на вопрос, он даже глазом не моргнул. И я тоже. Смысл судебного процесса заключается в том, чтобы добиться нужного результата, что требует постоянной переориентации по обстоятельствам, как на парусной лодке, когда лавируешь против ветра.

– Значит, вы приезжаете в парк и встречаете там детектива Петерсона и мистера Барбера. И что дальше?

– Они в двух словах ввели меня в курс дела, сообщили, что убитого уже опознали и что это Бенджамин Рифкин, после чего повели через парк к месту преступления.

– И что вы увидели, когда оказались там?

– Место было уже огорожено. Судмедэксперт и техники-криминалисты еще не подъехали. Фотограф из местной полиции снимал тело. Убитый все еще лежал на земле, вокруг практически ничего не было. Они, по сути дела, законсервировали место, чтобы сохранить его в первозданном виде.

– Вы видели тело своими глазами?

– Да.

– Вы не могли бы описать положение тела в тот момент, когда вы впервые его увидели?

– Убитый лежал на склоне ложбины головой вниз. Тело было изогнуто таким образом, что лицо смотрело в небо, в то время как нижняя часть тела и ноги лежали на боку.

– Что вы делали дальше?

– Я подошел к телу в сопровождении детектива Петерсона и мистера Барбера. Детектив Петерсон показывал мне различные детали.

– Что именно он вам показывал?

– На вершине холма, рядом с тропкой, на земле было довольно много крови, пролитой крови. Я отметил большое количество мелких капель, менее дюйма в диаметре. Там было еще несколько более крупных пятен, которые, судя по всему, представляли собой мазки.

– Что представляет собой мазок?

– Мазки образуются в результате контакта крови с какой-либо другой поверхностью. Кровь переносится на эту поверхность и оставляет пятно.

– Опишите эти мазки.

– Они находились ниже по склону. Сначала несколько дюймов в длину, но чем ниже по склону, тем гуще и длиннее они становились, тем больше было крови.

– Так, я понимаю, что вы не криминалист, но у вас в тот момент сложилось какое-то впечатление или какие-то версии относительно того, как именно там могла оказаться эта кровь?

– Да, сложилось. Выглядело это так, как будто убийство произошло у дорожки, рядом с которой были упавшие капли крови, после чего тело упало или же его столкнули со склона, в результате чего оно съехало по склону на животе, оставив на листве длинные мазки крови.

– Так, значит, после того, как у вас сложилась эта версия, что вы делали дальше?

– Я спустился и стал осматривать тело.

– И что вы увидели?

– На теле было три раны. Разглядеть их оказалось немного сложно, потому что весь перед был залит кровью, в смысле, толстовка убитого. Вокруг тоже было довольно много крови, которая, очевидно, натекла из ран.

– Было ли что-то необычное в этих пятнах и лужах крови вокруг тела?

– Да. В них были отпечатки подошв обуви и другие тоже, что значило, что кто-то наступил во влажную кровь и оставил следы.

– Какие заключения вы сделали по этим отпечаткам?

– По всей видимости, кто-то подходил к телу или присаживался рядом с ним, пока кровь еще не успела высохнуть.

– Вам к тому моменту уже рассказали о Поле Джианетто, женщине, которая обнаружила тело во время пробежки?

– Да, рассказали.

– Это как-то повлияло на ваши соображения относительно отпечатков?

– Я думал, что она могла оставить их, но точно не знал.

– К каким еще выводам вы пришли?

– Ну, там вокруг было довольно большое количество крови, которая пролилась во время нападения. Она была разбрызгана и размазана. Я не знал, где мог находиться нападавший, но, судя по расположению ран на груди жертвы, подумал, что он, скорее всего, стоял прямо перед пострадавшим. Поэтому предположил, что человек, которого мы ищем, мог быть тоже испачкан кровью. Кроме того, он мог иметь при себе оружие, хотя нож – вещь небольшая и от него несложно избавиться. Но кровь – важная улика. На месте преступления было довольно грязно.

– Отметили ли вы еще что-то, в особенности относительно рук?

– Да, на них не было ни порезов, ни каких-либо других повреждений.

– Какой вывод вы из этого сделали?

– Отсутствие ран на руках свидетельствует о том, что убитый не защищался и не пытался дать отпор. Это говорит о том, что либо нападение стало для него неожиданностью, либо он не видел нападавшего и не успел вскинуть руки, чтобы прикрыться от удара.

– То есть он мог быть знаком с нападавшим?

Джонатан вновь оторвал свой зад на несколько дюймов от кресла:

– Возражение. Домысел.

– Удовлетворено.

– Хорошо, что вы делали потом?

– Ну, убийство было сравнительно свежим. Парк оцепили, и мы немедленно приступили к прочесыванию его, чтобы установить всех лиц, которые в этот момент там находились. Операция началась еще до того, как я подъехал.

– Нашли ли вы кого-то?

– Да, много народу, но все они находились довольно далеко от места преступления. Особенно подозрительным нам никто не показался. Не было ничего такого, что указывало бы на то, что кто-то из них мог быть каким-то образом причастен к убийству.

– Ни следов крови на одежде?

– Нет.

– Ни ножей?

– Нет.

– Значит, справедливо будет сказать, что в первые часы расследования очевидных подозреваемых найдено не было?

– У нас не было вообще никаких подозреваемых.

– А сколько подозреваемых вы установили и начали разрабатывать в последующие дни?

– Нисколько.

– И что вы делали дальше? Как вы вели расследование?

– Ну, мы опросили всех, кто мог располагать хоть какой-то информацией. Родных и друзей убитого, всех, кто мог что-то видеть в утро убийства.

– Соученики убитого в это число входили?

– Нет.

– Почему?

– Нам не сразу удалось получить доступ в школу. Родители были обеспокоены тем, что мы будем опрашивать детей. Возникла дискуссия относительно того, необходимо ли присутствие при этом адвоката и имеем ли мы право появляться в школе без ордера – на осмотр шкафчиков и все такое. Некоторые противоречия возникли и относительно того, допустимо ли опрашивать детей в здании школы и кого именно мы можем опрашивать.

– Как вы отреагировали на все эти проволочки?

– Возражение.