– Ты останешься в моей жизни, Натали, а я останусь в твоей. Ты будешь встречаться со мной во всем, что обо мне напоминает, а я буду видеть тебя в каждом взлетающем самолете, в каждом гостиничном номере, где остановлюсь, в каждом концертном зале и в каждом гитарном аккорде… Все в мире будет напоминать мне только о тебе.
– Мне этого мало…
– Нет, тебе этого хватит. У тебя есть семья, дочь. Пройдет время, и ты будешь с улыбкой тешиться этими воспоминаниями.
Ил прав. И я проклинаю эту его правоту. Проклинаю за то, что он, самый необыкновенный из любовников, не может предложить мне на прощанье ничего, кроме этой убогой правды.
– А ты? Тебе этого достаточно?
Ил молчит. И на какой-то миг я представляю себе самое худшее: то, что он предлагает мне, это акт самопожертвования. Ил устраняется. Потому что любит меня. Вот почему он требует полного молчания. Чтобы страдать в одиночестве. Чтобы разрушить себя. Убить себя.
И я повторяю свой вопрос:
– Значит, тебе достаточно жить с призраком?
Ил долго молчит. И не отвечает. Протягивает руку, берет с тумбочки ресторанное меню отеля. Просматривает его и с улыбкой читает вслух:
– Sarang Walet! Я был уверен, что они его предлагают, это ведь их национальное блюдо!
Я непонимающе смотрю на него.
Sarang Walet?
– Sarang Walet, – повторяет Илиан. – Самое изысканное блюдо в мире. Давай спустимся в холл, Мисс Ласточка. И будем есть, пить и наслаждаться жизнью.
Я не трогаюсь с места.
– У меня есть семья, Илиан, и это все, что мне остается. А что останется тебе?
Илиан натягивает брюки, белую рубашку и оборачивается:
– Поклянись мне, Натали! Поклянись, что никогда не будешь пытаться меня увидеть. И тогда я предложу тебе договор. Договор, который еще не согласилась заключить ни одна женщина в мире. Потому что для этого нужно любить так, как никто и никогда еще не любил.
47
2019
Я иду вдоль реки по тропе, к югу, как это часто делает Марго. Когда ей звонят, она уходит подальше от дома и шагает по берегу, прижав к уху трубку, потом, закончив разговор, поворачивает и неторопливо возвращается, обдумывая на ходу слова подружки или приятеля. Перед тем как вернуться к реальности.
– Лора звонит, – сообщаю я Оливье, перед тем как отойти. Не уверена, что ему это нравится: с чего вдруг я куда-то ухожу для беседы с дочерью, уж не для того ли, чтобы он не мог нас услышать?
Миновав Мельничный островок, подхожу к скамейке рыбаков у деревянного причала, от которого осталось всего три сваи. Это единственное место, где можно присесть лицом к реке и где тебя не увидят из нашего дома.
– Ну вот, теперь я одна, – вполголоса говорю я в трубку.
Я и вправду одна, если не считать Джеронимо и троицы лебедят, тревожно взирающих на меня. Лора молчит. А ведь ей наверняка уже известны результаты обследования Илиана… Меня душит страх. Если бы Лора узнала что-то ободряющее, я бы давно это услышала.
Я спрашиваю погромче, заставляя себя проглотить комок в горле:
– Ну так что? Что сказали врачи?
– Мама, ты… тебе нужно приехать в больницу.
Да… Вот уже неделя, как мне нужно было бы приехать в больницу. Если бы я не дала клятву, Лора. Мы не должны писать друг другу. Не должны видеться. Ни под каким предлогом. Поклянись мне в этом, Натали! Поклянись!
У меня прерывается голос, я отчаянно пытаюсь собрать остатки мужества. И выдержки.
– Пожалуйста, Лора, ответь мне! Что они сказали?
– Приезжай в Биша, мама. Это не телефонный разговор.
Я без сил падаю на скамью. Джеронимо со своим выводком плавает вокруг опор причала. В голове у меня хаос. Конечно, я часто, слишком часто боролась с искушением нарушить клятву. Но всякий раз представляла себе встречу с Илианом в самой высокой башне самого большого города, с видом на море, или в баре, или на залитой солнцем террасе, или на потаенной лесной лужайке, или в гуще толпы, где нас никто не узнает… Где угодно, но только не в белой больничной палате, среди любопытных медсестер. Его изуродованное лицо… Его растерзанное тело…
– Лора… это невозможно, дорогая.
Меня удерживает еще одно. То, в чем я не могу признаться дочери. И в чем еще страшнее признаться себе. Призрак, столкнуться с которым немыслимо, невозможно…
– Мама, умоляю тебя…
Обвожу взглядом зеркальную поверхность воды. Сколько человеческих драм разыгралось на берегах Сены? Скольких утонувших рыбаков, оголодавших крестьян, разоренных торговцев, расстрелянных солдат, отчаявшихся влюбленных принимала в свое лоно эта река?
Мне не хватает моего камня времени. А подобрать белый камешек я не решаюсь.
– Слушай меня внимательно, Лора. – Мой голос звучит еще строже; трое птенцов испуганно верещат и прячутся под крыло Джеронимо. – Я пока не превратилась в старуху, выжившую из ума, которой не решаются сказать, что ей пора в богадельню. Так вот: я хочу знать этот проклятый диагноз.
– …
– Когда его будут оперировать? Я приеду в больницу после… Обещаю.
И я начинаю свыкаться с этой мыслью. Нарушить клятву. Увидеть Илиана. Даже искалеченного, даже постаревшего, даже побежденного. Особенно побежденного. Мне незачем скрываться: Оливье обо всем догадался, он все знает. Годы обмана разлетелись в пыль и выметены вместе с осколками снежных шаров. Может даже случиться, что Оливье и Илиан поймут друг друга. Ведь они – в каком-то смысле – похожи. И ведь бывает так, что муж в конце концов прощает соперника, когда тот расстается с его женой… Оливье должен гордиться тем, что я предпочла его! Пытаюсь представить, как Илиан играет на гитаре у нас на балконе, у берега Сены, а Оливье показывает ему свою мастерскую. Это вызывает у меня улыбку – нелепая мысль, столь же нелепая, сколь и возвышенная…
– Мама, его не будут оперировать.
Мне чудится, что Сена вдруг остановилась. Что ее воды застыли. Несколько ошеломляющих секунд – и вдруг нахлынувшая волна ужаса сметает все: берег, скамью, дома, гуляющих женщин, мужчин и детей, прошлое и настоящее…
– Твой друг неоперабелен. Раны не затягиваются. Плевральные полости полны жидкости. Грудная клетка проломлена. Врачи опасаются легочного кровотечения. Нижняя и средняя доли уже начали кровить. Твой друг… обречен.
* * *
– Я уезжаю, Оли… В Руасси.
Не чувствую под собой ног, не слышу, что говорю, не ощущаю собственные пальцы – не уверена даже, что они смогут держать руль.
Илиан… Обречен…
Когда Лора отключилась, я как сомнамбула вслепую пошла домой. Схватила сумку, ключи от машины и так и уехала бы, не предупредив Оливье, если бы не столкнулась с ним в дверях.
– Правила… наши правила, Оли… стюардессы обязаны… быть в распоряжении… даже… даже если рейс отложен… рейс… на Джакарту…
Оливье мне не верит. А я и не пытаюсь заставить его поверить. Хотя на сей раз говорю правду. Лора мягко сказала мне: не торопись, мама, твой друг еще под наркозом, он придет в себя часа через три, тогда и навестишь его. Вот я и решила сперва поехать в Руасси, подождать там, а потом уже отправиться в Биша.
– А я думал, что мы перестали обманывать друг друга, Нати. Почему бы тебе прямо не сказать, что ты едешь повидать этого типа с ласточкой?
– Я не еду его повидать.
– Что так?
– Потому что… потому что он скоро умрет, Оливье. Ему осталось жить всего несколько дней… Он…
Странное дело: Оливье не удивлен. Может, меня выдало мое искаженное лицо, моя походка сомнамбулы?
– Откуда ты это знаешь?
– Меня… мне позвонили из больницы и…
– Перестань лгать, Натали! Умоляю, хватит лжи!
– Лора… Мне позвонила Лора.
Оливье молчит. Он понимает, что я его не обманываю, и этого ему достаточно.
А ведь он много чего мог бы сказать.
Например, обвинить меня. Зачем ты посвятила нашу дочь в свои шашни, когда даже я ничего ей не сказал?
Или простить. Этот тип, который чуть не испортил нам жизнь… ладно уж, езжай к нему, Натали, попрощайся.
Или торжествовать. Я жив-здоров, Натали, я здесь и всегда буду здесь, с тобой, когда другие уйдут. С тобой.
Оливье пропускает меня, я сажусь в «хонду» и смотрю на часы на приборной панели.
13:51
По прежнему расписанию я должна была через два часа вылететь в Джакарту. И меня захлестывают образы центральных улиц города, превратившихся в каналы, перепуганных туристов среди развалин и осколков стеклянных стен отеля Great Garuda, унесенных волной цунами.
48
1999
Стеклянная стена ресторана на двенадцатом этаже Great Garuda дарит посетителям незабываемый вид на джакартскую бухту – пальмовые джунгли, кое-где с вырубками для рыбацких хижин, высоченные пирамидальные крыши буддийских и даосских храмов; все это отделено от моря только узенькой полоской белого песка, где играют целые выводки детишек. Никаких холмов, никакой плотины. Так и чудится, что любая более или менее высокая волна может затопить весь город, пощадив только тех, кто живет в многоэтажках. Буйная гроза обрушилась на Джакарту, как всегда по вечерам, и почти мгновенно стихла. Экваториальная жара тут же высушила улицы, сточные канавы, витрины и террасы с бассейнами. Возобновилось уличное движение. Тронулись в путь тысячи велосипедистов, но только местные – клиенты международных отелей предпочитают ездить в автобусах с кондиционером.
Из пятидесяти ресторанных столиков занята едва ли половина, и почти все посетители – мужчины, почти все при галстуках и почти все, если не считать нескольких западных туристов, азиаты, скорее всего, дельцы. Индусы, малайцы, корейцы, японцы, китайцы – я с удивлением констатирую, что мне легко распознать их национальность по росту, элегантности или степени раскованности. Романтическая панорама бухты, видимо, избавила хозяев отеля от необходимости заботиться о его интерьере. Безвкусный палас с узором из лиловых цветов гибискуса, большой аквариум с подсветкой, огромные телеэкраны – один со спортивной программой, другой с караоке – вот и весь декор, плюс отдаленный запах жареного мяса.
Ну и конечно, колченогий стол.
Официант приносит нам два меню в кожаных переплетах, украшенных великолепной Гарудой – мифической птицей Индонезии. Илиан их не открывает. Он задерживает официанта, с улыбкой смотрит на него и уверенно заказывает:
– Sarang Walet. Two
[121].
Я перевожу удивленный взгляд на парня, и тот поясняет на почти безупречном французском:
– Ласточкины гнезда, мадемуазель.
Ласточкины гнезда?
Официант удаляется, а я как дура пялюсь на Илиана. Мне никогда не приходилось пробовать это изысканное блюдо. Самое дорогое и роскошное из всех азиатских специалитетов. По легенде, люди собирают их, рискуя жизнью, на верхушках скал над морем или на пальмах в джунглях… Не говоря уж о том, что килограмм этого редкостного кулинарного сокровища, обладающего, как говорят, свойствами афродизиака, стоит десять тысяч франков! Даже в Индонезии, самом крупном поставщике этого продукта в мире.
Я прикасаюсь к руке Илиана:
– Не надо, Ил. Это блюдо стоит целое состояние. Месячная зарплата – за суп из перьев…
– Если ты имеешь в виду мои гонорары, то это, скорее, мой годовой доход.
Наши пальцы сплетаются.
– Илиан, я оценила твой красивый жест: ласточкино гнездо для Мисс Ласточки. Очень романтично, браво! Но не нужно, это уж слишком.
– Это ничего не будет стоить!
Я пристально гляжу на него, встревоженная еще больше. Предпочитаю другие его выдумки – бесплатные и спонтанные, плод его воображения.
– Мне не нужен такой подарок.
– А я его тебе и не дарю.
Ничего не понимаю. А Илиан пристально смотрит на что-то за моей спиной. Оборачиваюсь и, следуя за его взглядом, вижу десятью столиками дальше… Улисса! Улисса Лавалье. Который сидит в компании азиатов в серых европейских костюмах, все трое почти такие же дородные, как он сам.
– Эту работу нашел мне Улисс, – объясняет Ил. – Улисс – ловкий малый. Не думаю, что у него в кармане больше денег, чем у меня, но он умеет делать дела. За мои выступления по всей Южной Азии – в Индонезии, Малайзии, Таиланде – он положил мне нищенский гонорар, зато оговорил с хозяевами отелей вознаграждение натурой. Бесплатное жилье и еда!
Слежу уголком глаза, как Улисс расправляется с огромным блюдом устриц.
– Я смотрю, он и себя не забывает!
– Согласен, – признает Илиан. – Боюсь, если и дальше буду играть во всех барах планеты, от Сан-Диего до Борнео, на условиях бесплатного питания, то скоро заведу себе такое же брюхо…
Я заставляю себя улыбнуться. Ил наклоняется ко мне и шепчет:
– Теперь понимаешь, почему больше никогда не должна пытаться меня увидеть?
Меня восхищают его отчаянные попытки свести ситуацию к шутке. А мне хочется заплакать, встать и убежать в номер. Лечь в постель рядом с ним и молча любить его.
Но я не двигаюсь с места. Отвечаю – тоже шепотом:
– Расскажи мне о том договоре, который ни одна женщина на свете не согласилась бы заключить…
– …потому что для этого, – договаривает Илиан, – нужно любить так, как никто никогда не любил.
Как мне дорога наша безнадежная нежность! Наша решимость продолжать играть комедию, когда все вокруг рушится. Мы ведем себя как герои фильма. Все, что нам приходится переживать, неизмеримо сильнее наших реальных жизней.
– Я люблю тебя, Ил. Я люблю тебя так, как никто никогда не любил!
Ил не отвечает. В белой рубашке он напоминает снежного буревестника, залетевшего в Южную Азию, в толпу дородных бизнесменов.
Ради меня.
Ил согласился на это жалкое азиатское турне в обязательном безупречном костюме исключительно ради меня.
Даже здесь, рядом со мной, мой возлюбленный уже не совсем похож на себя. Он теряет краски. Так линяет оперение амазонского попугая, посаженного в клетку. Илиан – прирожденный бродячий музыкант. Таким он был в парке Чикано или на Рамбла.
А официантов все нет. Может, они отправились собирать ласточкины гнезда на скалы Улувату? Может, тот, кто принял наш заказ, разбился насмерть, упав с утеса? У меня вскипают слезы, я вытираю глаза белоснежной салфеткой и, вместо того чтобы положить ее на колени, не раздумывая засовываю в сумку. Мне нравится птичья голова, оттиснутая на ткани, – с хищным клювом и гордым, свободолюбивым взглядом. Мне хочется сохранить на память каждую мелочь, каждое мгновение этого вечера. Украсть со стола вилку, нож, солонку. Я знаю, что после этой ночи никто никогда не назовет меня Мисс Ласточкой. Может быть, через несколько лет Оливье, в честь двадцатилетия нашей свадьбы, повезет меня в ресторан трапперов, где едят бобровое мясо. Надо же, оказывается, я еще способна иронизировать.
Снова протягиваю Илиану руку. Он крепко сжимает ее. Но мне чего-то не хватает – не могу понять, чего именно. Это не его улыбка. Не его глаза. Не его печаль. Не то последнее, что осталось украсть. Наши сплетенные пальцы пляшут. А я продолжаю искать и пытаюсь осознать – что́ делает наше прощание неполным? Обвожу глазами ресторанный зал, вглядываясь в каждую мелочь, и наконец понимаю.
Впервые с тех пор, как мы стали любовниками, нас не сопровождает музыка.
И я тихо спрашиваю:
– Ты сыграешь, Илиан? Сыграешь в последний раз, для меня?
Ил гладит мою руку и встает.
В углу зала, между аквариумом и экраном для караоке, стоит черное пианино. Рабочий инструмент Ила. Тот, на котором он почти каждый вечер исполняет банальные джазовые мелодии, блюзы, рок. Стандартный набор – по чужому выбору.
Илиан направляется к пианино. Улисс провожает его глазами. Сейчас не время играть! Но Илиану плевать на время. Ил надевает свою красную клетчатую кепку – для меня, только для меня – и поднимает крышку пианино. Господи, как же он красив!
Он умеет играть и на этом инструменте.
Я сразу понимаю, что он импровизирует. По крайней мере, мелодию. А слова он наверняка сочинил раньше, и они прекрасно ложатся на мотив, рождающийся под его пальцами. Это похоже на транс, какой случается лишь в редких обстоятельствах. Каждая нота влечет за собой другие слова. Каждое слово порождает другие ноты.
Гул голосов в зале – эдакий легкий шумовой туман – не затихает. Китайцы и малайцы беседуют, смеются, не слушая музыку.
А я слышу только ее.
Только два голоса – пианино и Илиана.
Официант, живой и невредимый, приносит наши ласточкины гнезда. Я к ним не притрагиваюсь.
До сих пор не знаю, какой у них вкус.
А Илиан играет. Играет и поет. Для меня одной.
Когда новый день наконец займется,
Когда тот, кто спал, на заре проснется
И ранняя птица в небо взовьется
В лесу, где встретили мы рассвет,
Бесследно растает наш легкий след.
Когда наш остров в пучину канет,
Когда гроза нас в полете застанет,
Когда в замке́ ржавый ключ застрянет
И мы поймем, что выхода нет,
Бесследно растает наш легкий след.
Оставь мне себя немножко:
Пусть не целый цветок, хоть один лепесток,
Брошку, сережку, к сердцу дорожку…
Когда на заре наши праздники сгинут,
Когда наши чувства навеки остынут,
Когда я устану мечтать о ней
В холодной слякоти будних дней,
Тогда в череде безразличных лет
Бесследно растает наш легкий след.
Когда она бросит свои капризы,
Когда я брошу свои стриптизы,
Когда мы нарушим любви обет,
Никто нам не выдаст обратный билет —
Бесследно растает наш легкий след.
Оставь мне себя немножко:
Пусть не целый цветок, хоть один лепесток,
Брошку, сережку, к сердцу дорожку…
Искорка взгляда – уже награда,
Голоса звук – спасенье от мук,
Слеза на мгновенье – почти извиненье,
Взмах руки на прощанье – почти обещанье.
Когда на любовь нам наложат запрет,
На наши объятья, на солнечный свет,
На тьму благосклонную наших ночей —
В мерцании лунных волшебных лучей
Бесследно растает наш легкий след.
Когда мы изведаем горе разлуки,
Когда мы разнимем холодные руки,
Когда твои взгляды померкнут от скуки
И ты обратишь их на тех, на других,
И ты позабудешь меня ради них,
И больше не будет нас вместе, двоих,
А будут лишь стены, холодные стены,
И жгучая горечь напрасной измены
Под небом, нависшим над грустной землей,
Где мы уже вновь не сойдемся с тобой,
Где наши следы смоет серый прибой.
Оставь мне себя немножко:
Пусть не целый цветок, хоть один лепесток,
Брошку, сережку, к сердцу дорожку.
Оставь от себя хоть чуточку:
Твой смех – на одну минуточку…
Когда наш последний вираж карусели
Свой бег оборвет в нашей постели,
Когда наш волшебный, воздушный полет
Под бременем брака конец свой найдет,
Когда наш смех опечалит всех,
Когда наши вздохи сочтут за подвохи,
От любви нам останутся жалкие крохи.
Когда краса былых живых букетов
Засохнет пыльным украшением буфетов,
Когда безумный жар страстей глубоких
Остынет в холоде бессонниц одиноких,
Когда благословенный солнца луч
Угаснет под завесой хмурых туч
И нашу жажду чудных перемен
Заменит скучный быт меж серых стен,
Когда друг друга мы вконец израним,
Что нам останется и кем мы станем?
Оставь мне себя немножко:
Пусть не целый цветок, хоть один лепесток,
Брошку, сережку, к сердцу дорожку…
Оставь от себя мне чуточку:
Твой смех – на одну минуточку,
Голосок – на часок,
Взгляд-огонек – на денек,
Грудки-малютки – на сутки,
Остальное – на двое.
И может, тогда ненароком
Останешься тут вся скопом.
Оставь мне себя немножко:
Пусть не целый цветок, хоть один лепесток,
Брошку, сережку, к сердцу дорожку.
Жизни частичку,
С глаза ресничку,
Жилку с виска,
Полволоска,
Со лба – морщинку,
С шеи – косынку.
Оставь мне себя немножко:
Пусть не целый цветок, хоть один лепесток,
Брошку, сережку, к сердцу дорожку…
49
2019
– Жорж-Поль!
Я еще издали заприметила нашего GPS: стюард возвышался над галдящей, мечущейся ордой пассажиров. Все рейсы на Джакарту аннулированы, а остальные южно-азиатские отложены. Холл аэропорта забит под завязку многодетными семьями из Малайзии, Шри-Ланки, Индии – они ждут сообщений о рейсах; европейских туристов волнует рейс на Мальдивы; бизнесмены доказывают, что азиатская, а следовательно, и мировая банковская система обрушится, если они немедленно не вылетят в Сингапур. Мне с трудом удается пробиться через это скопище народа, заполнившего все помещения аэропорта. Буду ждать ровно один час, ни минутой больше, а потом сяду в машину и покину Руасси.
Зачем? Чтобы вернуться в Порт-Жуа?
Или поехать в больницу Биша?
При одной мысли об этом внутри все холодеет.
Вновь увидеть Илиана – после долгих лет разлуки?
Вновь увидеть Илиана перед тем, как жизнь покинет его?
А хватит ли у меня мужества? Хватит ли решимости нарушить свою клятву? Хватит ли сил встретиться с самым страшным моим демоном и взглянуть ему в глаза? Встать лицом к лицу со своей виной, которая жгла и терзала меня все эти годы? Готова ли я выпустить на волю чудовище, глодавшее меня изнутри и готовое пожрать вместе с моей жизнью и мою семью, мой дом – все, что я построила?
И я кричу еще громче:
– Жорж-Поль! Есть новости?
GPS выгребает из толпы против течения, пытаясь пробраться ко мне.
– Нет… Это просто ад кромешный! Я только знаю, что Флоранс и Жан-Макс позавчера улетели в Джакарту на самолете с гуманитарным грузом. – Он смотрит на часы. – Они… они сейчас должны быть в Богоре, это в пятидесяти километрах к югу от Джакарты, там организован воздушный мост, через который идет международная помощь.
Я едва слушаю.
Решение уже принято.
Нет, я не поеду в больницу. Не открою дверь в палату Илиана. Хотя и знаю, что он там, за ней. Знаю, что он меня ждет.
– Возьми, – говорит Жорж-Поль, протягивая мне бумажку с индонезийским телефонным кодом, – это на случай, если захочешь с ними связаться.
Объявляют рейс на Сингапур. Стюард с трудом продирается через лес ног, чемоданов на колесиках и жестикулирующих рук, но мне все же удается схватить листок, где он записал номер сингапурской мобильной связи.
– А Шарлотта?
Я успела задать этот вопрос до того, как Жорж-Поля увлек за собой поток пассажиров.
– Ничего не известно!
Я забиваюсь в уголок внезапно опустевшего холла М и звоню Фло. Если через час я узнаю наверняка, что ни одного рейса на Джакарту сегодня не будет, то вернусь домой.
– Нати?
От одного звука голоса моей коллеги мне сразу становится легче, напряжение слегка спадает. Но ее голос едва слышен, то и дело прерывается.
– Нати, ты меня слышишь? Что там у вас в Руасси?
Я коротко обрисовываю ситуацию.
– Ясно, – заключает Фло. – Значит, такой же бардак, как здесь, у нас! Я нахожусь в диспансере Богора. Спала всего три часа с момента прибытия. Жан-Макс обеспечивает связь на линиях Бали – Ява и Ява – Паданг, делает по пять рейсов в день. Через эти пункты идут гуманитарная помощь и продукты. Он спал еще меньше меня.
– А… Шарлотта?
Едва задав этот вопрос, уже кляну себя – зачем спрашивать об этом Фло?!
– Об этой поганке никто ничего не знает! И могу тебя заверить, что здесь мне есть чем заняться, кроме этой подстилки, которая вздумала увести у меня мужа. У индонезийцев практически ничего не осталось. Черт подери, не мне же тебе говорить, какой это милый народ. Триста миллионов жителей, которые никогда никому не причиняли зла, не делали ничего плохого, не играли в футбол, не гонялись за олимпийскими медалями, не надоедали нам дебильными фильмами или жуткой музыкой! Никаких войн, никаких происшествий – триста миллионов кротких людей, которые не кричат о своей нищете, а просто смотрят, как остальной мир сходит с ума, и вот надо же – природа ополчилась именно на них!
Я невольно улыбаюсь. Из трубки доносится смех детей, видимо стоящих рядом с ней, мужские голоса, женское пение. Слышимость становится все хуже и хуже.
– Не могу больше говорить, Нати. Сейчас начнется минута молчания. Я отключаюсь, извини.
– Погоди…
Детский смех… Поющие женщины… Мой мозг пронизывает внезапная галлюцинация. Новая иллюзия.
Мне почудились – сквозь голос Фло – слова… невозможные слова:
Когда птицы, вспорхнув, улетят навсегда,
От нас не останется и следа.
И мне вдруг кажется, что камень времени каким-то чудом снова оказался в моем кармане.
– Погоди, Фло… погоди…
Но мой голос звучит в пустоте, Флоранс уже отключилась. По динамику объявляют конец посадки на Манилу. Я пытаюсь сосредоточиться, прокрутить наш с Фло разговор, который длился меньше минуты. На слова Фло мне плевать, я хочу припомнить сопутствующие звуки – голоса беженцев, звучавшие в этом индонезийском диспансере, обрывки фраз, слова песни, которые мне удалось расслышать.
Птицы… навсегда… не останется и следа…
Но это невозможно! У меня кружится голова. Потаенные воспоминания об отеле Great Garuda смешиваются с сегодняшними впечатлениями, с кадрами телехроники – разбитые вдребезги окна, затопленные нижние этажи. Я судорожно роюсь в карманах, в сумке, но не нахожу там никакого камня. И долго стою в тупом оцепенении, не зная, что делать – перезвонить Фло, уехать, остаться? Толпы растерянных пассажиров по-прежнему бродят от выхода к выходу.
Перезвонить?
Уехать?
Остаться?
И тут мои раздумья прерывает звонок. Меня вдруг охватывает ужас. Что, если это Лора? Что, если моя дочь звонит, чтобы сообщить самую ужасную из всех новостей?..
Но нет, номер мне неизвестен.
Я перевожу дыхание. Это не Лора и не Оливье. Включаю телефон.
Сперва слышу в трубке рокот самолетных моторов, потом голос, объявляющий об отправлении «боинга» в Сан-Франциско, и, наконец, знакомый голос:
– Натали? Натали, это Улисс!
Улисс? Он задыхается, как человек, переживший потрясение.
– Я только что прилетел в Руасси, вышел из самолета и просмотрел эсэмэски. Черт возьми, я знаю, что ты в курсе, Натали. Илиан не выживет. Из-за этого сволочного лихача. А может, и убийцы. Я хотел помочь ему встать на ноги, а теперь успею только увидеть, как он умирает.
– …
– Где ты сейчас, Натали? Я только что дозвонился в Биша, говорил с доктором Берже. Это он информировал меня обо всем, с первого же дня. Проклятье, он мне сказал… сказал, что Илиана никто не навещал… никто, даже ты.
Я представляю себе грузного, в испарине Улисса. Впрочем, вряд ли он вспотел сильнее меня, мое лицо и форменный костюм мокры, как во время ливня.
– Улисс, я…
– Не надо оправдываться, Натали. И не рассказывай мне о вашей старой клятве. Я сто раз слышал о ней от Илиана, когда он умирал от желания позвонить тебе. Но теперь… может, хватит уже этих глупостей?
– Д-да…
– Так где ты сейчас?
– В… в Руасси… Терминал 2F, выход М.
– Вот что, я беру такси и еду за тобой, а потом в Биша. Его нельзя бросать, Натали. Его нельзя бросать!
50
2019
– Лора, ты знаешь, что такое запредельное одиночество?
– Понятия не имею, папа.
В гостиной работает телевизор. На огромном экране нон-стопом идет прямой репортаж из Джакарты и хроника событий. Разоренные пляжи Явы, километры руин, словно какой-то злой мальчишка одним взмахом руки разметал конструкцию из спичек. Появляется Марго. Грохнув дверью, она швыряет в угол свой ранец и подходит к отцу и старшей сестре.
– Я смотрю, тут семейный совет? Надеюсь, повод серьезный? А то я бросила своего чувака и прямо из лицея сюда. Маму ждать будем?
Оливье делает вид, что поглощен новостями. Кадры с беженцами сменяются пестрыми толпами, которые теснятся на Елисейских Полях, на Пикадилли-Серкус, на Пятой авеню, на площади Тахрир, площади Тяньаньмэнь, Красной площади… Людское цунами. Комментатор объявляет, что ровно в 20:00 по джакартскому времени начнется всемирная минута молчания в память о жертвах в Индонезии. По здешнему времени – через пятнадцать минут.
Оливье наконец поворачивается к Лоре и Марго:
– Запредельное одиночество, девочки, это когда минута молчания начинается у одинокого человека прямо здесь, у него дома. Когда нужно встать и замереть, как все, но только молчание длится и после этого.
Марго пожимает плечами:
– Да ладно тебе, пап, ты же не одинок, мы тут, рядом с тобой.
Лора хватает пульт, лежащий на диване, и выключает звук. Она явно нервничает.
– Ну что случилось, папа? Я вообще-то спешу. Приехала из Биша, после смены, и мне нужно забрать близнецов, иначе няня бросит их прямо на улице. Потом накормить, пока Валентин не вернулся с дежурства, и опять мчаться в больницу на ночную смену.
Оливье пристально смотрит на дочерей. Потом на одну Лору:
– Вот об этом-то я и хотел поговорить. О больнице.
Лора стойко выдерживает его взгляд.
– Ма… мама мне призналась. – Голос Оливье слегка дрожит. – Ты ей только что звонила… ты… ты в курсе…
Лора не отвечает. Несколько лет работы в отделении скорой помощи научили ее прятать эмоции даже в самых критических ситуациях. Держаться стойко. А переживания оставлять на потом. Зато Марго, не имеющая такого опыта, сразу взрывается:
– Призналась в чем? В курсе чего? У вас тут заговор какой-то, что ли?
Оливье продолжает смотреть на Лору, как будто не слышит Марго.
– Я полагаю, это мама попросила тебя… попросила заботиться о нем?
Лора отвечает со спокойной улыбкой: