– А если не выдохнется?

– Начинай сначала как ни в чем не бывало.

– А если ему надоест и он потребует адвоката?

– Есть такой риск.

– А если…

– Слушай, я тебя не просил тренироваться на мне.

* * *

Ответ пришел через два часа, минута в минуту. В трубке послышался взволнованный голос судмедэксперта:

– GHB[38]. Интересно, как вы догадались… Вы уверены, что она не страдала бессонницей? Ей могли прописать это в случае серьезного расстройства сна…

Наркотик, введенный против воли, – без цвета, без запаха, его могли подмешать к питью, и от этого ни цвет, ни вкус питья не изменится.

– Не знаю, – сказал он, – это надо проверить.

– В любом случае доза не была безвредной. Когда эта женщина спустилась вниз, она уже наполовину ничего не соображала.

* * *

Он сидел напротив Ланга, и тот слушал его с усталым видом. Очевидно, нагрузка для писателя была чрезмерной. И он недоумевал, Сервас видел это по его глазам. Он, наверное, был уже готов возмутиться: до каких же пределов будет простираться полицейская въедливость? Полицейское упрямство? По поведению следователя Ланг догадывался, что у того имеется козырь в рукаве. А Сервас ничего не предпринимал, чтобы рассеять эти предчувствия. Писатель должен был раздумывать, близок ли конец этой игры или она продлится еще?

Мартен посмотрел на часы, как арбитр, который вот-вот даст свисток к началу второго периода. Потом поднял глаза и прищурился.

– Амбра и Алиса приходили к вам, когда вы еще были холостым писателем?

– Я был женат только пять лет, капитан. А их нет в живых уже двадцать пять лет.

– Это не ответ на мой вопрос.

– Нет. Алиса и Амбра никогда не приходили ко мне вместе. Я уже отвечал на этот вопрос во время прошлого расследования.

Сервас о чем-то справился в блокноте, который вынул из ящика стола.

– Да, вы утверждали, что встречались в кафе, в ресторанах, чтобы – цитирую – поболтать, поделиться своими взглядами на жизнь. И однажды встречались в лесу…

– Это так.

– Значит, они никогда не приходили к вам вместе?

– Нет.

– А порознь?

Мартен заметил, что писатель колеблется.

– А порознь, господин Ланг?

– Да.

– Что именно «да»?

– Да, порознь приходили один раз.

– Приходили обе?

– Нет.

– Которая из них приходила? Алиса или Амбра?

Снова колебания.

– Амбра…

– Амбра приходила к вам? Это правда?

– Не именно в этот дом, – уточнил писатель, – в тот, где я жил до того, как переехал в этот: что-то вроде горного шале, только без гор… Бревенчатые стены, каменный камин, кожаные кресла и коровья шкура на полу.

Снова куча ненужных деталей. Напускает туману…

– Когда это было?

– Точно не помню. Это было так давно… Году в восемьдесят девятом, да, наверное…

– Ей тогда было семнадцать.

– Если вы так говорите…

– Почему же вы раньше об этом не сказали?

По лицу Ланга промелькнула слабая улыбка.

– Потому что вы не задали правильный вопрос.

– Она приходила одна?

– Я только что вам сказал.

– Я спросил: без сестры? Но может быть, с ней был кто-то другой?

– Нет.

– И зачем она приходила?

– Не припомню.

– Вы в этом уверены?

Обиженный вздох.

– Она была моей поклонницей, фанаткой. Должно быть, хотела узнать, как живет ее кумир, я полагаю… чтобы рядом не было сестры… что-то в этом роде… Я помню, что Алиса в первые годы знакомства была совсем ребенком, и я чувствовал, что Амбра немного стыдится сестры… наверное, поэтому и хотела пообщаться со мной без нее.

– Сколько она у вас пробыла?

– Два часа, три, четыре… вы думаете, я помню?

– А вы помните, как она была одета?

– Конечно, нет!

– Она вас заводила? Провоцировала? У Амбры было такое обыкновение, да? Вы сами нам заявляли когда-то… – Сервас пролистал блокнот и нашел нужную страницу. – Вот: «…Это была все та же Амбра, маленькая грешница, все та же сумасбродка… О, Амбра – мастер соблазнения. Она обожала играть с мужчинами, это был ее конек. И поверьте мне, она умела их разогреть. Она умирала от желания трахнуться, а на самом деле была на это неспособна…»

– И что? Я сильно преувеличивал, знаете ли. В то время, когда вы меня допрашивали, я был молод, горяч, непокорен. Я был взвинчен, разозлен: мне хотелось спровоцировать полицию, поглядеть на ваши физиономии, когда я говорил такое…

– Вы ее тогда трахнули, Эрик?

Ланг напрягся, услышав свое имя.

– Я запрещаю вам так меня называть. Мы с вами вовсе не приятели, капитан.

– Вы набросились на нее, овладели ею, Ланг?

– Да при чем тут это? Прошло почти тридцать лет… Послушайте, ваши коллеги задавали мне подобные вопросы сотнями. Слушайте, мне это надоело. Думаю, мне пора потребовать адвоката.

– Да ради бога, – нарочито небрежно бросил Сервас и взялся за телефон. – Если хотите, я вызову его прямо сейчас. Правда, я полагаю, что тот анонимный звонок двадцать пять лет назад сделали вы.

Ланг наморщил брови. В этот момент он, похоже, действительно не знал, о чем говорит Сервас.

– Тот самый звонок, донос на Седрика Домбра… Я думаю, его сделали вы.

Ланг поднял на него удивленный взгляд.

– Что?

– Вы анонимно позвонили по тому номеру, который мы распространили специально для свидетелей тогда, в девяносто третьем, помните? Это вы донесли нам о скандале на факультете медицины, в котором был замешан Седрик Домбр. И вы же звонили по ночам родителям погибших девушек.

Сервас консультировался в архивах: в то время ответ от «Франс телеком» пришел уже после самоубийства Седрика Домбра и закрытия дела. Все анонимные звонки были сделаны из телефонов-автоматов в центре Тулузы.

– Вы сами себе посылали угрозы, которые показали нам четыре дня назад… И это вы были за рулем «Ситроена четыре» на парковке возле торгового центра в ночь со вторника на среду… И, наконец, вы сами продали свою рукопись Реми Манделю…

– Я думаю, машина принадлежала этому дубине Фроманже? Вы сами сказали мне на кладбище…

– «Ситроен D-четыре», красный, с белой крышей, вы именно его называли в объяснениях.

– А номерной знак?

– В наше время нет ничего проще, как заказать через Интернет фальшивый номерной знак.

– А зачем мне все это было нужно?

– Чтобы все подозрения пали на Гаспара Фроманже, мужа вашей любовницы.

– У вас есть доказательства?

Нет, доказательств нет, зато есть кое-что другое. Есть то, о чем доложила начальница биолаборатории. В ящике стола лежат два деревянных крестика.

Сервас снова взял в руки роман под названием «Непокоренная». Он медленно пролистал страницы – тянул время, потому что знал: ему удалось вывести из равновесия своего визави – и громко прочел:

– «Он навалился на меня, и в этот миг я разглядела душу в его глазах. Они были так близко, что даже расплывались. Что видит женщина, глядящая в глаза своему насильнику? Отсветы огня, сверкающие в зрачках? Но то, что увидела я, то, что увидела Аврора, дамы и господа, было адское пламя, и душа в них отражалась такая уродливая и мерзкая, что Аврора почти потеряла сознание от страха и отвращения. Мужчина, навалившийся на нее, тяжелый, как труп, шарил по ней жадными руками, пытаясь содрать одежду, а его губы с привкусом грязного тряпья целовали ее с неистовым похабством. Представьте все это себе, дамы и господа, если сможете. Эта сцена несет на себе отпечаток жадной похоти и молчаливой, отчаянной и беззвучной жестокости – ибо мои крики застряли в горле, а он, как машина, издавал только тяжкое и угрюмое пыхтение…» Вы ее изнасиловали, правда? Она пришла к вам – одна, – и вы ее изнасиловали. Вот что произошло на самом деле.

– Кто пришел?

– Амбра Остерман.

Наступило молчание. Потом Ланг возразил:

– Никого я не насиловал, вы бредите, капитан. Я думал, что это дело давно закрыто. Зачем я, в конце концов, здесь нахожусь? – Он кивнул на телефон Серваса, лежащий на столе. – Чего вы ждете, почему не вызываете адвоката?

Сервас понурился, закрыл глаза и, казалось, целиком ушел в себя. Потом резко поднял голову, открыл глаза и взглянул на Ланга таким взглядом, что тому показалось, что его прожгли насквозь.

– Девушка с изуродованным лицом, которую тогда нашли рядом с Алисой, была не Амбра, – сказал он вдруг.

– Что?!

На этот раз в голосе Ланга прозвучало удивление, недоверие, потрясение, как от удара молнией.

– Она была девственна, Эрик: девственна… и поскольку вы изнасиловали Амбру Остерман, эта девушка не могла быть Амброй.

6. Воскресенье

Амбра + Алиса

На какую-то долю секунды он увидел, что Ланг ничего не понимает. Он растерялся и не знает, что и подумать. Это уже была победа. На долю секунды, не больше… Но доля секунды подтвердила то, о чем уже сообщил анализ ДНК.

– Я очень долго не мог понять, что же такое имели против вас Амбра и Алиса, чтобы шантажировать вас. Судмедэксперт был точен: никакого насилия, никаких признаков сексуальной агрессии… А потом я понял. Вот что произошло на самом деле, ведь так? Вы изнасиловали Амбру, когда она пришла к вам одна, и обе сестры начали вас шантажировать, причем становились все более требовательны, и угрожали вам все больше и больше. Отсюда и суммы, которые вы снимали каждый месяц. А потом настал момент, когда вы сказали себе, что иного возможного выхода нет, только…

– Вы бредите.

Ланг бросил на него свирепый взгляд, но без особой убежденности: видимо, слово девственна выбило его из колеи.

– Но если не Амбра была привязана к дереву, то тогда кто же? – спросил он.

– Девушка по имени Одиль Лепаж. Знакомая Алисы. Она пропала как раз в эти дни, и ее так и не нашли. Внешне она была очень похожа на сестер.

Зазвонил телефон, и Сервас снял трубку после первого же звонка, будто с нетерпением ожидал вызова. Он обменялся несколькими словами с Эсперандье, который нарочно его подколол: «Ты будешь смотреть матч «ПСЖ» – «Реал» Мадрид? Мартен ответил очень серьезно: «Нет». «Я тебе кофейку принесу», – сказал Венсан. На этот раз капитан просто ответил: «Спасибо».

И отсоединился, снова внимательно посмотрев на Ланга. Тот напряженно следил за коротким обменом фразами, думая, что речь идет о чем-то очень важном. Телефонный звонок – это классика.

Сервас выдвинул ящик стола и достал оттуда один из деревянных крестиков, упакованный в полиэтиленовый мешочек. Слегка встряхнул крестик, держа его большим и указательным пальцами, и спросил:

– Узнаете?

Ланг с подозрением покосился на пакетик, видимо, прикидывая, какой очередной сюрприз его ожидает в этой игре.

– Да… этот крестик висел на шее у Амбры, когда ее нашли, да? Ну… на том теле, которое все принимали за Амбру, – произнес он каким-то бесцветным голосом.

Сервас отрицательно помотал головой, опустил свободную руку в ящик и вынул оттуда второй крестик в точно таком же пакетике.

– Нет, крестик, который висел на шее у псевдо-Амбры, а в действительности у Одиль Лепаж, – вот этот, – сказал он, подняв второй. – А вот этот, – он поднял первый, который держал в левой руке, – крестик Алисы, ее сестры. У нее на шее не было крестика, потому что кто-то снял его до нашего приезда. Но шнурок оставил метку на окровавленном затылке, что и заставило нас подумать, что крестик был, но его сняли… Вот, смотрите: это темное пятно на шнурке – кровь с затылка Алисы.

Он положил второй крестик в ящик, держа в руке тот, что считался крестиком Алисы, с пятном на шнурке.

– Этот мы нашли у вас в доме, – сказал Сервас, покачивая пакетиком, – среди вещей Амалии. Точнее, в ящике ее ночного столика.

* * *

– Не может быть…

Эрик Ланг заговорил голосом, который превратился в тоненькую ниточку еле слышного звука, так, что Сервасу пришлось напрячь слух. Он был бледен, как мертвец. Сыщик вытерпел бесконечную паузу.

– Отчего же не может? – переспросил он.

– Но как… Как попал этот крестик в вещи Амалии? – запинаясь, недоверчиво пробормотал писатель.

Сервас не сводил с него безжалостного взгляда. У писателя было такое лицо, словно он увидел привидение. Сыщик ответил тихо и мягко:

– Я думаю, вы уже сами начали догадываться, не так ли?

Потом медленно, очень медленно вырвал листок из своего блокнота, взял ручку и, не торопясь, написал:

АМбра + АЛИса = АМАЛИя


Он повернул листок так, чтобы Ланг мог прочесть. Трудно было поверить, что такое возможно, но писатель побледнел еще больше. Лицо его словно свело судорогой, и оно исказилось до неузнаваемости.

– Этого не может быть! Что же все это значит?

– Я думаю, вы это знаете…

Ланг застыл, съежившись на стуле. Перед Сервасом сидел сломленный, деморализованный человек, который вдруг обнаружил, что вся его жизнь опиралась на ложь, а все, что он построил в жизни, выстроено на песке. У этого человека больше не было в жизни ориентиров.

– Как я вам уже сказал, вторую жертву, найденную на месте преступления рядом с Алисой, звали, по всей видимости, Одиль Лепаж. Тогда все сочли ее Амброй, включая родителей, бегло осмотревших в морге оба тела и формально признавших, что девушка с изуродованным лицом – их вторая дочь. Одиль дружила с Алисой и была очень похожа на обеих сестер и телосложением, и цветом волос. Если б от ее лица хоть что-нибудь осталось, безусловно, ошибка сразу была бы обнаружена. К тому же не забывайте, что в то время анализа ДНК еще не существовало. И снимать отпечатки пальцев у жертв никто не счел нужным… Я думаю, что Алиса, в отсутствие Амбры, у которой было свидание с каким-то мужчиной, попросила Одиль пойти с ней вместо сестры на встречу, которую вы им назначили, несомненно, под предлогом выплаты ежемесячной суммы шантажа, поскольку не хотела идти одна. Полагаю, что Амбра пришла слишком поздно и, обнаружив обеих девушек мертвыми на месте преступления, сняла крестик с сестры на память, а потом сразу исчезла, потому что боялась вас.

– На память о чем? – проговорил Ланг безжизненным голосом, словно эта деталь имела какое-то значение.

– Об этой предначертанной ночи, о том, что вы сделали с ее сестрой Алисой.

Теперь на лице Ланга удивление сменилось страданием и болью, на висках засверкали капли пота. И в глубине его глаз Сервас уловил что-то, похожее на ужас.

– И если вторая жертва не была Амброй Остерман, – неумолимо продолжил он, – то ДНК вашей жены проанализировали и сравнили с ДНК Алисы, хранившейся в опечатанном контейнере до сих пор. Как вам известно, с девяносто третьего года наука чрезвычайно продвинулась вперед, а потому нет ни малейших сомнений: супружескую постель с вами делила сестра Алисы, господин Ланг… А вы, похоже, и не знали, кто была ваша жена?

Это напоминало боксерский поединок: ослабевший от натиска противника, один из участников повис на ограждении, получив последний удар. Глаза его блуждают, он уже почти в нокауте, почти готов упасть на ковер.

– Думаю, ваша жена в день свадьбы должна была подготовить для себя кое-какие документы… Ну, сейчас это не проблема. В этой стране ежедневно тысячи людей обнаруживают, что их личными данными кто-то распоряжается. Мне даже известен случай, когда некая женщина в день своей свадьбы узнала, что, оказывается, уже побывала замужем и успела развестись. Для этого достаточно номера телефона, адреса, номера страхового свидетельства и выписки из свидетельства о рождении. Надо просто сделать заявление об утере идентификационной карты, и получаешь новую. Такими сведениями ваша жена могла обзавестись, порывшись в делах любого ни о чем не подозревающего человека. К примеру, наняться в прислуги и стащить портфолио хозяйки или обокрасть кого-нибудь. Могла воспользоваться неразберихой в нашей администрации, да все, что угодно, могла… За двадцать пять лет ей наверняка не раз пришлось обзаводиться новыми документами… И мы нашли у вас в доме вещественное доказательство ее причастности к двойному убийству девяносто третьего года. Стало быть, найдем и досье, – объявил Сервас.

Висящий на ограждении боксер на пороге нокаута не желал сдаваться и заупрямился в последний раз:

– Это невозможно, прошло уже двадцать пять лет, существует срок давности…

Сервас покачал головой.

– О, нет, сожалею, но нет никакого срока давности, – поправил он Ланга. – Видите ли, я всегда был убежден в вашей виновности в этом деле, а потому и в две тысячи втором, и в две тысячи двенадцатом году, за несколько месяцев до окончания срока давности, я, с согласия судьи, составлял новый протокол, который подшивали к остальным документам досье. Как вам известно, такое действие обнуляет счетчик срока давности.

Ланг был на ковре, и арбитр уже отсчитывал секунды, но он все еще надеялся подняться до того, как прозвучит роковое «десять».

– У вас нет доказательств, – упрямился он, – я их не убивал…

– По части этого я с вами согласен, – спокойно констатировал полицейский. – Позвольте мне подвести итог всему, что произошло.

Он помедлил, словно приводя свои рассуждения в порядок.

– Девушки вас шантажировали… и требования их возрастали… ваше положение становилось невыносимым… и вы решили положить этому конец. Назначили им встречу возле кампуса, полагаю, как и всегда. Вот только на этот раз не для того, чтобы заплатить. Но вы не собирались пачкать руки, а потому попросили несчастного Седрика Домбра сделать все за вас. Он же лепетал что-то о «безжалостном человеке», который «сделает ему зло»… Вы ему угрожали, подталкивали к самоубийству? Во всяком случае, это он пришел тогда в лесок, когда стемнело. Начал с Алисы: ударил ее сзади, как вы велели – старый добрый метод вашего батюшки, – а потом ударил вторую. Но она успела обернуться, он понял, что это не та девушка, и запаниковал. Что было делать? Время поджимало… Одиль Лепаж была очень похожа на сестер, потому Седрик и ошибся: те же длинные светлые волосы, та же фигура, та же манера держаться… И он стал бить ее до тех пор, пока не размозжил полностью лицо в надежде, что ни вы, ни кто-либо другой не обнаружит подмену. Это в его расчеты не входило: единственная, кто знал правду, была выжившая Амбра… Домбр переодел девушек в платья первопричастниц в точном соответствии со сценой, которую когда-то придумали вы, надел им на шеи крестики и убежал. Но он знал, что убил не Амбру и что она теперь пустится в бега. Тогда он отправился к ней в кампус. Дверь ему никто не открыл, и он ее выломал. Может, хотел дознаться, где находится Амбра… А она тем временем пришла на место встречи, но чуть позже, сняла крестик с Алисы – несомненно, в качестве жуткого сувенира этой ночи – и тоже исчезла в лесу. Когда же прочла в газетах, что все считают ее мертвой, то решила перейти на нелегальное положение: единственная связь с прошлым, жизнь ее сестры, оборвалась, и теперь ей надо было опасаться за собственную жизнь. И потом, у вас было много шансов: бедный парень повесился, признавшись в преступлении. И не надо забывать, что он оставил записку: «Я всегда был твоим самым верным фанатом. Готов поспорить, что с этого дня займу в твоих мыслях то место, которое заслуживаю. Твой навеки преданный поклонник номер один…» Поначалу это казалось жестом отчаяния неуравновешенного фаната, но на самом деле значило гораздо больше: это был дар, приношение, жертва. К тому же он смертельно боялся, что Амбра объявится и донесет на него. Да еще его мучил страх перед вами: «Безжалостным человеком»…

– И как вы все это собираетесь доказать?

Сервас сделал вид, что не услышал вопрос. Он знал, что у Ланга кончились боеприпасы и он сейчас целиком от него зависит, не имея больше даже желания сопротивляться. Это читалось в его печальных, страдальческих глазах, это слышалось в его голосе.

– Вернемся к вашей супруге, господин Ланг. Она была под действием наркотика. GHB. Следы этого наркотика обнаружены в ее волосах и крови. Я желаю вам и вашему адвокату удачи, когда будете объяснять, что это была обыкновенная кража, которая обернулась трагедией… Ваша жена находилась под действием наркотика, и нет сомнений, что сделали это вы, чтобы замедлить все ее рефлексы. Суд присяжных сочтет это предумышленным деянием.

– Что?

На мгновение Сервас засомневался: вид у Ланга был искренне удивленный, и он готов был поклясться, что тот не наигрывает. О господи, да он ничего не знал про наркотик… Что же это, в конце концов, значит? Что-то от него в этой истории ускользнуло…

– Или, предположим, – продолжил он, – что есть и другая гипотеза: возможно, жена не хотела, чтобы вы догадались, что она принимает наркотик, дабы легче переносить тот факт, что каждую ночь делит ложе с монстром.

– Я не знаю, о чем вы говорите, – твердо сказал Ланг, и опять у Серваса возникло странное чувство, что он абсолютно искренен.

А что, если он упустил что-то важное? Или поставил кусочек пазла не на то место? Однако атаки Мартен не прекратил.

– Ваш тренер по гимнастике утверждает, что в последнее время вы стали чаще обыкновенного появляться в зале. «Обычно такие перемены наступают после первого января», – сказал он. Вы ожидали, что вас могут арестовать… И готовили себя и морально, и физически. Но скажите мне, пожалуйста, кто, как не преступник, станет готовить себя к аресту загодя, когда преступление не совершено?

Сервас дал Лангу время подумать. Что-то в поведении писателя и в его глазах, подернувшихся какой-то темной дымкой, заставляло думать, что тот покорился и Сервас выиграл.

– Вернемся к… к Амбре-Амалии. На кладбище было всего три венка: Амалия редко выходила в свет? Она была настоящей домоседкой… Лола Шварц говорила мне, что ваша жена знала, чего хочет, еще в то время, когда вы навещали ее в сквоте. Она хотела вас.

На этот раз ответа не последовало.

– Рассказывая мне о вашем знакомстве, вы сказали, что, увидев в галерее фотографии Амалии, нашли в ней родственную душу. Это неудивительно: она сделала все, чтобы у вас возникло такое ощущение. И фотографии преследовали только одну цель: прибрать вас к рукам. Когда же вы ее увидели, то подпали под ее обаяние точно так же, как двадцать лет назад. У вас произошло то самое «дежавю». Как вы сами сказали когда-то: «…было в ней что-то такое родное и знакомое, что пробуждало былые чувства…» Это нормально, потому что Амалия, хоть и изменилась за годы неприятностей и блужданий по свету, все-таки осталась по сути прежней Амброй.

И наконец нанес последний удар:

– Каково это: целых пять лет спать рядом с женщиной, которую вы когда-то изнасиловали и которая, несомненно, ненавидела вас изо всех сил?

– Я любил ее…

Эта фраза вырвалась спонтанно, после долгого молчания – как исповедь, как признание.

Сервас помедлил со своей следующей фразой, но в конце концов, он был здесь не для того, чтобы разыгрывать из себя доброго самаритянина.

– Так сильно, что убили ее?

Ланг бросил на него отчаянный взгляд, и Сервас лишился голоса от того, что услышал в ответ:

– Она сама об этом попросила.

7. Воскресенье

«Это не убийство»

– Это не убийство, это самоубийство с посторонней помощью – активная эвтаназия.

В голосе Ланга слышалось волнение. Сервас ошеломленно уставился на него. Это еще что за стратегия? Он что, действительно рассчитывает выкрутиться таким образом? Пустил в ход последний патрон? Но потом сыщик вспомнил о том чувстве, которое возникло у него только что: Ланг не знал, что Амбра-Амалия была под воздействием наркотика. Что-то от него ускользает.

– Что? – сипло рявкнул он.

Ланг бросил на него сокрушенный, бесконечно печальный взгляд.

– Да, это я усыпил ее. А потом сделал так, что змеи покусали ее, когда она была уже без сознания. Я брал их щипцами и подносил к ней одну за другой… Для них укус – средство защиты, когда им угрожает опасность или они напуганы.

Наступило зловещее молчание. Сервас сознавал, что писатель только что сознался в убийстве, прямо здесь, перед камерой, но все-таки спрашивал себя, куда же тот клонит.

– Говорите, самоубийство с посторонней помощью? – недоверчиво переспросил он. – Это еще что такое?

Глаза Ланга на миг сверкнули и сразу погасли.

– Моя жена была больна, капитан. Очень больна… Болезнь Шарко, вам это о чем-нибудь говорит? Это врожденное, почти всегда смертельное заболевание неизвестной этиологии, которое вызывает паралич всех функций организма, включая церебральную и респираторную. Человек в среднем за три года приходит в очень плачевное состояние.

Голос у него сорвался и перешел в страдальческий шепот, словно он сам был повинен в болезни жены.

– В большинстве случаев болезнь начинается внезапно, без каких-либо видимых пусковых причин, чаще всего у людей в возрасте от сорока до шестидесяти лет. С наследственностью она никак не связана. Об этой пакостной хвори почти ничего не известно… Она начинается с прогрессивного паралича: с кончиков пальцев, кончика языка, а потом распространяется дальше. На сегодняшний день никакого лечения не существует.

На лице писателя отразилось неизбывное страдание.

– Вы себе даже представить не можете, чем были эти последние месяцы, капитан. Это невозможно представить. Разве что пережить.

Ланг медленно провел рукой по волосам со лба до затылка, и рот его исказила гримаса. Он принялся рассказывать о стремительном угасании разума Амалии, о полном ее перерождении. У него не было сил называть ее Амброй, точнее, он хотел запомнить ее как Амалию: женщину любящую и любимую, с нараставшими проблемами с памятью, с потерей веса, с внезапными слезами. И Сервас вспомнил о невероятной худобе Амалии Ланг, о постоянной усталости, о слишком маленьком, по словам судебного медика, желудке, о диетах, о которых говорила Лола.

Писатель был на грани того, чтобы расплакаться.

– В последнее время болезнь поразила даже ее речь… Слова получались либо урезанными, либо искаженными… А иногда она и вовсе не могла ничего произнести… Иногда какое-нибудь слово исчезало прямо из середины фразы, и это приводило ее в бешенство…

Он глубоко вдохнул воздух.

– Силы оставляли ее… она еле передвигалась и превратилась в призрак той женщины, которую я знал. Но ложиться в больницу она отказывалась.

«Господи, – подумал Сервас, – если он говорит правду, то это величайший акт любви, какой только человек может совершить».

Однако об Алисе и Одиль он не забывал.

– Ну да, я был любовником Зоэ Фроманже… Но моя платоническая любовь к жене не иссякала, капитан. Она была сильнее всего. Я любил ее до ее последнего вздоха, я ее и сейчас люблю. И мне все равно, что она никогда не любила меня, что она врала мне, изменяла, что вся ее любовь была обманом.

Сервас не верил своим ушам: этот человек говорил о женщине, которую изнасиловал, когда ей было семнадцать лет, сестру которой он убил, – и он еще корчит из себя жертву, черт его побери! И все-таки в этот момент в Эрике Ланге было что-то до отчаяния искреннее.

– Эту женщину я любил больше всего на свете, капитан. Я мечтал состариться рядом с ней и однажды умереть в ее объятиях… А у нее планов и мечтаний было на двоих. Она даровала мне силы и радость. Каждый проведенный с нею день был праздником, пока она не заболела.

– Когда появились первые симптомы?

– Полтора года назад.

Глаза его снова лихорадочно сверкнули.

– Она сама попросила меня это сделать, чтобы избежать смерти в ужасных страданиях, – продолжил он. – Покончить с собой у нее не хватало мужества. Но прежде всего, она не хотела знать, в какой момент ее настигнет смерть, когда она придет, понимаете?

Ланг был сейчас собственной патетической тенью, лицо его исказила гримаса.

– Разумеется, поначалу я протестовал, отказывался, говорил, что об этом не может быть и речи. Не то чтобы я боялся сесть за это в тюрьму, я просто не хотел ее убивать. Такое решение не годилось. Мне не хотелось, чтобы этот образ потом преследовал меня до конца дней.

Руки его взметнулись на миг, как две птицы в клетке.

– Но она становилась непосильной ношей… Без конца умоляла меня, плакала, раза два даже встала на колени. Она целыми днями изводила меня, стараясь затронуть самую чувствительную струну: «ты меня не любишь». Ее состояние день ото дня ухудшалось. В общем, кончилось тем, что я сдался… Но я не мог убить ее собственными руками, это было невозможно, у меня на это не хватало сил. И я не хотел, чтобы она мучилась, я должен быть уверен, что смерть ее была быстрой и безболезненной. Потому я и подумал о змеях… если ее усыпить, а потом позволить самым опасным рептилиям ввести яд, то смерть наступит через несколько секунд, говорил себе я…

Закончив говорить, Ланг сгорбился на стуле. Он освободился от того, что его мучило, и блуждающий взгляд писателя остановился на точке где-то над левым плечом Серваса.

– И вы решили накачать ее наркотиком, чтобы ослабить все ее рефлексы, – сказал он.

Ланг, похоже, снова удивился.

– Нет, я уже вам говорил, что наркотик – это не я.

Мартен вздрогнул.

– Вы можете все это доказать? – спросил он. – Я имею в виду болезнь… Я могу, конечно, эксгумировать тело, провести дополнительные анализы. Но мне хотелось бы этого избежать.

Ланг явно колебался.

– Единственной, кроме меня, кому она говорила о своей болезни, была Лола, ее подруга по сквоту: она сама мне говорила.

Сервас смерил его ледяным взглядом.

– Нет. Весьма сожалею, но она ничего такого не говорила Изабель Лестрад.

– Кто такая Изабель Лестрад?

– Это настоящее имя Лолы. Она ничего не говорила ей о своей болезни. Наоборот, утверждала, что соблюдает диету.

Ланг был ошеломлен, словно свалился с небес на землю.

– Доктор Бельядж! – крикнул он вдруг. – В Центральной университетской больнице Тулузы! Он специалист по латеральному амиотрофическому склерозу – это научное название болезни. Амалия посещала его раз в неделю, а в последнее время даже два раза. Он может все подтвердить…

Сервас качал головой, глядя в изможденное лицо писателя. И вдруг его посетило ужасное сомнение. Он встал с места.

– Хорошо. Я скоро вернусь.

И вышел.

* * *

Мартен позвонил в ЦУБ. Благодаря своему терпению, довольно долго проблуждав по разным службам клиники, он наконец добрался до сотрудницы, которая объяснила ему, что ЦУБ Тулузы хорошо известна как базовый центр изучения восьми редких заболеваний, но болезнь Шарко в их список не входит. Та же сотрудница сообщила, что этой болезнью на базе ЦУБ занимается Центр ресурсов латерального амиотрофического склероза, который входит в объединение нейрофизиологических разработок неврологического отделения больницы. Сервас спросил даму на другом конце провода, не знает ли она доктора Бельяджа. Та ответила, что нет, не знает, но из этого не следует делать выводы: здесь слишком много врачей, всех не упомнишь. И посоветовала ему позвонить на кафедру неврологии в научный сектор неврологического отделения.

Мартен спросил, не даст ли она телефон кафедры, и сразу же его получил.

На кафедре неврологии ему задали вопрос, что конкретно ему нужно, потом оставили его ждать добрых четверть часа, причем все это время в трубке звучала музыка, которой он не знал, но которую Моцарт мог бы, наверное, сыграть ногами. На исходе четверти часа уже другой голос вывел его из транса:

– А что конкретно вас интересует?

Он объяснил.

– У вас имеется факс? Я отправлю вам список практикующих врачей. Если ваш доктор Бельядж работает в области латерального амиотрофического склероза, вы найдете его в этом списке…

В списке никакого Бельяджа не оказалось.

* * *

Сервас шел к своему кабинету. Ланг соврал ему, попытался проделать очередной трюк с недостоверной информацией. Чего он хотел добиться своим последним маневром? Ведь это лишено всякого смысла. Мартен подумал об Амалии под действием наркотика. И вдруг за этой реальностью смутно ощутил другую, пугающую и жуткую.

Надо сделать еще один звонок…

* * *

– А как она вернулась в больницу? – спросил он четвертью часа позже.

– Сначала на своей машине, потом на такси.

– Вы ее сопровождали?

– Нет. Она отказалась, чтобы я провожал ее в больницу, и я ждал ее здесь, внизу.

– А с этим доктором Бельяджем вы встречались?

Ланг осторожно и нерешительно на него посмотрел.

– Я видел его однажды… Мне тогда удалось настоять, чтобы пойти с ней вместе… Она указала мне на него в холле ЦУБ и попросила подождать в машине, а сама подошла к нему.

– Вы видели, как она заговорила с ним?

– Нет.

Сервас внимательно на него поглядел и скривился.

– Мне очень жаль, но я думаю, что ваша жена вас обманывала.

– Как это?

– Амбра… Амалия совершенно сознательно толкала вас на убийство, рассчитывая, что вас косвенно признают виновным еще в двух преступлениях, оставшихся безнаказанными: в ее изнасиловании и убийстве вашей сестры Алисы. Она сама приняла наркотик, чтобы полиция наверняка отказалась от версии неудавшегося ограбления и все подозрения пали бы на вас. Это она положила крестик в ящик стола, чтобы его там нашли и подняли материалы следствия девяносто третьего года…

Он положил ладони на столешницу.

– Ей пришлось сесть на строжайшую диету, чтобы сильно похудеть; не исключено, что она искусственно вызывала у себя рвоту… Что же до речевых нарушений, то она их мастерски симулировала, пока находилась рядом с вами, дома. Должен признать, этот спектакль ей блестяще удался… за пределами дома все симптомы исчезали, включая и провалы в памяти. Я только что звонил Лоле Шварц: она категорически утверждает, что у Амбры… у Амалии не наблюдалось ни одного описанного вами симптома.

Ланг оставался безучастен. Но лицо его стало совсем серым, и Сервас испугался, как бы ему не стало плохо.

– Никакого доктора Бельяджа в ЦУБ Тулузы не существует. Его вообще не существует. А следовательно, ни один из ваших доводов не доказан, и суд квалифицирует все это как заранее подготовленное убийство, учитывая применение наркотиков. Может потянуть на пожизненное заключение.

– Но вы, вы-то мне верите!

Сервас пожал плечами. Из самой глубины сознания поднялась волна какого-то порочного, извращенного восторга.

– На этой стадии уже нет ничего существенного, Ланг. Все факты против вас, и моя малозначительная гипотеза останется тем, что она есть: невероятным, ничем не подтвержденным предположением.

– Но сравнение ДНК доказывает, что Амалия – это Амбра, вы же сами сказали.

– И что с того?

– Они… Суд неизбежно задаст себе вопрос…

– Ну, и?.. Вот всё, что они увидят: вы убили свою жену, на которую думали, что убили еще в девяносто третьем году. Это лишь усугубит ваше положение. Как доверять тому, кто уже был убийцей двадцать пять лет назад? Кроме того, я выключил камеру, когда только что выходил из кабинета… После того как вы сознались в убийстве жены. Все, что было сказано потом, не записано…

Пришло время делать выводы. Каждое слово – теперь лишний гвоздь в гроб Ланга.

– Женщина, ради которой вы кончите свои дни в тюрьме, ради которой пожертвовали собой, никогда вас не любила: напротив того, она ненавидела вас всеми силами души. И ваша великая история любви на поверку оказалась великой ложью.

Сервас посмотрел на часы и вызвал Эсперандье.

– Отведи его вниз, – сказал он. – Завтра утром будем докладывать судье.

– Предварительное задержание продлеваем?

Сервас взглянул на камеру.

– Нет смысла. Он сознался. Все записано.

Венсан велел писателю встать и надел на него наручники. Сервас тоже поднялся, и они с Лангом пристально посмотрели друг другу в глаза. Для одного развязка была победой, для другого – поражением.

На губах писателя появилась слабая улыбка.

Печальная, бесконечно печальная улыбка.

– Могу я попросить вас об одолжении, капитан? У меня в компьютере незаконченная рукопись. Вы не могли бы распечатать ее для меня? Мне хотелось бы ее закончить… – сказал он со вздохом. – Вы думаете, я смогу писать в тюрьме?

8. Воскресенье

Весло

Как обычно, Сервас разобрал свой стол и навел там порядок. Приготовил документы, рапорт судье, который надо отослать завтра, сохранил видеозапись… Он испытывал удовлетворение от хорошо сделанной работы, от удачного дела: эта дверь наконец-то была закрыта, после двадцати пяти лет. И все-таки был у его победы какой-то странный привкус.

Двадцать лет назад Ланг совершил самое мерзкое из преступлений и умертвил, хоть и не своими руками, троих, если включить сюда самоубийство Седрика Домбра. И месть Амбры, эта ложь вместо любви, теперь казалась ему не менее омерзительной… Хотя он и поверил Лангу, что тот действовал во имя любви.

Надо ли восстанавливать справедливость любой ценой? Кто ответит на этот вопрос? Никто… Мартен снял с вешалки пальто и закрыл за собой дверь.

Уже стемнело, к тому же было воскресенье, и потому в темном коридоре стояла тишина. Но он все же наудачу направился к кабинету, мимо которого недавно проходил днем и услышал слово весло. Из приоткрытой двери пробивалась полоска света. В кабинете слышались шуршание бумаги и треск закрываемого ящика стола. Когда Сервас бесшумно вошел, коллега обернулся к нему. Тот, как и он, приводил в порядок бумаги, готовясь уже уходить. В кабинете горела единственная лампа.

– Привет, – сказал Сервас.

Хозяин кабинета покосился на него в нерешительности. Они не испытывали друг к другу особой симпатии. Симоне принадлежал к старой школе, острым умом не отличался, не признавал никаких перемен, а прежде всего, с точки зрения Серваса, работал слишком по-дилетантски.

– Привет…

– Что там за история случилась недавно в гребном клубе? – спросил Мартен с места в карьер.

– А тебе зачем?

– Да так, простое любопытство.

Тот снова с подозрением уставился на коллегу. Симоне было трудно провести, но ему не терпелось скорее уйти домой, а потому не было ни малейшего желания что-нибудь обсуждать.