Я надеялась, тебе понравится, что я назову тебя по ученой степени. Прости, но за годы я столько слышала о тебе, что сама гордилась твоим докторским званием!
Ты ответила безупречно вежливо:
– Я тоже рада, Вивиан, – и постаралась улыбнуться как можно приветливее, хотя тебе вовсе не хотелось приезжать сюда.
Ты показалась мне совершенно поразительной, Анджела. В отличие от отца, ты была невысокого роста, но в остальном очень на него похожа. Те же темные внимательные глаза, смотревшие на мир не только с любопытством, но и с подозрительностью. Те же густые, хмурые брови – видимо, ты их не выщипывала, и мне это понравилось. Ты буквально светилась интеллектом, и в тебе, как и в отце, чувствовалась та же пульсирующая, беспокойная энергия. (Слава богу, не настолько беспокойная, как у Фрэнка, но явная.)
– Значит, ты выходишь замуж? Поздравляю, – сказала я.
Ты решила не тратить время на любезности:
– Знаете, я не люблю все эти свадебные финтифлюшки…
– Прекрасно тебя понимаю, – кивнула я. – Хочешь верь, хочешь нет, я тоже не люблю свадебные финтифлюшки.
– Тогда странную вы выбрали профессию, – заметила ты, и мы обе рассмеялись.
– Послушай, Анджела, если хочешь, можешь уйти, – предложила я. – Я ни капли не обижусь, если ты не станешь заказывать у меня свадебное платье.
Кажется, ты испугалась, что оскорбила меня, и пошла на попятную:
– Да нет же, я рада, что приехала. Это важно для папы.
– Да, – согласилась я. – Мы с твоим отцом друзья, и человек он очень хороший. Но в моей профессии не имеет значения мнение отца. Или матери, раз на то пошло. Прежде всего меня интересует, что думает невеста.
При слове «невеста» ты слегка поморщилась. За годы работы я встречала два типа невест: первым нравится эта роль, вторым она глубоко противна, хотя замуж они все равно выходят. Ты явно относилась ко второму типу.
– Анджела, позволь сказать тебе кое-что. Кстати, ничего, что я обращаюсь к тебе по имени?
Так странно было называть твое имя – такое родное и близкое, которое я столько раз слышала!
– Конечно, – ответила ты.
– Осмелюсь предположить, что одна мысль о традиционной свадебной церемонии тебе противна.
– Вы не ошиблись.
– И ты предпочла бы просто заглянуть в муниципалитет в обеденный перерыв и расписаться, а то и вовсе не связывать себя узами брака, а просто продолжать жить со своим партнером, не приплетая государство?
Ты улыбнулась. И снова я заметила блеск интеллекта в глазах.
– Вы явно читаете мою почту, Вивиан.
– Значит, настоящая свадьба нужна кому-то из твоих близких, а не тебе. Кому? Твоей матери?
– Уинстону.
– Ага. Жениху. – И снова ты поморщилась: я неправильно выбрала слово. – Или лучше сказать – партнеру?
– Спасибо, так лучше, – согласилась ты. – Да, дело в Уинстоне. Он хочет настоящую свадьбу. Хочет, чтобы мы встали перед всем светом и заявили о своей любви.
– Как мило.
– Ну да, наверное. Я и правда его люблю. Но была бы не прочь послать на свадьбу дублершу, которая постоит у алтаря вместо меня.
– Не любишь быть в центре внимания, – кивнула я. – Твой отец говорил.
– Терпеть не могу. И не хочу надевать белое. В моем возрасте это смешно. Но Уинстон вбил себе в голову, что хочет видеть меня в белом платье.
– Женихи все такие. Белое платье – помимо пресловутой непорочности – почему-то символизирует для мужчин исключительность дня свадьбы, его судьбоносное значение. Рядом с невестой в белом платье они чувствуют себя избранными. Я много лет работаю с новобрачными, Анджела, и за это время поняла, что мужчине очень важно видеть, как невеста идет к нему навстречу в белом. Это успокаивает все мужские страхи. А страхов у мужчин на удивление много.
– Как интересно, – заметила ты. – Страхов я как раз повидала достаточно.
Кажется, ты расслабилась и начала потихоньку оглядываться по сторонам. Потом подошла к вешалке с готовыми моделями и стала с мученическим выражением лица перебирать пышные кринолины, атлас и кружево.
– Анджела, поверь, ни одно из тех платьев тебе не понравится. Скажу прямо: они покажутся тебе ужасными.
Ты опустила руки, признавая поражение:
– Правда?
– Послушай, сейчас у меня нет готовых моделей, которые тебе подошли бы. Я не позволю тебе даже примерять их – они не для той, кто в десять лет самостоятельно чинит велосипед. Знаешь, Анджела, из классических правил портновского искусства я признаю только одно: платье должно подчеркивать достоинства не только фигуры, но и ума. Сейчас здесь не найдется ни одного платья тебе по уму. Хотя у меня возникла идея. Давай присядем у меня в мастерской, выпьем чаю и поговорим.
Раньше я никогда не приглашала невест к себе в мастерскую, находившуюся в глубине дома. Здесь всегда царили беспорядок и хаос. Я предпочитала показывать клиенткам только фасад: прелестный, волшебный зал, который мы с Марджори обставили французской мебелью. Стены здесь были кремовые, а с улицы сквозь витрину струились солнечные лучи. Мне хотелось создать иллюзию женственности, так как большинство невест мечтает пребывать в неведении и жить в мире грез. Но тебя, Анджела, мир грез не интересовал. И мне подумалось, что мастерская – место, где кипит настоящая работа, – придется тебе по вкусу гораздо больше. И еще я хотела показать тебе одну книгу, а она лежала там, в мастерской.
И вот мы прошли в подсобные помещения, и я заварила тебе чай. А потом принесла книгу. Это был альбом со старинными свадебными фотографиями: Марджори подарила мне его на Рождество. Я показала тебе снимок невесты из Франции 1916 года. На ней было простое прямое платье длиной чуть выше щиколоток, без всяких кружев и украшений.
– Мне кажется, тебе подошло бы что-нибудь вроде этого. Никаких традиционных свадебных нарядов. Никаких оборок и кружев. А в таком платье ты будешь чувствовать себя комфортно и сможешь свободно двигаться. Смотри, верх очень напоминает кимоно. Лиф состоит из двух простых отрезов ткани, перекрещивающихся на груди. В начале века платья в японском стиле одно время пользовались большой популярностью, особенно во Франции. Мне очень нравится такой силуэт: простой, как халат, но очень элегантный. Некоторые сочтут его даже слишком простым, но я нахожу это платье восхитительным. По-моему, оно тебе пойдет. Видишь, какая высокая линия талии? А вот тут широкий атласный пояс с крупным бантом сбоку. Напоминает оби.
– Оби? – Кажется, я сумела тебя заинтересовать.
– Японский церемониальный кушак. Знаешь, что мы сделаем? Я сошью тебе такое платье из сливочно-белой ткани, чтобы порадовать поборников традиций, но вместо пояса мы возьмем настоящий японский оби. Я бы предложила красный с золотом, дерзкий и яркий, чтобы обозначить твою незаурядность. Отойдем как можно дальше от нудных традиций и пуританских клише, согласна? Я научу тебя завязывать оби двумя разными способами. В Японии замужние и незамужние женщины носят оби по-разному. Ты можешь прийти на церемонию с узлом для незамужних. Затем Уинстон распустит пояс, а ты завяжешь его другим узлом. Получится своего рода свадебный ритуал. Конечно, если тебе нравится такая идея.
– Невероятно интересно! – воскликнула ты. – Мне нравится. Очень-очень нравится. Спасибо, Вивиан.
– Вот только одно сомнение: как бы твой отец не расстроился, увидев платье в японском стиле. Он же воевал с японцами. Что скажешь?
– Нет, думаю, он совсем не расстроится. Даже наоборот: мне кажется, ему будет приятно. Как будто я отдаю дань его опыту.
– Пожалуй, – кивнула я. – Так или иначе я обязательно предупрежу его, чтобы обошлось без неприятных сюрпризов.
Но ты меня уже не слушала, задумавшись о своем. Потом нахмурилась с тревожной подозрительностью:
– Вивиан, можно вопрос?
– Конечно.
– Откуда вы знаете моего отца?
Не представляю, Анджела, какое выражение в тот момент появилось у меня на лице. Пожалуй, некая смесь вины, страха, печали и паники.
– Поймите мое любопытство, – продолжала ты, заметив мое замешательство, – ведь папа ни с кем не поддерживает отношения. Даже не разговаривает ни с кем. И тут он представляет вас как своего хорошего друга, но я-то знаю, что друзей у него нет. Он перестал общаться даже со своими старыми знакомыми из нашего квартала. А вы даже не из Южного Бруклина. И при этом столько всего про меня знаете. Знаете, что я чинила велосипед, когда мне было десять. Откуда вам это известно?
Ты ждала моего ответа. Я же чувствовала, как почва уходит из-под ног. Передо мной сидел профессиональный психолог. Ты умела анализировать души, Анджела. И повидала немало лжи и безумия. У меня возникло ощущение, что ты готова ждать хоть до скончания века, но если я солгу, ты сразу поймешь.
– Можете сказать мне правду, Вивиан, – сказала ты. Взгляд был не враждебным, но пугающе пристальным. Но разве могла я сказать тебе правду? Во-первых, я не имела права откровенничать: иначе я нарушила бы тайну твоего отца. Во-вторых, не хотелось огорчать тебя накануне свадьбы. Но главное, суть наших с Фрэнком отношений не поддавалась объяснению. Разве ты поверила бы, что мы с твоим отцом уже шесть лет гуляем по ночам несколько раз в неделю, но ничего больше не делаем, только разговариваем?
– Фрэнк был другом моего брата, – наконец ответила я. – Они с Уолтером вместе служили в войну. Учились в офицерской школе, затем попали на «Франклин». Во время атаки на «Франклин» мой брат погиб, а твой отец получил страшные ожоги.
Все это было правдой, Анджела, вот только Фрэнк с Уолтером никогда не были друзьями. Они знали друг друга – это да. Но не дружили. Я говорила и чувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Слезы не из-за Уолтера. И даже не из-за Фрэнка. Меня расстраивала сама ситуация: я говорила один на один с дочерью любимого человека, и она мне очень нравилась, но я ничего не могла ей объяснить. Как часто бывало у меня в жизни, я плакала из-за неразрешимости положения, в котором оказалась.
Твое лицо смягчилось.
– О, Вивиан, мне очень жаль.
Ты могла бы задать мне еще много вопросов, но не задала. Ты видела, что мне трудно говорить о брате. Сочувствие чужому горю не позволило тебе припереть меня к стенке. Ответ ты получила, причем довольно правдоподобный. Ты явно подозревала, что я рассказала тебе не все, но по доброте душевной решила поверить мне и не допытываться.
К счастью, ты сменила тему, и мы вернулись к обсуждению свадебного платья.
Платье получилось прекрасное.
Я трудилась над ним две недели. Сама прошерстила весь город в поисках самого красивого старинного оби – широкого, красного, длинного, расшитого золотыми фениксами. Стоило оно невозможных денег, но другого такого в Нью-Йорке было не найти. Не волнуйся, я не стала включать его в счет и не взяла за него с твоего отца ни цента.
Платье я сшила из струящегося шармеза
[48] сливочного цвета. К нему прилагалась облегающая комбинация с бюстгальтером точно по твоим меркам. Ни моим помощницам, ни даже Марджори не разрешалось прикасаться к этому платью. Каждый стежок, каждый шовчик – все в нем было сделано моими руками, и шила я в почти молитвенном молчании.
Мне было известно, что ты не любишь украшения, но я все-таки не удержалась. В том самом месте, где два полотнища ткани перекрещивались на груди, я пришила одну-единственную маленькую жемчужинку из ожерелья, когда-то принадлежавшего моей бабушке Моррис.
Маленький подарок, Анджела, – от моей семьи твоей.
Глава тридцать третья
Письмо с сообщением о смерти твоего отца пришло в декабре 1977-го.
Но я заранее поняла, что случилось нечто ужасное. Фрэнк не звонил две недели, что было очень необычно. За двенадцать лет нашей с ним дружбы такого ни разу не случалось. Я волновалась, просто места себе не находила, но не знала, как поступить. Домой Фрэнку я никогда не звонила, а в участок обратиться не могла, так как Фрэнк вышел на пенсию. Общих знакомых у нас не было, и я даже не могла ни у кого о нем справиться. Хоть езжай в Бруклин и стучись к нему в дверь.
А потом мне пришло письмо от тебя – на адрес салона, но с указанием моего имени.
Я хранила его все эти годы.
Дорогая Вивиан!
С тяжелым сердцем сообщаю, что десять дней назад скончался мой отец. Он умер внезапно. Гулял ночью по нашему кварталу и упал на улице. Видимо, у него случился инфаркт, хотя от вскрытия мы отказались. Для нас с мамой это было большим потрясением, как Вы, наверное, можете себе представить. Отца терзал недуг, как Вы знаете, но не физического свойства. Папа был полон сил, и я не сомневалась, что впереди его ждут долгие годы жизни. Мы провели скромную церемонию в той же церкви, где его крестили, а похоронен он на кладбище Гринвуд рядом со своими родителями. Вивиан, я прошу Вас меня простить. Лишь после похорон я сообразила, что нужно было связаться с Вами немедленно. Я знаю, что Вы и мой отец были очень близки. Наверняка он хотел бы, чтобы Вас оповестили в первую очередь. Простите за задержку и за столь печальную новость. Если я или моя семья чем-то можем Вам помочь, пожалуйста, обращайтесь.
Искренне Ваша,
Анджела Грекко
Ты оставила девичью фамилию.
Почему-то я сразу это заметила – еще до того, как известие о смерти Фрэнка отложилось в голове.
«Молодец, Анджела! – подумала я. – Надо гордиться собственным именем».
Потом до меня внезапно дошло, что Фрэнка больше нет, и я сделала то, чего и стоило ждать: бессильно опустилась на пол и разрыдалась.
Никого не интересует чужое горе, ведь история у всех одна и та же. Поэтому не стану подробно описывать свою скорбь. Скажу лишь, что следующие несколько лет дались мне нелегко и стали самым тяжелым и одиноким периодом моей жизни.
Твой отец, Анджела, был исключительным человеком при жизни – и остался исключительным после смерти. Для меня Фрэнк как будто не умирал. Он возвращался ко мне во снах, в запахах, звуках и ощущениях самого Нью-Йорка. В испарине летнего дождя на горячей щебенке, в сладком аромате засахаренного миндаля, что зимой продавали уличные разносчики, в кисловатом молочном благоухании цветущего гинкго на Манхэттене весной я чувствовала присутствие Фрэнка. В курлыканье гнездящихся голубей, вое полицейских сирен – в этом городе он был повсюду. И все же мысль о том, что его нет, легла на душу тяжелой печатью глубокого молчания.
А жизнь продолжалась.
Я придерживалась привычного распорядка, не сильно изменившегося после его смерти. Жила в том же доме, работала, как и раньше. По-прежнему встречалась с подругами и близкими. Фрэнк никогда и не был частью этого распорядка, так к чему перемены? Мои подруги знали, что я потеряла близкого человека, но они не знали Фрэнка. Никто не догадывался, как я его любила (да я бы и не сумела объяснить), так что у меня не было права на публичную скорбь вдовы. Эта роль отводилась твоей матери, не мне. Какая из меня вдова, если я и женой не была? У меня так и не нашлось точного определения для наших с Фрэнком отношений, поэтому и свою потерю я не могла обозначить словами, переживая ее в самой глубине души.
Вот как это было для меня, Анджела: я просыпалась среди ночи, лежала в кровати и ждала звонка. Ждала, когда он позвонит и скажет: «Ты спишь? Не хочешь прогуляться?»
После смерти Фрэнка Нью-Йорк как будто сжался, усох. Дальние районы, где мы гуляли, стали для меня запретной территорией. Даже такой независимой женщине, как я, по ночам лучше туда не забредать. То же произошло с моей внутренней географией: многие области моей души, куда я допускала лишь Фрэнка, закрылись навсегда. Темы, которые я могла обсуждать только с ним. Внутренние двери, которые открывались исключительно его внимательному слуху. Даже у меня не было доступа к этим дверям.
И все-таки хочу сказать тебе: я нашла в себе силы жить без Фрэнка. Постепенно печаль утихла, как всегда бывает. Ко мне вернулась способность радоваться жизни. Мне повезло, Анджела: по натуре я не склонна отчаиваться и грустить. В этом отношении я немного похожа на тетю Пег – депрессией мы обе, слава богу, не страдали. Со смерти Фрэнка прошло уже несколько десятков лет, и все это время меня окружали чудесные люди. Любовники, друзья, моя семья – настоящая семья, которую я сама себе выбрала. Я не мучилась от одиночества. Но продолжала тосковать по твоему отцу.
Другие люди, даже самые добрые и милые, не могли заменить мне его. Никто не мог сравниться с этим бездонным колодцем, моей личной исповедальней, без страха и осуждения принимавшей все, чем я делилась.
Не было другой столь же прекрасной темной души, вечно балансирующей между живым и мертвым мирами.
Не было другого Фрэнка.
Тебе пришлось долго ждать ответа на свой вопрос, Анджела, – кем я была для твоего отца и кем он был для меня.
Я попыталась ответить как можно честнее и подробнее. Поначалу я даже хотела извиниться за слишком длинный рассказ. Но если ты дочь своего отца (в чем я ни капли не сомневаюсь), то умеешь слушать. Я знаю, ты хотела бы знать всю историю от начала до конца. И мне очень важно было рассказать тебе все о себе – плохое и хорошее, благонамеренное и дикое, – чтобы ты сама решила, как ко мне относиться и кем меня считать.
Только хочу еще раз подчеркнуть, Анджела: мы с твоим отцом никогда не касались друг друга – не обнимались, не целовались, не занимались сексом. Он был единственным мужчиной, кого я любила по-настоящему, всем сердцем. И он меня любил. Мы никогда об этом не говорили, потому что слова тут были не нужны. Мы оба и так всё знали.
Тем не менее я должна сказать: с годами мы так сблизились, что Фрэнк мог положить мне на ладонь руку тыльной стороной, и это не причиняло ему боли. И мы сидели вот так в его машине – молча, наслаждаясь уютом этого легкого прикосновения.
Если бы не Фрэнк, я никогда бы не встретила столько рассветов.
И если я, держа его за руку в момент восхода солнца, что-то отняла у твоей матери или у тебя, я искренне прошу тебя о прощении.
Хотя мне совсем не кажется, что я вас обделила.
Вот и все, Анджела.
Мне очень жаль, что твоя мама умерла. Прими мои соболезнования. Но я рада, что она прожила такую долгую жизнь. Надеюсь, жизнь ее была счастливой, а смерть – мирной. Надеюсь, тебе хватит душевных сил пережить утрату.
А еще я рада, что ты меня отыскала. Слава богу, я до сих пор живу в здании «Ле Ателье»! Вот почему менять фамилию или адрес нежелательно: вдруг в случае необходимости тебя не смогут найти?
Впрочем, «Ле Ателье» уже не торгует свадебными платьями. Теперь это кофейня и фреш-бар, и заправляет им – кто бы ты думала – Натан Луцкий. Но зданием владею я. Марджори завещала его мне, зная, что из меня управляющий выйдет получше, чем из Натана. Она умерла тринадцать лет назад, вручив мне бразды правления, и я все эти годы заботилась о нашем доме. Я же помогла Натану с его маленьким бизнесом. Уж поверь, без помощи он бы и не справился. Милый мой Натан всем хорош, но подвигов от него ждать не стоит. И все равно я его обожаю. Он зовет меня второй мамой. И я рада, что мы близки, что он заботится обо мне. Лишь благодаря его стараниям я до сих пор здорова как бык, что в моем возрасте почти что неприлично. Он присматривает за мной, а я за ним. И нам хорошо вместе.
Вот как вышло, что я до сих пор живу в том же доме, что и в 1950 году.
Спасибо, что нашла меня, Анджела.
Спасибо, что попросила рассказать правду.
И я ее рассказала без утайки.
Пора заканчивать; добавлю лишь еще одно.
Давным-давно Эдна Паркер Уотсон сказала, что мне никогда не стать интересным человеком. Не знаю, сбылось ли ее пророчество. Не мне судить, интересный я человек или нет. Но еще Эдна сказала, что я принадлежу к худшему типу женщин и у меня не будет подруг, потому что меня всегда «тянет поиграть с чужими игрушками». Что ж, тут она ошиблась. Я была хорошей подругой многим женщинам на протяжении многих лет.
Я уже говорила, что есть две вещи, которые я делаю прекрасно: шитье и секс. Но я себя недооценила: есть и третья. Я прекрасная подруга.
И вот почему я об этом упомянула, Анджела: я предлагаю тебе свою дружбу, если ты, конечно, захочешь со мной дружить.
Не знаю, интересует ли тебя такая дружба. Возможно, ты и слышать обо мне не захочешь, прочитав мою исповедь. Возможно, я покажусь тебе презренной женщиной. Я тебя пойму. И хотя сама я не считаю, что заслуживаю презрения (по-моему, его никто заслуживает), решать только тебе.
Но я прошу – не настаиваю, а лишь прошу со всем уважением – хотя бы подумать о моем предложении.
Видишь ли, пока я писала эти строки, я представляла тебя молодой женщиной. Для меня ты всегда останешься той умной, прямолинейной, серьезной двадцатидевятилетней феминисткой, что пришла ко мне за свадебным платьем в 1971 году. Но ближе к концу своего рассказа я сообразила, что ты уже не так молода. По моим подсчетам, тебе почти семьдесят. А мне, как ты понимаешь, и того больше.
И вот что я выяснила с возрастом, Анджела: наступает момент, когда начинаешь терять людей. Речь не о том, что людей вокруг не хватает, – нет-нет, их предостаточно. Я имею в виду жуткую нехватку своих людей. Тех, кого ты любила. Тех, кто знал твоих близких и тоже их любил. Тех, кому известна вся твоя история.
Смерть прибирает их к рукам одного за другим, а замену им найти очень трудно. После определенного возраста заводить новых друзей уже не так-то просто. Мир становится пустым и разреженным, даже если он густо населен молодыми душами.
Не знаю, посещало ли тебя такое чувство, Анджела. Но я живу с ним уже давно. Возможно, скоро оно появится и у тебя.
И потому я хочу закончить свой рассказ признанием, что ты очень дорога моему сердцу, Анджела. Это ни к чему тебя не обязывает, и я ничего от тебя не жду. Но если твой мир вдруг станет пустым и разреженным, если тебе понадобится новый друг, прошу тебя, вспомни обо мне.
Конечно, неизвестно, сколько мне еще отпущено, но покуда я здесь, моя дорогая Анджела, я буду ждать тебя.
Спасибо, что выслушала.
Вивиан Моррис
Благодарности
В создании этой книги мне помогали замечательные жители Нью-Йорка, нынешние и прежние.
Уроженка Бруклина Маргарет Корди, моя чудесная обожаемая подруга, с которой мы вместе уже тридцать лет, помогала на подготовительном этапе, сопровождала меня во всех поездках «на натуру», разыскивала источники информации и вычитала рукопись вдоль и поперек за невозможно короткое время. А еще она не позволяла мне упасть духом и возненавидеть этот проект, когда все сроки миновали и я сбивалась с ног. Маргарет, я ни за что не написала бы эту книгу без тебя. Давай всегда работать над романами вместе, согласна?
Вечная моя благодарность Норме Амиго, самой восхитительной, самой харизматичной девяностолетней даме, которую мне выпала честь знать. Норма поделилась воспоминаниями о тех днях (и ночах), когда она была артисткой бурлеска на Манхэттене. Неуемная чувственность Нормы, ее независимость (и непечатный ответ на мой вопрос: «А почему вы никогда не стремились замуж?») вдохнули жизнь в мою Вивиан.
Большое спасибо Пегги Уинслоу Баум (актрисе), покойной Филлис Уэстерманн (автору песен, продюсеру), Полетт Харвуд (танцовщице) и неподражаемой Лори Сандерсон (продолжательнице дела великого импресарио Фло Зигфельда) за воспоминания о нью-йоркской индустрии развлечений 1940–50-х годов.
Увлекательные экскурсии Дэвида Фриланда помогли мне понять и увидеть Таймс-сквер прошлых лет – такой площадь уже никогда не будет.
Шарин Митчелл поделилась своими знаниями о моде, свадебных платьях и тонкостях общения с беспокойными невестами – ее рассказы помогли мне описать профессиональную деятельность Вивиан. Леа Кэхилл дала мне пару уроков кройки и шитья, а Джесси Торн оказался бесценным советчиком во всех вопросах, связанных с мужской модой.
Эндрю Густафсон открыл для меня чудесный мир Бруклинской верфи. Бернард Уэйлен, Рики Конте, Джо и Люси де Карло помогли понять, как живут бруклинские патрульные полицейские. А вместе с завсегдатаями «Д\'Амико кофе» в Кэрролл-Гарденз я совершила самое красочное путешествие во времени, о каком и не мечтала. Джоани Д\'Амико, Роуз Кузумано, Дэнни Калькатерра, Пол и Нэнси Джентл поделились своими историями. Я даже пожалела, что не росла в Южном Бруклине в одно время с этими ребятами.
Спасибо моему отцу Джону Гилберту, младшему лейтенанту, во время Второй мировой войны служившему на эсминце «Джонстон», – он помог в описании всех сцен, связанных с войной и Военно-морскими силами. Спасибо маме, Кэрол Гилберт, за то, что научила меня трудолюбию и стойкости пред лицом жизненных трудностей. (В этом году, мама, твои уроки пригодились мне как никогда.) Спасибо Кэтрин и Джеймсу Мердок за правку текста. Благодаря вам в нем на пять тысяч меньше запятых.
Если бы не сотрудники театрального отдела имени Билли Роуза из Нью-Йоркской публичной библиотеки, я не смогла бы прочесть бумаги из архива Кэтрин Корнелл, а без Кэтрин Корнелл не было бы Эдны Паркер Уотсон.
Я бесконечно благодарна своей двоюродной бабушке Лолли за старые книги Александра Вулкотта – они-то и послужили вдохновением для этой истории. И конечно, спасибо Лолли за то, что она всегда была для меня примером невероятного оптимизма, силы и жизнерадостности.
Спасибо моей потрясающей команде из издательства Riverhead: Джоффу Клоске, Саре Макграт, Джинн Мартин, Хелен Йентус, Кейт Старк, Лидии Херт, Шейлин Тавелле, Элисон Фэйрбразер, покойной и горячо любимой Лиз Хоэнадел. Благодарю, что так мужественно и профессионально издаете мои книги. Спасибо Маркусу Доле и Мэдлин Макинтош за поддержку и веру в мои силы. Спасибо друзьям и коллегам из Bloomsbury – Александре Прингл, Трам-Ан Дон, Кэтлин Фаррар и Роз Эллис – за отличную работу по ту сторону Атлантического океана.
Дейв Кэхилл и Энтони Квази Аджей: без вас я бы не справилась. Надеюсь, и не придется!
Спасибо Марте Бек, Карен Гердес и Рован Мэнган, которые за последние несколько лет прочли тысячи написанных мной страниц и неизменно дарили мне свою любовь. Спасибо Гленнон Дойл, которая столько раз приходила на выручку по первому зову. Мне это было необходимо, и я благодарна.
Спасибо Джиджи Мэдл и Стейси Вайнберг, близким подругам моей жены, за любовь и самопожертвование в тяжелый период, полный боли и утрат. Без вас я бы не пережила 2017 год.
Спасибо Шерил Моллер, Дженни Уиллинк, Джонни Майлзу и Аните Шварц, которые с радостью взялись прочесть черновой вариант рукописи. Спасибо Билли Бьюэллу, что разрешил мне использовать его потрясающее имя!
Сара Чалфант: ты ветер в моих крыльях.
Мириам Фойерле: что бы я без тебя делала.
И наконец, послание для Райи Элиас. Я знаю, как ты мечтала быть рядом, когда я писала этот роман. И ты была, дорогая. Была со мной каждую минуту. Ты мое сердце. Я всегда буду любить тебя.
Примечания
1
Песня, написанная Джозефом Истберном Виннером в 1869 году и получившая второе рождение благодаря исполнению оркестром Гленна Миллера. – Здесь и далее примеч. пер.
Вернуться
2
В начале ХХ века в Ньюпорте находились летние особняки богатейших семей Америки, в том числе Вандербильтов и Асторов.
Вернуться
3
Пьеса Говарда Линдси и Рассела Круза по юмористической книге Кларенса Дэя, с успехом шедшая на сцене более десяти лет.
Вернуться
4
Главарь итальянской мафии в Нью-Йорке в 1930-е годы.
Вернуться
5
Знаменитая американская художница по костюмам «золотого века» Голливуда; 35 раз номинировалась на премию «Оскар», 8 раз становилась ее лауреатом.
Вернуться
6
«Радио-сити мюзик-холл» – театрально-концертный зал, изначально созданный для варьете The Rockettes в 1932 году; «Алмазная подкова» – ночной клуб на первом этаже отеля «Парамаунт» в Нью-Йорке, работавший с 1938 по 1951 год и прославившийся своим варьете с участием лучших артистов того времени.
Вернуться
7
Именно ирландские иммигранты с середины XIX века образовывали самые отчаянные бандитские группировки.
Вернуться
8
Джин Крупа (1909–1973) – американский барабанщик-виртуоз, звезда свинга.
Вернуться
9
Морис Шевалье (1888–1972) – французский шансонье и актер, с 1930-х годов начал сниматься в Голливуде.
Вернуться
10
Лобстер «Термидор» – изысканное блюдо из лобстера в сливочно-горчичном соусе; запеченная «Аляска» – десерт из мороженого на бисквите под шапочкой из меренги, запеченной в духовке.
Вернуться
11
Район Манхэттена, с середины XIX века славившийся высоким уровнем преступности и воспетый в фильме Мартина Скорсезе «Банды Нью-Йорка».
Вернуться
12
Бернард «Тутс» Шор (1903–1977) – владелец легендарного салона-ресторана на Манхэттене.
Вернуться
13
Каунт Бейси (наст. имя Уильям Джеймс Бейси; 1904–1984) – один из самых знаменитых американских музыкантов эпохи свинга, джазовый пианист.
Вернуться
14
Джо Луис (наст. имя Джозеф Луис Бэрроу; 1914–1981) – великий американский боксер, чемпион мира в супертяжелом весе.
Вернуться
15
Билли Холидей (наст. имя Элеанора Фейган; 1915–1959) – легендарная джазовая и блюзовая вокалистка.
Вернуться
16
Закон, подписанный Рузвельтом 19 июля 1940 года и предусматривающий расширение ВМС США почти на 70 процентов.
Вернуться
17
Американский пилот Чарльз Линдберг в 1939–1941 годах стал лидером изоляционистского движения в США, выступая против вмешательства страны в военные действия в Европе.
Вернуться
18
Альфред Лант (1892–1977) – американский театральный актер и режиссер, трехкратный лауреат премии «Тони».
Вернуться
19
Друри-Лейн – улица в лондонском районе Ковент-Гарден и обиходное название Королевского театра, который там находится.
Вернуться
20
Имеется в виду театр «Хэкни-Эмпайр» в лондонском районе Хэкни.
Вернуться
21
Семилетний герой романа Фрэнсис Бёрнетт, классический костюм которого оказал значительное влияние на моду.
Вернуться
22
Популярный ресторан в ирландском стиле, названный по имени героя знаменитого комикса Джорджа Макмануса «Воспитание отца».
Вернуться
23
Стильное платье (фр.) – стиль платьев 1920-х годов с пышной юбкой, обычно на кринолине.
Вернуться
24
Розалинд Расселл (1907–1976) – знаменитая американская актриса театра и кино.
Вернуться
25
Джоан Фонтейн (наст. имя Джоан де Бовуар де Хэвилленд; 1917–2013) – англо-американская актриса, обладательница «Оскара» за роль в фильме Альфреда Хичкока «Подозрение»; была замужем за британским актером Брайаном Ахерном с 1939 по 1945 год.
Вернуться
26
Один из первых в мире сетевых магазинов женской одежды, основанный в 1865 году.
Вернуться
27
Популярный джазовый стандарт композитора Хоги Кармайкла на слова Митчелла Пэриша (1927).
Вернуться
28
Знаменитый итальянский ресторан, открытый в 1927 году.
Вернуться
29
Знаменитые джазовые клубы Нью-Йорка 1930–50-х годов.
Вернуться
30
Луи Прима (1910–1978) – известный итало-американский певец, музыкант и актер.
Вернуться
31
Дэррил Занук (1902–1979) – кинопродюсер, одна из самых влиятельных фигур в американской киноиндустрии начиная с эпохи немого кино и вплоть до 1970-х годов.
Вернуться
32
Таблоид «Нью-Йорк график» существовал до 1932 года.
Вернуться
33
Обыгрывается название города Рино (штат Невада), «столицы разводов», где процедура расторжения брака была упрощена по максимуму.
Вернуться
34
Мягкое мороженое из автомата с сиропом, различными посыпками и коктейльной вишенкой.
Вернуться
35