– Конечно, рада, – слабо ответила моя подруга. – Теперь, когда она ест и много спит, все стало хорошо.

– Почему же тогда ты так грустишь?

– Ничего, все образуется. – Эльзбет отмахнулась.

– Это из-за Рупрехта? Он все еще огорчен, что ты не родила мальчика?

Она промолчала.

Так вот, значит, в чем дело! Я почувствовала, как во мне разгорается гнев. И как только этот самодовольный тип мог быть таким жестоким? Любой, кто видел малышку Доротею хоть мгновение, проникался нежностью к ней. На крестинах я заметила, что не только женщины из округи то и дело разражались умиленными возгласами, но и даже мой папа и Мартин, ставший одним из крестных, выглядели растроганными. Даже Грегор не мог сдержать улыбку, глядя на кроху.

– Давай погадаем? – Я попыталась отвлечь Эльзбет от горестных мыслей. – Я принесла кости.

Достав из корзинки кости, стакан и доску, я разложила все на кровати.

– Начинай, – приободрила ее я.

Но моя подруга только покачала головой.

– Ну же. Тебе так нравится эта игра. Помнишь, в прошлый раз за игрой мы так громко смеялись, что у соседей собака лаять начала?

– Ты начинай, – тихо ответила Эльзбет. – Мне все равно не везет.

– Ну хорошо.

Я начала трясти стакан с костями, с подвыванием произнося:

– О кости, заклинаю вас, во имя всех ангелов Божьих и светил небесных, поведайте мне правду, сбудутся ли мои желания.

Я резко опустила стакан на доску.

– Ну вот видишь, это мне не везет! – Я притворилась, что расстроена. – У меня выпала шестерка и две четверки, а значит, мое желание не сбудется!

Эльзбет молчала.

– Не хочешь узнать, что я загадала?

– Что? – безучастно спросила она.

На самом деле я так торопилась, что даже не успела придумать желание, поэтому нужно было срочно что-то измыслить.

– Чтобы папа купил мне новые сапожки на зиму. Значит, придется и дальше носить старые. Теперь твоя очередь. Загадала желание?

Эльзбет кивнула и неохотно взяла у меня стакан и кости. Она безвольно потрясла стакан и столь же безвольно пробормотала заговор. А потом бросила кости – да так, что лучше и быть не могло.

– Три шестерки! – воскликнула я и произнесла соответствующие слова: – Загаданное да сбудется. Еще до Нового года! – Я заключила ее в объятия. – Эльзбет, милая, вот это везение! Скажи скорее, что ты загадала?

Она смущенно прищурилась.

– Чтобы я… чтобы я больше не… Нет, не могу сказать.

Эльзбет вдруг разрыдалась, и я испуганно уставилась на нее.

– Если бы только мама была еще жива… – выдавила она. – Все было бы проще. И на родах она была бы рядом.

Сглотнув, я сжала ее руку. Мама Эльзбет умерла много лет назад от сухоты[77]. Как и у меня, у моей подруги остался отец и два старших брата – один работал в пекарне отца на нашей улице, а второй уехал в Кольмар. Собственно, я думала, что скорбь Эльзбет по матери давно прошла, подруга ведь так искренне утешала меня после смерти моей мамы. При одной мысли о случившемся с мамой я едва не расплакалась, но заставила себя успокоиться.

– Знаешь что? Завтра после обеда пойдем немного прогуляемся. Погода стоит чудная, так тепло. Я понесу Дору. Можем пройтись до колодца на Ваффлерхофе.

– Я еще слишком слаба для таких прогулок.

– Ну, немножко пройтись ты сумеешь, вот увидишь. А в следующий раз, может, и до нашего участка дойдем. У нас уже яблоки созрели.

– Может, ты и права. – Эльзбет слабо улыбнулась. – Попробуем.

Отпустив ее руку, я встала. Малышка заворочалась в колыбельке.

– Мне пора домой готовить ужин. Да и твоя Дора, по-моему, проголодалась.

Я протянула ей кроху и немного посмотрела, как дитя ест, причмокивая и жмурясь.

– До завтра. – Я поцеловала Эльзбет в щеку.

– До завтра, Сюзанна. Я рада, что ты у меня есть. – В глазах моей подруги вновь стояли слезы.

– Это ты из-за Рупрехта так печалишься? – тихо спросила я.

Она кивнула.

– Я загадала желание, чтобы мне больше не надо было жить с ним.

Мое сердце болезненно сжалось.

– Он опять начал тебя бить?

– Нет. Но он меня не любит. И ни капельки не уважает. Я для него точно гнилое полено, бесполезное, даже в огонь не бросишь.

– Ты не должна так говорить. Может, ему нужно время, чтобы ко всему привыкнуть. Это ведь его первый ребенок. И, к сожалению, не мальчик. – Я сама не верила в то, что говорю. – Радуйся, что у тебя есть Дора. А все остальное как-нибудь образуется.



Опечалившись, я вышла из дома Эльзбет. Из трактира неподалеку доносился пьяный смех, и мне показалось, что я расслышала голос Рупрехта. В целом на винном рынке было куда тише, чем обычно, ведь стояло воскресенье. На мгновение мне захотелось зайти в трактир и поговорить с Рупрехтом. Как он может бросать жену на целый день с маленьким ребенком, когда ей нельзя вставать? Видит ли он себя в роли хорошего отца? Но я не решилась. Во-первых, я боялась, что он разозлится, а во-вторых, не хотела вызвать насмешки других завсегдатаев трактира.

Солнце уже клонилось к закату, и я поспешила домой. Поднимаясь по лестнице, я услышала из столовой голос Мартина. В последнее время он почему-то приходил к нам каждый день, хотя монаху полагалось жить в клаузуре, блюдя уединение. Все больше мне казалось, что он приходит из-за меня. Мартин все время расспрашивал меня, что я делаю целый день, все ли у меня в порядке, хорошо ли я ем и спокойно ли сплю. Недавно он даже спросил у меня, не познакомилась ли я с кем-то. Я вообще не поняла, к чему был этот вопрос. Кроме того, он настаивал, чтобы я и дальше посещала проповеди о покаянии. Но для этого его уговоров и не требовалось, он ведь знал, что я хожу туда ради нашей мамы.

В последние два раза приора не было в церкви, и мне даже стало легче на душе от этого – брат Генрих так мрачно смотрел на меня, говоря о первородном грехе. Может, я дерзко ответила ему? Но мне казалось несправедливым, что вся вина за изгнание из рая возлагается на нашу прародительницу Еву. После проповеди я подошла к келарю за индульгенцией, однако тот отдал мне документ с большой неохотой.

– Будь моя воля, никто из вас не получил бы это свидетельство за одни только молитвы… – проворчал он в пятницу, и я была рада, что наступили выходные дни, а значит, в субботу и воскресенье я пойду на мессу к отцу Оберлину с Грегором и папой.

Когда я вошла в столовую, мои братья сидели с папой за кувшином красного вина и о чем-то тихо разговаривали.

– Ну что, вернулась наконец-то? – Грегор повернулся в мою сторону. – Мы уже заждались ужина.

– Я быстро все приготовлю, – невозмутимо ответила я.

– Ну и что? Приходишь и уходишь, когда тебе вздумается…

– Оставь ее в покое, – осадил его папа. – Она справляется с работой и делает все на совесть, а значит, ей можно и подругу проведать время от времени.

Бросив на него благодарный взгляд, я поспешно отправилась в кухню. Мартин последовал за мной.

– Я тебе помогу. Что будем готовить? – спросил он.

– Овсянку с маслом и яблоками. Можешь почистить и нарезать яблоки.

Я протянула ему нож, и Мартин уселся за стол. Еще ребенком ему нравилось помогать маме в кухне, а все насмешки Грегора по этому поводу он пропускал мимо ушей. Как я и ожидала, едва взяв в руки яблоко, Мартин опять принялся донимать меня расспросами.

– Ты себя плохо чувствуешь? Ты какая-то бледная.

– Ничего подобного. Я просто разозлилась из-за Рупрехта, но ты и сам знаешь, какой он. А почему ты все время меня расспрашиваешь?

Брат смущенно покосился на меня.

– Потому что… потому что я ведь вижу, как тяжело ты переживаешь мамину смерть. А потом еще и эта история с Аберлином, ко всему твоя бедная подруга Эльзбет…

Хотя в последнее время меня раздражали его расспросы, я была растрогана.

– Ох, Мартин, если ты думаешь, что и я впаду в уныние, не волнуйся. Меня не так-то просто вогнать в отчаяние.

Мне показалось, что на его лице промелькнуло облегчение.

– Кстати, сегодня наш приор вернулся. Придешь завтра на проповедь о покаянии?

– Непременно.

Глава 16

На следующий день



Рупрехт, широко расставив ноги, преградил мне вход в дом.

– Если она разгуливать по городу может, то и хозяйством в силах заниматься, – прошипел он.

– Ты в своем уме? – Я сверкнула глазами. – После родов женщина должна отдыхать шесть недель. Это тебе любая повитуха скажет.

– Плевать я хотел на эту болтовню. Эльзбет не больна, она просто ленивая. Даже обед сегодня вовремя мне не подала. А я тут целый день горбатился!

С верхнего этажа донесся детский плач.

– Пропусти меня к ней немедленно!

Я попыталась протиснуться мимо Рупрехта, но он был не только выше меня на две головы, но еще и в два раза шире в плечах. Тогда я обратилась к последнему доводу:

– Раз так, я Грегора позову.

– Ха! И что мне этот слюнтяй сделает?

Но он зря кипятился. Как-то давно Рупрехт и Грегор сильно повздорили на празднике сбора урожая, завязалась кровавая драка, и мой брат вышел из нее победителем.

И правда, после моих слов Рупрехт меня пропустил.

– Но имей в виду, чтобы из дому ни ногой! – рявкнул он мне вслед.

Подругу я застала в кухне. Она сидела на табурете и кормила Доротею грудью. На столе громоздились капуста и свекла, на сковороде томился кусок мяса.

Перевернув мясо на огне, я села за стол.

– Значит, ты снова готовишь еду для Рупрехта и подмастерьев?

– Приходится. – Под глазами у Эльзбет залегли темные круги. – Рупрехт велел соседкам больше не приносить мне еду. И в трактире есть он больше не хочет.

– Но как ты справляешься со стряпней, когда тебе целыми днями приходится кормить малышку?

Эльзбет пожала плечами.

– Как-то справляюсь. Правда, на все уходит столько времени… И я непрерывно чувствую такую усталость…

Я заставила себя улыбнуться.

– Ничего удивительного, все твои силы уходят на то, чтобы Дора росла и хорошо себя чувствовала. – Я задумчиво погладила кроху по розовой щечке. Чем пухлее становилась малышка, тем истощеннее казалась Эльзбет. – Посиди-ка, а я пока еду приготовлю. Знаешь, что доводит меня до белого каления? Что Рупрехт обещал нанять служанку, когда родится ребенок. А на самом деле тебе приходится все делать самой. И у тебя даже нет родственниц, которые могли бы помочь.

– Он говорит, на служанку нет денег.

– Зато на выпивку у него деньги находятся!

Я быстро порезала овощи и бросила их тушиться, пока Эльзбет закончила кормление и перепеленала ребенка.

Укладывая Дору в колыбельку, она наклонила голову, и я заметила огромный синяк у нее на шее.

– Он опять тебя бил! – Я вздрогнула от ужаса.

– Что… ты о чем?

– У тебя синяк на шее. Покажи руки!

Не обращая внимания на ее возражения, я закатала ее длинные рукава. Запястья и локти покрывали кровоподтеки.

– Только не надо мне говорить, что ты опять упала. – Я возмущенно уставилась на нее. – Надо с этим что-то делать, Эльзбет! Ты понимаешь?



Вечером я отправилась к доминиканцам, еще в большем огорчении, чем вчера. А ведь прежде так радовалась возможности вывести подругу на прогулку в эту чудесную погоду, когда светит солнышко, дни же скоро станут короче, да и погода испортится. Кроме тревог о подруге еще одна мысль крутилась в моей голове: увиденное в доме Эльзбет еще сильнее укрепило меня в решении не выходить замуж. Уж лучше я всю жизнь буду вести хозяйство у Грегора, там я хотя бы знаю, чего ожидать.

На прощание я пообещала Эльзбет, что попрошу своего отца о помощи. Его самого еще ни разу не выбирали в городской совет, но он был близко знаком с несколькими влиятельными советниками. То, что Рупрехт бьет жену, плохо уже само по себе, но учитывая то, что она недавно родила, обвинений было достаточно, чтобы он предстал перед судом. Правда, я не была уверена, что Эльзбет вообще этого хочет. Может быть, сначала мне стоит поговорить с ее старшим братом Конрадом. Он казался достаточно здравомыслящим человеком, способным урезонить Рупрехта, прежде чем привлекать его к ответственности перед магистратом[78] за недостойное обращение с женой. Но в глубине души я подозревала, что моей подруге вообще ничего не поможет. Брак священен и нерушим, как говорил брат Генрих, а Эльзбет угодила в ловушку, как зверь в клетку.

Я настолько погрузилась в раздумья, что неподалеку от монастыря едва не попала под колеса телеги.

– Эй! Внимательнее, что ты как сонная муха! – возмутился возчик.

Я отпрыгнула в сторону и с подгибающимися от испуга коленями вошла в церковь, где монахи как раз заканчивали служить вечерню. Перед алтарем у клироса сегодня собралось совсем немного людей. Я вспомнила, что забыла расспросить у Мартина, что это за слухи ходили в субботу на рынке – словно бы страсбургский епископ отозвал папскую привилегию на выдачу индульгенций в Селесте.

Приор вышел за леттнер и поднялся на церковную трибуну. Вид у него был решительный.

– Это правда, что индульгенции больше выдаваться не будут? – выкрикнул какой-то толстяк, стоявший рядом со мной.

Обычно столь серьезное лицо брата Генриха расплылось в улыбке.

– Я вижу, наш город уже полнится пересудами. Но, дорогие мои жители Селесты, у вас нет никаких оснований для беспокойства. Вчера я вернулся из Страсбурга, и мне не составило труда убедить нашего епископа в том, насколько спасение ваших душ важно для нас, монахов. Теперь же давайте помолимся.

Сегодня мне трудно было слушать проповедь, мыслями я все время возвращалась к Эльзбет и ее ребенку. Полчаса спустя, вручив мне индульгенцию у алтаря Богородицы, настоятель сжал мою руку.

– Что-то тревожит тебя, Сюзанна?

Я невольно вздохнула.

– Дело в моей бедной подруге Эльзбет… – начала я.

– Погоди. Давай пройдем в мою гостевую комнату. Там нас никто не побеспокоит.

Он отпустил мою ладонь, и я последовала за ним через боковой выход из церкви к широкому трехэтажному дому, возвышавшемуся в углу квадратного монастырского двора.

– Здесь останавливаются приехавшие к нам миряне, – объяснил брат Генрих. – А мое жилище приора как раз рядом.

Помедлив, я вошла внутрь. На самом деле я сейчас не была готова к долгому разговору с настоятелем, но, быть может, мне станет легче, если я поделюсь своими тревогами с человеком церкви.

Большое и светлое помещение для гостей находилось на первом этаже. Вдоль стен тянулись обитые лавки, в углу виднелась большая темно-зеленая изразцовая печь, зимой наверняка распространявшая здесь приятное тепло. Не считая этого, в комнате было пусто, только на белой стене висело большое распятие, под которым стоял простой алтарь. К нему-то и повел меня приор.

– Я хочу, чтобы перед разговором ты облегчила свою совесть и исповедалась мне. После твоей последней исповеди у отца Оберлина, несомненно, прошло уже много времени.

– Здесь? Вам? – опешила я.

– Здесь и сейчас. Как настоятель монастыря я могу принять у тебя исповедь где угодно, даже в кухне твоего дома.

Я послушно перекрестилась, произнося знакомые слова:

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь.

– Господь в сердце нашем да поможет тебе осознать твои грехи и милосердие Его.

– Аминь.

Мы преклонили колени перед алтарем.

– Поведай же мне о грехах Твоих, дочь моя.

Мне действительно было в чем исповедаться.

– По пути сюда у меня возникли злые помыслы.

– О ком и в чем они злы?

– О Рупрехте, супруге моей подруги Эльзбет. В гневе своем я пожелала ему смерти.

– Гнев – плохой советчик. Раскаиваешься ли ты в этих помыслах?

– Да. – Этот ответ не вполне соответствовал истине.

– Ты желала зла кому-нибудь еще?

Я обдумала этот вопрос. Мне вспоминался только Грегор, но такими уж злыми мои мысли о нем не были.

– Нет.

– Давай проверим, чиста ли твоя совесть в другом. Слушалась ли ты своего отца?

– Во всех важных вопросах – да.

– Молишься ли ты каждый день утром, перед трапезой и вечером?

– Утром я иногда забываю произнести молитву.

– Поминала ли ты имя Господа Бога твоего и святых всуе?

– Я один раз выругалась, когда разозлилась на Рупрехта.

– Приняла ли ты ложную веру, поклонялась ли падшим ангелам, на словах или в мыслях своих?

– Нет.

– Занималась ли ты предсказаниями или гаданием?

Я была уверена, что брат Генрих не имеет в виду детскую игру в кости, потому на этот вопрос я тоже ответила «нет».

– Занималась ли ты ворожбой или обращалась к ворожее?

– Ни в коем случае! – испуганно воскликнула я.

– Возникают ли у тебя иногда неблагопристойные мысли, желала ли ты предаться блуду, услышать, увидеть или совершить что-то распутное?

Такой вопрос мне иногда задавал отец Оберлин, хотя и другими словами, не так подробно.

– Нет.

– Предавалась ли ты разврату на словах или на деле? Прикасалась ли ты к себе или кому иному с похотью?

Хотя я и опустила глаза, я чувствовала, как брат Генрих смотрит на меня.

– Никогда!

– Прочти покаянную молитву.

Я произнесла слова, которым когда-то научила меня мама:

– Люблю Тебя, Господи, всем сердцем своим, и сокрушаюсь я, что прогневала я Тебя во всеблагости Твоей. Господи Иисусе, очисти меня от греха кровию Своею.

Брат Генрих пробормотал что-то на латыни, а затем произнес:

– Отпускаю тебе грехи твои, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь.

– Аминь.

Поднявшись, он взял меня за руку и провел к лавке у печи.

– Так что же тревожит тебя? Откройся мне, как открылась бы отцу и доброму другу.

Я рассказала ему об Эльзбет и ее горестях с Рупрехтом.

– Почему он бьет свою жену? Моя подруга такая кроткая!

Настоятель покачал головой.

– Такой ее знаешь ты. Но можешь ли ты судить о том, что происходит в твое отсутствие? В Послании к Ефесянам сказано: «Жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу, потому что муж есть глава жены»[79]. Кто знает, быть может, Эльзбет дает супругу повод, противясь ему.

Слова брата Генриха мне очень не понравились. Я предприняла еще одну попытку переубедить его:

– Я не могу поверить в то, что она дает ему повод избивать ее. Все дело в том, что она родила ему дочь, а не сына, как он хотел. На малышку Дору он даже не смотрит, а она такое милое дитя. Вы себе не представляете, насколько же мне жаль Эльзбет.

– И правда, недостойно не признавать собственное дитя. Каждый ребенок – творение Божие, хоть мальчик, хоть девочка. Но девочка не сможет продолжить род Рупрехта, потому подруге твоей надлежит отнестись к мужу с терпением и пониманием. Она еще так молода, не раз еще родит. Поговори с ней, утешай ее, когда ты рядом. Однажды и в этом браке все наладится.

Его слова меня не убедили, но я кивнула.

– Благодарю вас, что уделили мне время, брат Генрих. Теперь же мне пора домой.

Когда я хотела встать, он обеими руками обхватил мои бедра и удержал меня на лавке.

– Погоди мгновение. – Отпустив меня, он сложил руки на коленях. – Что ты сама думаешь о браке, теперь, когда тебе не нужно выходить замуж за Аберлина?

Мне вдруг стало очень неприятно оттого, что он сидел ко мне так близко. Мне даже показалось, что его колено касается моей ноги, и я немного отодвинулась.

– Но я вообще больше не думаю о замужестве.

Брат Генрих чуть склонил голову, и я увидела капли пота на его тонзуре, хотя в комнате и царила приятная прохлада.

– Так значит, в городе нет никого, кто тебе нравился бы? – тихо спросил он. – Кого ты могла бы возжелать?

– Нет, – искренне ответила я.

– Ты должна помнить о том, что твой отец не сможет заботиться о тебе вечно, к тому же он может принять решение за тебя. Если ты не хочешь оказаться в повиновении у своего супруга, тебе остается только уйти в монастырь. Как я уже говорил, очень советую тебе здешний женский доминиканский монастырь.

Я покачала головой.

– Теперь, когда малышка Дора появилась на свет, я знаю, что и сама хочу когда-нибудь завести детей.

– Ах, Сюзанна, – рассмеялся он. – Нельзя завести детей, не обзаведясь супругом. – Он погладил меня по щеке. – Я вижу, ты встревожена и хочешь уйти. Завтра мы с тобой увидимся на проповеди. Тогда мы сможем продолжить этот разговор.

Я с облегчением встала, а когда настоятель собрался проводить меня, покачала головой.

– Я сама найду выход, спасибо.

– Позволь мне дать тебе напоследок хороший совет. – Его глаза вдруг блеснули из-под полуприкрытых век. – Ты юна и красива, Сюзанна, твое тело расцвело. Это не укроется от внимания ни одного мужчины. Если не хочешь навлечь на себя беду, тебе стоит чуть лучше скрывать свои прелести, дитя мое.

Он поправил платок на моих плечах, прикрывая вырез лифа. Я замерла, ощутив прикосновение его пальцев к обнаженной коже, и отпрянула.

– Всего доброго, брат Генрих, – пролепетала я и спешно покинула гостевую комнату.

И только уже в городе, в переулке у колодца, я наконец-то отдышалась. Приор наверняка не имел в виду ничего плохого, он по-отечески заботился обо мне, и я, как и прежде, была благодарна ему за все, что он сделал. И все же мне показалось, что наша доверительная беседа завершилась просто ужасно.

Глава 17

Селеста, Предтечи, 1445 год



– Если я осенью хорошо сдам экзамен, мне можно будет продолжить обучение в доминиканском монастыре, так руководитель школы говорит. – Генрих с гордостью смотрел на Маргариту.

Ему уже исполнилось пятнадцать лет. Он настолько хорошо учился в школе, что закончил ее за три, а не за четыре года. Такого не удавалось совершить еще никому из местных учеников.

– Это же замечательно, – ответила девочка, глядя на парней, собравшихся после танцев у стола с пивом.

Генрих и Маргарита сидели чуть в стороне от огромного костра. Языки пламени у городских ворот плясали на фоне темнеющего неба. Праздник летнего солнцестояния только начался, но многие уже успели напиться.

Сегодня Маргарита со своими подругами водила веселые хороводы вокруг костра, а Генрих, прислонившись к дереву, наблюдал за ней, и когда девочки, запыхавшись, остановились, он воспользовался этой возможностью – взяв Маргариту за руку, попросил: «Давай отойдем, я хочу рассказать тебе кое-что очень важное». Она неохотно последовала за ним к ветвистому каштану, и они присели на траве под деревом.

– Ты только подумай, – продолжил Генрих. – Мне можно будет уйти в монастырь, ничего не заплатив. Моя мать и отчим ни пфеннига за меня не отдали бы.

– Ох, Генрих. – Девочка сорвала маргаритку, росшую у ее босых ног, и сунула себе за ухо. – Что ты будешь делать в монастыре? Киснуть за темными стенами? И на Предтечу прийти у тебя больше не получится.

У него стало тепло на сердце.

– Так значит, ты будешь скучать по мне?

– Ну конечно. Ты ведь всегда рядом. Ну, рядом с нами, я имею в виду. – Она снова посмотрела на лоток.

Генрих украдкой залюбовался ею. Волосы у нее остались золотистыми, как и в детстве, на носу все еще проступала дерзкая россыпь веснушек, но в остальном почти ничего детского в ней не осталось: губы налились, когда-то худосочные руки стали сильными и подтянутыми, под тонким льняным платьем отчетливо проступали очертания округлых грудей. Если он не ошибался, ей сейчас было лет двенадцать-тринадцать.

Парень собрался с духом.

– Раз ты будешь скучать по мне, может быть… поцелуешь меня?

Лицо Маргариты дрогнуло, девочка почти испуганно уставилась на него.

– Что ты такое говоришь?

– В смысле, нас ведь никто тут не увидит. Всего разочек.

– Да ты спятил!

От ее слов ему стало больно.

– Но Берчи ты целовала, совсем недавно, на берегу Иля.

– Так ты следишь за мной? – фыркнула она.

– Ну пожалуйста! Один разочек!

Не раздумывая, что он делает, Генрих схватил ее за запястья и притянул к себе. Но Маргарита, оттолкнув его, вскочила на ноги и в ярости уставилась на него.

– Больше никогда так не делай, слышишь?

Она поспешно побежала к остальным, и Генрих увидел, как Берчи протягивает ей кружку, а Маргарита весело смеется. Натянув башмаки, парень понуро побрел домой.

Глава 18

Филлинген, Шварцвальд, конец сентября 1484 года



Успев как раз до закрытия городских ворот, Генрих добрался до стен Филлингена в герцогстве Ценринген. В этом городке он собирался остановиться на ночлег у иоаннитов[80]. Приор провел в пути уже два дня, ведя в поводу несшего провиант и кладь упрямого осла. В Засбахе в одной деревушке Генрих сумел бесплатно переправиться через Рейн, затем провел первую за долгое время приятную ночь на мягкой кровати в доме священника в Вальдкирхе и начал подниматься в горы – в Шварцвальде царила теплая сухая погода, и он быстро продвигался вперед. Время от времени ему удавалось подъехать на попутной телеге, привязывая к ней осла, но большую часть пути он проделал пешком. Походка его все еще оставалась легка, и иной подмастерье позавидовал бы его бодрости.

Как и всякий раз, отправляясь в путешествие, Крамер чувствовал себя молодым и сильным. В такие мгновения ему всегда казалось, что все плохое осталось позади. Он словно ускользал от неудач, ссор и разочарований, как змея выскальзывает из старой кожи. Не зря он принял обет именно в доминиканском монастыре – этот орден славился не только высоким уровнем образования, но и правом монахов на странствия. В конце концов, задача братьев-проповедников состояла в непрестанной борьбе с ересями, сорною травой распространявшимися по всем землям, и странствия по миру были неотъемлемым условием этой борьбы.

Вот и в этот раз все неприятности прошлых двух недель в монастыре в Селесте блекли с каждой пройденной им милей: все эти досадные споры с некоторыми собратьями, призывавшими присоединиться к делу Шпренгера, вся эта история со страсбургским епископом и правом монастыря на выдачу индульгенций… Да, Генриху удалось переубедить Альбрехта Баварского, но в итоге они лишь пришли к компромиссу – монастырь в Селесте сохранит привилегию только до конца года.

Правда, к неудовольствию Крамера, кое-какие неприятные мысли все еще отказывались его покидать. Сегодня вечером он снова непрерывно думал о Сюзанне. Ему не нравилось, что она больше так и не пришла на проповедь. Конечно, она попросила Мартина передать ему, что Эльзбет заболела и ей приходится помогать подруге, но Генриху это показалось лишь отговоркой.

Перед отъездом он снова отвел Мартина в сторону и попросил присматривать за сестрой, все-таки приор собирался уезжать надолго. В конце разговора Крамер, не сдержавшись, спросил:

– Она что-нибудь говорила обо мне? Она ведь больше не приходит…

Когда Мартин ответил отрицательно, настоятель продолжил:

– Быть может, это связано с ее увлечением каким-то юношей? Она виделась с кем-то?

– Я так не думаю. Разве что встретилась пару раз с Конрадом, братом Эльзбет.

От этой вести у Крамера больно закололо в груди, и он решил по возвращении выяснить, что связывает этих двоих. Изначально он собирался взять Мартина с собой в Равенсбург, чтобы юноша на собственном опыте убедился в том, насколько важна охота на ведьм, которая, безусловно, должна входить в задачи доминиканского ордена. Но в итоге для настоятеля оказалось важнее, чтобы парень проследил за своей сестрой. Может, и к лучшему, если он, Генрих Крамер, некоторое время побудет в отъезде. Может быть, во время их последнего разговора в гостевой комнате, начавшегося так приятно, он слишком сблизился с Сюзанной. Но зачем она столь открыто смотрела на него всякий раз, когда спрашивала о чем-то? Он каждой жилкой своего тела вдруг ощутил, как жизнь бьет ключом в этой девушке, жизнь и страсть. И в то же время Сюзанна казалась такой невинной и наивной, будто и не подозревала, насколько она притягательна, как, впрочем, и любая женщина такого возраста и красоты. Говорят, эти чары сильнее у рыжеволосых девушек, верно? У Сюзанны, как и у ее матери Маргариты, волосы были золотистыми, на солнце они отливали красным. Те же веснушки на носу, та же алебастровая кожа…

Крамер невольно покачал головой, стоя в очереди перед воротами и держа ослика в поводу. Этой девчонке следовало бы вести себя сдержаннее, особенно в присутствии духовного лица. Но это лишь подтверждало его наблюдение: каждая женщина рано или поздно проявляет свою истинную похотливую природу, пусть у одних искус плоти смутен, а у иных необуздан и дик.

Ему вспомнился «Formicarius» Иоганнеса Нидера. Подробные описания случаев ведовства и заключения договора с дьяволом указывали исследователю верный путь, но в одном доминиканец ошибался: он не уделял пристального внимания полу колдунов и ворожей, а ведь почти всегда искушению этой мерзостью поддавались именно женщины. И неспроста, ибо еще по истории сотворения мира становилось понятно, что женщина не только уступает мужчине в силе тела и ума, но и в силе веры и воли. Это обстоятельство усугублялось еще и природной похотливостью женщин, и потому они обладали куда большей склонностью ко злу – этот факт вновь и вновь подтверждался на всех допросах, которые Крамер проводил как инквизитор. Само слово на латыни, обозначавшее женский род, говорило за себя: «femina» можно истолковать как «маловерие», от латинских слов «fides» – вера и «minus» – меньше.

Однажды Генрих даже вступил по этому поводу в бурную дискуссию со Шпренгером, считавшим, мол, нет никаких доказательств тому, что слог «fe» в «femina» восходит к «fides». Генрих возразил, что «minus» невозможно истолковать иначе и неполноценность женщины проявляется даже в сотворении новой жизни, при котором мужчина выступает создателем, женщина же – лишь сосудом для дитяти. Но Шпренгер пресек развитие спора в этом направлении, заявив, что пусть женщины и наделены меньшим умом и силой, зато они возмещают эти недостатки добросердечием, нежностью и покорностью.

– Эй, не толкайтесь! – Молодая девушка в очереди перед Генрихом возмущенно уставилась на него.

– Юница, ведомо ли тебе, с кем ты позволяешь себе говорить в таком тоне? – отступив на шаг, осведомился Крамер, думая, что эта девушка, похоже, того же возраста, что и Сюзанна.

– Нет, но мне плевать. Нам всем нужно пройти в город.

Генрих поморщился. Никакого уважения у этой молодежи. Впрочем, Сюзанна никогда не позволяла себе говорить подобным образом с представителями духовенства.

Он вздохнул. Ну что за проклятие – он уже в двух днях пути от своего родного города, а мысли о Сюзанне так и не покинули его. Перед отъездом он успел увидеть ее еще раз – в воскресенье после службы в церкви Святого Георгия она общалась с несколькими прихожанами. Судя по всему, Крамера она не заметила. И вид у нее был грустный.

Вдруг Генриха охватило странное чувство – ему подумалось, что он должен защитить Сюзанну от самой себя. Быть может, в ее душе не только отголоски уныния ее матери, но и что-то куда худшее? По дороге из Страсбурга приор заложил небольшой крюк, поехал через деревню Кестенхольц и там узнал то, что хотел. Старший брат Сюзанны, Грегор, действительно родился именно там, и роды принимала та самая повитуха Мария, которую потом справедливо сожгли на костре как ведьму. Это обстоятельство очень беспокоило Крамера, ведь повитуха под пытками созналась, что многих молодых женщин приняла в свой ведовской ковен и для того препровождала их в место, где водились насланные дьяволом бесы. Быть может, среди этих женщин была и Маргарита Блаттнер? Это объяснило бы ее меланхолию и самоубийство, ведь были женщины, противившиеся своему служению дьяволу и погибавшие от раскола в собственной душе. Если это предположение верно, из него можно сделать пугающий вывод: Сюзанна тоже могла входить в этот ковен, ибо известно, что после родов ведьмы часто отписывали душу своего ребенка, в первую очередь дочери, дьяволу. Да и сами их дети обычно появлялись на свет от совокупления с демоном.

Стражник на воротах без лишних расспросов пропустил доминиканца в город, и тот, ускорив шаг и волоча за собой упрямого осла, направился в сторону улицы Гербергассе, где находилось комтурство[81] иоаннитов.

Нет-нет-нет! Он не должен позволять себе такие мысли. Сюзанна – никакая не ворожея. Конечно, из-за юных лет нрав ее переменчив, а вера еще не укрепилась, она женщина и потому слаба и исполнена любопытства ко всему, что возбуждает в ней желание, а это может привести ее ко злу. Но ведьма ли она? Ни в коем случае! Нет, он больше не хотел думать о ней, у него, в конце концов, другие заботы.

С огромным облегчением Крамер неделю назад получил приглашение в Равенсбург, что позволило ему на некоторое время покинуть Селесту. В этом верхнешвабском городке Священной Римской империи требовалась его помощь как опытного инквизитора – так говорилось в письме равенсбургского капеллана[82] и императорского нотариуса[83] Иоганна Гремпера, с которым Генрих пять лет назад столь успешно провел судебный процесс в Вальдсхуте. В Равенсбурге отбушевала чума, а затем град побил урожай, и горожане негодуют, говоря, что без ведьм здесь не обошлось! Гремпер писал, что с магистратом уже все договорено, расследование начнется с его прибытием, но ему стоит поторопиться. Сам Гремпер поможет ему в Равенсбурге как нотариус.

Так значит, весть о его таланте инквизитора дошла и до Констанцской епархии! И давно пора, хотелось ему заметить! В конце концов, в этом крупнейшем немецком диоцезе кишмя кишели приверженцы этой новой, опаснейшей ереси. Год назад в Констанце – при немалом содействии Крамера – за ведовство была приговорена к сожжению на костре Урсула Ханер, но с тех пор в епархии ничего не происходило. Настало время и светским властям осознать всю серьезность этой угрозы и действовать последовательно.

В конце концов, он ведь не мог сам казнить людей, скажем, четвертованием, у него и так полно дел в Страсбургской и Базельской епархиях, да и что касается Констанца, в последние годы ему всякий раз приходилось настаивать на своем и всего раз удалось добиться приговора для двух дюжин пойманных им ведьм.

Чтобы судьям в Равенсбурге было на что опираться, за несколько дней до своего отъезда Генрих еще раз тщательно прочел «Directorium Inquisitorum»[84] испанского доминиканца Николаса Эймерика[85] и подготовил выписки из этого произведения, поскольку взять с собой книгу на восемьсот страниц было бы тяжело. К тому же она была слишком дорогой, чтобы вывозить ее из монастыря. Это руководство для проведения судебных процессов над еретиками содержало в том числе и алфавитный список из четырехсот еретических преступлений, о совершении которых надлежало допросить подозреваемых. За последние годы Крамер понял, насколько важна правильная постановка вопросов при допросе.

Таким образом, кроме борьбы с ужаснейшей формой ереси Генриха в Равенсбурге ждало воодушевляющее задание – научить светских судей и чиновников системе проведения судебных процессов над ведьмами. А главное, все это время он будет подальше от Сюзанны.

Глава 19

Селеста, начало октября 1484 года



Направляясь к колодцу в нашем переулке и помахивая пустыми ведрами в левой и правой руке, я даже не заметила, как начала тихо напевать.

Две работницы находившейся неподалеку дубильни проводили меня взглядом, когда я подошла к колодцу и начала накачивать воду в ведро.

– Какая ты сегодня радостная, – сказала старшая дубильщица.

Обе захихикали.

– День хороший, – перестав петь, заметила я.

Эти сплетницы мне не нравились. Мне кажется, они постоянно приходили сюда и торчали тут по полдня, расспрашивая прохожих, чтобы потом было о чем поболтать. Но в одном они были правы – на душе у меня было радостно. Позавчера Эльзбет стало лучше, она выздоровела и набиралась сил. Конечно, мне будет не хватать возможности заходить к ней каждый день. Впрочем, я и так немного запустила работу по дому. Только благодаря папиному добродушию мне можно было каждый вечер ходить к Эльзбет в гости. Грегор такого ни за что не позволил бы.

– Как вообще можно заболеть бабьим летом? – ворчал он. – Это что же, после рождения второго ребенка она и вовсе на костылях ходить будет?

– Никогда о летней простуде не слыхал? – возмущенно парировала я.

При этом в определенном смысле Грегор был прав. Мне тоже казалось странным, что в это время года Эльзбет так сильно кашляла. При этом никто в кругу моих или ее знакомых не заразился. К счастью, жара у нее не было, но иногда кашель становился настолько сильным, что мою подругу трясло, и малышка Дора начинала плакать от страха. Наверное, Эльзбет ослабили не только роды и кормление грудью, но и равнодушие и побои Рупрехта.

А с этим, я надеюсь, покончено. Мой папа так ничего и не смог добиться в магистрате, ведь он не был кровным родственником Эльзбет, к тому же сам ни разу не становился свидетелем того, как муж ее бьет. Зато мне удалось заручиться поддержкой брата Эльзбет, Конрада. Правда, пришлось несколько раз прийти в пекарню, где работал Конрад, и уговорить его.

– Ты должен помочь сестре и что-то сделать с Рупрехтом. Она не справится сама, еще и с малышкой на руках. А Рупрехт ее бьет.

– Ой, ладно тебе. У него, наверное, просто рука соскользнула, а вы невесть что удумали, – невозмутимо заявил Конрад, когда я пришла к нему впервые. Его мускулистые руки вымешивали огромный ком теста. – Кроме того, она сама захотела выйти замуж именно за этого красавчика Рупрехта. А теперь не мешай мне работать, я и так не успеваю.

Просить о помощи отца Эльзбет было бессмысленно. Выглядел он как иссохший старик, хотя был незначительно старше моего папы. Он еще немного помогал Конраду и подмастерью в пекарне и на рынке, но разум его помутился. К тому же он почти оглох. Поэтому я донимала Конрада, пока тот не сходил навестить сестру и не потребовал, чтобы она показала ему синяки. Когда Конрад сам убедился в том, что происходит с его сестрой, он вышел из себя. Побагровев от злости, он в присутствии Эльзбет схватил Рупрехта за руки и пригрозил, что либо сам изобьет того до полусмерти, либо притащит в суд, если побои не прекратятся немедленно.

Хоть я на это особо и не надеялась, но с тех пор Рупрехт не трогал Эльзбет, а на прошлой неделе даже взял в дом прислугу. Барбара была немолодой, но еще полной сил вдовой, привыкшей трудиться не покладая рук и не позволявшей Рупрехту собой помыкать. Ей выделили комнатку под крышей, и так она всегда была рядом, когда Эльзбет оказывалась нужна ее помощь. Сейчас моя подруга стала почти такой же, как и прежде: она часто смеялась и опять начала полнеть.

– Эй, у тебя ведро перелилось. – Младшая из дубильщиц – мне вспомнилось, что ее зовут Грит, – толкнула меня в бок.

– Это все потому, что она о миленке своем думает, – ухмыльнулась старшая.

– Хватит почем зря языками молоть, – рассеянно отмахнулась я, подставляя второе ведро под поток воды.

– Чего это «языками молоть»? – Подмигнув мне, Грит с глуповатым видом махнула рукой в сторону пекарни Конрада. – Что, скажешь, неправда?

Опешив, я уставилась на дубильщиц. К этому моменту к колодцу подошли еще и дочь кожевенника и служанка сыродела.

– О чем вы вообще говорите? – подозрительно осведомилась я.

– Ну… ты и Конрад… у вас тайный роман. Ты же к нему все время в пекарню бегаешь.