– А если я хочу плюнуть кому‐то в лицо?

Он спокойно посоветовал мне обратиться в офис на улице Конфьенца, в ста метрах отсюда. Я помчалась туда так быстро, словно это был вопрос жизни и смерти, в последний раз я так бегала, когда мне было лет десять, как сейчас Джанни. Однако и тут меня поджидала неудача. Стеклянная дверь оказалась заперта. Я с силой рванула ее, не обращая внимания на надпись: “Дверь оборудована тревожной сигнализацией”. Тревожная сигнализация, что за глупость, да пускай она включается, эта сигнализация, пускай весь город, весь мир встревожится. Из окошка в стене слева высунулся неразговорчивый тип, который отделался от меня несколькими словами и снова исчез. Они больше не принимают посетителей, все свелось к безликому голосу, монитору компьютера, электронным письмам, банковским операциям; если кто‐то, сказал он ледяным тоном, хочет выпустить пар – увы, тут ему делать нечего.

У меня скрутило живот от досады, я снова пошла по улице, мне не хватало воздуха, я думала, что от слабости вот-вот упаду. Взгляд зацепился, словно за опору, за буквы мемориальной доски на здании напротив. Слова, не дающие упасть. “Из этого дома шагнул в жизнь призраком мечты поэт по имени Гвидо Гоццано, который из печали пустоты – ибо если пустота печальна, то и печаль пуста, – вознесся к Господу”. Слова с претензией на искусство – на искусство играть словами. Я пошла прочь, низко опустив голову, я боялась, что говорю сама с собой. Тип в окошке все еще наблюдал за мной; я ускорила шаг. Я никак не могла вспомнить, где оставила машину, это было совершенно неважно – вспомнить.

Бредя наугад, я миновала театр Альфьери и очутилась на улице Пьетро Микки. Растерянно осмотрелась по сторонам – машины тут точно не было. Зато перед витриной ювелирного магазина я увидела Марио и его новую подругу.

Понятия не имею, узнала ли я ее сразу. Почувствовала только, что меня точно ударили в грудь. Может, сначала я отметила лишь то, как она юна, юна настолько, что Марио рядом с ней выглядел стариком. Или же я обратила внимание на ее голубое платье из легкой ткани, вышедшее из моды, – из тех, что продаются в дорогих комиссионках. Платье не гармонировало с ее молодостью, но мягко окутывало все изгибы тела – длинную шею, грудь, талию, бедра. А может, я заметила ее светлые волосы, скрученные в жгут и закрепленные на затылке гребнем, что притягивал взгляд.

Не знаю.

Очевидно, мне понадобилось мысленно поработать ластиком, чтобы распознать в этом свежем лице двадцатилетней девушки угловатые, незрелые, еще детские черты Карлы – девчонки-подростка, из‐за которой в нашем браке пять лет назад случился кризис. Как только я поняла, кто это, в глаза мне бросились серьги, те самые, которые носила бабушка Марио, – мои серьги!

Они свисали с мочек, подчеркивая линию шеи, и подсвечивали ее улыбку, а мой муж обнимал ее за талию с гордостью собственника, и она опиралась на его плечо обнаженной рукой.

Время остановилось. Широким и уверенным шагом я пересекла улицу, мне не хотелось ни плакать, ни кричать, ни требовать объяснений. Я хотела лишь одного – крушить и ломать.

Теперь мне было ясно, что он обманывал меня все эти пять лет.

Почти пять лет он тайком наслаждался этим телом, пестовал свою страсть, что переросла в любовь. Он спокойно спал со мной, думая о ней. Он ждал ее совершеннолетия, даже больше, чем совершеннолетия, чтобы сказать мне, что навсегда уходит к ней, что бросает меня. Подлец, трус. У него даже не хватило смелости открыть мне правду. Он притворялся примерным мужем, семьянином, любовником, чтобы побороть свою трусость, чтобы постепенно набраться храбрости уйти от меня.

Я подошла к нему сзади. Я бросилась на него всем своим весом, толкнув в стекло витрины, – он врезался туда лицом. Наверное, Карла кричала, но я видела только ее открытый рот – черную дыру за ровными белыми зубами. Я вцепилась в Марио: в его глазах застыл ужас, а из носа шла кровь. Он был одновременно и напуган, и изумлен. Ставить запятые, ставить точки. Да уж, непросто этак вот стремительно пройти путь от счастливой романтической прогулки до хаоса, до перевернутого мира. Бедненький, бедненький мой Марио. Взяв мужа за рубашку, я встряхнула его с такой силой, что правая ее половина оторвалась и осталась у меня в руках. Под рубашкой Марио оказался голым, он больше не поддевал майку, его больше не страшили ни простуды, ни воспаление легких, это со мной он был тем еще ипохондриком. Как видно, он поправил здоровье – неплохо загорел, похудел. Правда, выглядел он сейчас несколько комично: на одной его руке был целый, отглаженный рукав, немного ткани осталось также на спине и на шее, хотя воротник и сидел как‐то криво, а вот торс был голый, с брюк свисали клочья рубашки, кровь сбегала по седым волосам на груди.

Я все била и била его, он упал на тротуар. Я принялась пинать его – раз, другой, третий, – не знаю, почему он не защищался. Движения его были неловкими, вместо ребер он закрыл руками лицо, может быть, от стыда – трудно сказать.

Когда он получил от меня сполна, я повернулась к Карле, та все еще стояла с разинутым ртом. Я надвигалась на нее – она пятилась. Я пыталась схватить ее – она уворачивалась. Бить ее мне не хотелось – она была чужачка, ненависти к ней я не испытывала. Я ненавидела Марио за то, что он отдал ей серьги, изо всех сил я старалась изловчиться и отобрать их. Мне хотелось вырвать их с мясом из ее ушей – не быть ей наследницей рода моего мужа. Грязная шлюха, какое право она на это имела, что связывало ее с этой фамильной линией? Мерзавка прибрала к рукам мои драгоценности! Драгоценности, что должны были перейти к моей дочери! Раздвигая ноги и увлажняя его член, она думала, что окрестила его в свою веру: окропляю, мол, тебя святой водой вагины, окунаю твой пенис во влажную плоть, нарекаю новым именем и провозглашаю моим – возрожденным к новой жизни. Сука. Поэтому она возомнила, что может занять мое место, играть мою роль. Вонючая шлюха. Верни мне эти серьги, отдай мне их! Мне хотелось вырвать их вместе с ушами, мне хотелось стащить с нее это красивое лицо – с глазами, носом, губами, с копной светлых волос. Как крючком подцепить эту живую плоть – с налитыми грудями, с животом, обволакивающим внутренности, что просачиваются наружу через дырку в заднице и глубокую щель, увенчанную золотом. Я хотела оставить от нее то, чем она и была на самом деле, – отвратительный окровавленный череп, скелет, с которого содрали кожу. Ведь что такое лицо и кожа? Обложка, маска, грим, скрывающий невыносимый ужас нашего естества. И он попался – угодил в расставленные сети. Ради этой мордашки, ради этой свежей плоти он прокрался в мой дом. Он украл мои серьги ради любви к карнавальной маске. Я хотела сдернуть ее, потянув за серьги. Я кричала Марио:

– Смотри, какая она на самом деле!

Однако он меня остановил. Никто из прохожих не вмешался – кажется, только несколько зевак замедлили шаг, желая позабавиться. Я это помню, потому что произносила для них какие‐то обрывки фраз, мне хотелось, чтобы до прохожих дошло, что я делаю, почему я вне себя от ярости. Мне показалось, что людям было интересно, выполню ли я свои угрозы. Женщина, в отличие от мужчины, может запросто прикончить кого‐нибудь в толпе прямо посреди улицы. Женская ярость кажется игрой, пародией, жалкой копией мужской решимости причинить зло. Только из‐за того, что Марио схватил меня сзади за руки, я не вырвала эти серьги из ушей Карлы.

Схватив, он отшвырнул меня прочь, словно я была вещью. Еще никогда он не обращался со мной так жестоко. Смятенный, весь залитый кровью, он угрожал мне. Однако теперь я смотрела на него, как смотрят на изображение на экране телевизора, выставленного в витрине. Он был не опасен, а жалок. Откуда‐то издалека, с бог знает какого расстояния, разделяющего, возможно, правду и ложь, он гневно тыкал в мою сторону указательным пальцем, который торчал из‐под манжеты его единственного уцелевшего рукава. Я не слышала, что он говорит, но меня разбирал смех от его напыщенного вида. Смех опустошил меня, лишил всякого желания атаковать. Пусть уходит со своей женщиной, в ушах которой колышутся мои серьги. Да и что я могла поделать? Я потеряла все, я потеряла самое себя – безвозвратно.

Глава 16

Когда дети вернулись из школы, я сказала, что у меня нет желания готовить, есть нечего, пусть что‐нибудь придумают сами. То ли из‐за моего вида, то ли из‐за усталого голоса они не стали пререкаться и поплелись на кухню. Появившись снова в гостиной, оба тихо и смущенно замерли в углу. Спустя какое‐то время Илария подошла ко мне и приложила ладошки к моим вискам. Она спросила:

– У тебя болит голова?

Ответив “нет”, я попросила оставить меня в покое. Ребята отправились в детскую делать уроки, обиженные и моим поведением, и тем, что я отвергла их помощь. Заметив в какой‐то момент, что уже стемнело, я вспомнила о детях и пошла к ним, чтобы посмотреть, чем они занимаются. Одетые, прижавшись друг к дружке, они спали на одной кровати. Я не стала их будить и закрыла дверь.

Нужно чем‐то заняться. Я взялась за уборку. Покончив с ней, я пошла по второму кругу, устроив что‐то вроде охоты на все, что лежало не на своем месте. Чистота, уверенность, жизнь. В аптечке в ванной был полный кавардак. Я села на пол и начала перебирать лекарства, отделяя просроченные от тех, что еще годились. Когда все ненужное оказалось в мусорном ведре, а в аптечке воцарился идеальный порядок, я направилась в гостиную, прихватив с собой две упаковки снотворного. Положив таблетки на стол, я налила себе полный стакан коньяку. Со стаканом в одной руке и горстью пилюль в другой я подошла к окну – со стороны реки и парка дул влажный, теплый ветер.

Как все случайно в нашей жизни. В юности я влюбилась в Марио, но я могла полюбить кого угодно – любого, кого можно было наделить хотя бы какими‐нибудь достоинствами. Когда много лет живешь с кем‐нибудь, кажется, что только с этим человеком тебе может быть хорошо, ты приписываешь ему все существующие добродетели. А на самом‐то деле это попросту тростниковая дудочка, которая жутко фальшивит, ты не знаешь, кто он в действительности такой, да и он не знает этого. Все зависит от случая. Ты впустую тратишь свою жизнь, потому что много лет назад некий тип, обуреваемый желанием пристроить свой член, был с тобою обходителен и выбрал именно тебя. Банальное желание секса мы принимаем за бог весть какую галантность. Мы любим его похоть, мы настолько ослеплены, что уверены, будто он станет трахаться только с нами. Ну конечно, он же особенный, именно поэтому он разглядел нас. Мы даем этой похоти имя, персонифицируем, называем своей любовью. К черту все, какое заблуждение, какой самообман! Когда‐то он спал со мной, а теперь точно так же спит с другой – на что я надеялась? Время идет – одна уходит, другая приходит. Я уже хотела проглотить несколько таблеток, чтобы забыться сном где‐то в глубинах своей души, как вдруг от черной массы деревьев отделилась фиолетовая тень Каррано с футляром за спиной. Неторопливо, неуверенно музыкант шагал по улице, машин нигде не было – жара окончательно опустошила город, – а потом исчез у подножия нашего дома. Я услышала, как стукнула дверь лифта, как он зашумел. Я вспомнила, что у меня где‐то валяются документы этого человека. Отто рыкнул во сне.

Я пошла на кухню, выбросила таблетки, вылила в раковину коньяк и принялась искать водительские права Каррано. Я нашла их на телефонном столике, за аппаратом. Повертела в руках, опять взглянула на фотографию. Тут у него не было седины и не пролегли еще между носом и ртом глубокие морщины. Посмотрела на дату рождения, попыталась припомнить, какой нынче день, и вдруг сообразила, что именно сегодня ему исполняется пятьдесят три.

Я колебалась. Мне хотелось спуститься по лестнице, позвонить в его дверь, использовать права как предлог, чтобы оправдать столь поздний визит; но в то же время я боялась, боялась этого незнакомца, боялась ночной тьмы, тишины, царившей в доме, удушливых и влажных запахов парка, щебета ночных птиц.

Мне пришло в голову для начала позвонить ему по телефону: я не хотела отступать от намеченного плана, но мне недоставало смелости. Я нашла его номер в справочнике. Составила в уме несколько приветливых фраз: “Сегодня утром на улице Маринаи я нашла ваши права; я сейчас спущусь, чтобы их вернуть, если вы еще не легли. Совершенно случайно я заметила дату вашего рождения, мне хотелось бы поздравить вас, синьор Каррано, и пожелать всего наилучшего. С днем рождения! Едва пробило полночь, наверняка я первая, кто вас поздравил”.

Это смешно. Я никогда не умела очаровывать мужчин. Я была приветливой, радушной, но без огонька, без намека на сексапильность. Это меня мучило всю мою юность. Но теперь‐то мне почти сорок, чему‐то я да научилась. С отчаянно бьющимся сердцем я подняла телефонную трубку и сразу же ее положила. Из трубки доносился ужасный свист – гудка не было. Я снова подняла трубку и набрала номер. Свист никуда не исчез.

Я почувствовала, как тяжелеют веки: надежды нет, одиночество этой душной ночью в клочья разорвет мне сердце. Затем я увидела мужа. Он уже не держал в объятиях неизвестную женщину. Мне были знакомы и это симпатичное лицо, и серьги в ушах, и молодое бесстыжее тело; я знала и имя – Карла. Совершенно голые, они неторопливо занимались сексом и собирались трахаться всю ночь, как делали это тайком от меня долгие годы. Каждый мой стон отчаяния сливался с их стонами удовольствия.

Я решила: хватит страдать. Я найду, чем отплатить им за ночные утехи. Я не из тех женщин, которые разбиваются вдребезги из‐за расставания и разлуки, это не свело меня с ума, не убило. Разве что отлетело несколько мелких кусочков – а в остальном со мной все в порядке. Цельной я была, цельной и осталась. Тот, кто ранит меня, ответит за это полной мерой. Я – дама пик, я та оса, что больно жалит, я – черная змея. Я – то неуязвимое создание, что проходит сквозь огонь и не сгорает.

Глава 17

Я выбрала бутылку вина, положила в карман ключи от квартиры и, даже не поправив прическу, спустилась на этаж ниже.

Решительно позвонила в дверь Каррано – два раза, две долгие электрические трели. Тишина. От волнения у меня перехватило горло. Затем я услышала медленные шаги, которые стихли у самой двери: Каррано смотрел на меня в глазок. Ключ повернулся в замке – этот человек боялся ночи и запирался в квартире на ключ, как одинокая женщина. Мне захотелось сбежать, пока дверь не открылась.

Каррано предстал передо мной в халате, из‐под которого торчали худые голые лодыжки. Обут он был в тапки с логотипом какой‐то гостиницы: наверное, прихватил их вместе с упаковочкой мыла, когда ездил с оркестром на гастроли.

– Поздравляю, – отчеканила я без тени улыбки, – поздравляю с днем рождения.

Одной рукой я всучила ему бутылку вина, а другой – права.

– Я нашла это сегодня утром на улице.

Он непонимающе уставился на меня.

– Не бутылку, – пояснила я, – ваши права.

Только теперь он сообразил, что происходит, и произнес в замешательстве:

– Спасибо, я уже и не надеялся их найти. Зайдете?

– Мне кажется, уже поздно, – пробормотала я в очередном приступе паники.

Он ответил со смущенной улыбкой:

– Это верно, уже поздно, однако… Проходите, пожалуйста, мне очень приятно… И спасибо… Тут у меня небольшой беспорядок… Проходите же…

Его тон мне понравился. Это был тон скромника, который не слишком уверенно старается сойти за светского человека. Я вошла, закрыв за собой дверь.

С этой минуты, как ни странно, я почувствовала себя в своей тарелке. В углу гостиной я увидела большой футляр от музыкального инструмента, он был настолько внушительным, что показался мне чем‐то знакомым, напомнил о дородных служанках – тех деревенских женщинах, что полвека тому назад присматривали за детьми состоятельных горожан. В квартире и правда был беспорядок: газета валялась на полу, окурки, оставленные гостями, теснились в пепельнице, грязный стакан из‐под молока стоял на столе – но это был приятный холостяцкий беспорядок, в доме пахло мылом, а из ванной еще шел пар.

– Извините за мой вид, я только что…

– Да бросьте!

– Я схожу за бокалами, у меня есть оливки и крекеры…

– Мне просто хотелось выпить за ваше здоровье.

И за свое. И за неприятности. За неприятности в любви и в постели для Марио и Карлы. Нужно привыкнуть их так величать – два неразрывно связанных имени новой пары. Раньше говорили: Марио и Ольга, теперь – Марио и Карла. Триста болячек ему на член, чтоб он у него отсох, чтоб у него все тело сгнило, у мерзкого предателя.

Каррано вернулся с бокалами. Открыл бутылку, немного подождал, а затем разлил вино. Все это время он говорил мне спокойным голосом разные приятные вещи: у меня славные дети, он часто смотрит на нас из окна, они хорошо воспитаны. Он и словом не обмолвился ни о собаке, ни о моем муже – мне кажется, он их терпеть не мог, однако сейчас, из вежливости, предпочитал не затрагивать эту тему.

После первого бокала ее затронула я. Отто – хорошая собака, но лично я бы не стала держать его дома, овчарка страдает в городской квартире. Это муж настоял, он заботился о собаке да и о многом другом. Однако он оказался трусом, не способным выполнять свои обязанности. Мы ничего не знаем о людях, даже о тех, с кем делим нашу жизнь.

– Я знаю своего мужа не лучше, чем вас! – воскликнула я. Душа непостоянна как ветер, синьор Каррано, это вибрация голосовых связок, притязания на то, чтобы кем‐нибудь или чем‐нибудь казаться. Марио ушел от меня, сказала я ему, к двадцатилетней девчонке. Он встречался с ней все эти пять лет втайне от меня – двуличный человек, две маски, две параллельные жизни. А теперь он исчез, взвалив все на меня – своих детей, которых нужно воспитывать, дом, который нужно содержать, и еще собаку, этого дурня Отто. Я совершенно раздавлена. Этой ответственностью, естественно, чем же еще. До него мне нет никакого дела. Ответственность, которая прежде делилась на двоих, теперь вся на мне, я в ответе даже за то, чтобы сохранить наши отношения – “сохранить отношения”, какая банальность! Но почему я должна это делать? Я устала от банальностей! Вдобавок мне еще предстоит разобраться в том, где именно мы ошиблись. Потому что я обязана проделать этот мучительный анализ за нас двоих – ведь Марио не хочет копаться в себе, исправляться или начинать все заново! Он просто ослеплен этой блондинкой, а я ночи напролет подробно анализирую все пятнадцать лет нашего брака. Я готова выстраивать наши отношения заново, как только к нему вернется способность соображать. Если это вообще когда‐нибудь случится.

Каррано сидел рядом со мной на диване, прикрыв, насколько это ему удалось, голые ноги халатом. Неторопливо потягивая вино, не перебивая, он внимательно меня слушал. Я была совершенно уверена, что ни мои слова, ни мои эмоции не растрачены зря, поэтому ничуть не смутилась, когда из глаз у меня полились слезы. Я рыдала без всякого стыда, я была уверена, что он поймет, внутри у меня точно что‐то сдвинулось, приступ горя был таким сильным, что слезы казались мне кусочками хрусталя, который долго хранился в каком‐то тайнике, а теперь, от этого толчка боли, разлетелся на тысячи ранящих осколков. Больно было моим глазам, моему носу, но остановиться я не могла. Мало того: я разрыдалась еще пуще, потому что увидела, до чего разволновался Каррано – у него дрожала нижняя губа, а в глазах стояли слезы. Он пробормотал:

– Синьора, прошу вас, успокойтесь…

Меня тронула его чувствительность, не видя ничего от слез, я поставила на пол бокал и, чтобы утешить Каррано – на самом деле это я нуждалась в утешении, – придвинулась к нему поближе.

Ничего не сказав, он протянул мне бумажный носовой платок. Я шепотом пролепетала извинения. Я чувствовала себя совершенно никчемной. Он снова попросил, чтобы я успокоилась, ему было тягостно видеть мои страдания. Я вытерла глаза, нос, рот, я прильнула к нему – наконец‐то мне полегчало. Я нежно положила голову ему на грудь, а руку – на колени. Прежде я и помыслить не могла о том, чтобы этак вот вести себя с незнакомцем; я снова разрыдалась. Смущаясь, Каррано робко приобнял меня одной рукой за плечи. В квартире было тепло и тихо, и я перестала плакать. От усталости я закрыла глаза, мне хотелось спать.

– Можно я немного побуду здесь вот так? – спросила я, и ответ прозвучал едва слышно, как выдох.

– Да, – произнес он хрипло.

Наверное, я задремала. На какое‐то мгновение мне показалось, что я очутилась в комнате Карлы и Марио. В нос ударил сильный запах разгоряченных тел. В этот час они наверняка не спали, на влажных от пота простынях они жадно искали языками рты друг друга. Я вздрогнула. Что‐то коснулось моего затылка, может, это губы Каррано. Я недоуменно взглянула на него, он поцеловал меня в губы.

Сейчас‐то я знаю, что чувствовала, а в тот момент я находилась в полной растерянности. У меня было неприятное ощущение, будто он подал мне сигнал, которому я не могла противиться, и единственное, что мне оставалось – шаг за шагом окунаться в эту мерзость. На самом деле меня захлестывала ненависть к самой себе – за то, что я здесь, за то, что мне нет оправдания, за то, что я сама решила прийти сюда, за то, что, как мне казалось, я не могла уже отступить.

– Ну что, начнем? – спросила я притворно веселым тоном.

Его губы тронула неопределенная улыбка.

– Никто нас не принуждает.

– Даешь задний ход?

– Нет…

Он снова коснулся моих губ своими, и мне не понравился запах его слюны. Даже не знаю, был ли он действительно неприятен или просто отличался от запаха Марио. Он попытался проникнуть языком в мой рот, в ответ я чуть приоткрыла губы и коснулась его языка своим. Его язык оказался шершавым, подвижным, было в нем что‐то животное – огромный язык, вроде тех, на которые я с отвращением смотрела в лавке мясника, абсолютно ничего возбуждающего. Интересно, Карла пахнет так же, как и я? Или это мои запахи всегда казались Марио отвратительными, как теперь мне претили запахи Каррано? И только в ней много лет спустя он нашел то, что долго искал?

Я погрузила свой язык ему в рот с такой алчностью, так глубоко, словно преследовала какую‐то добычу и хотела ухватить ее, прежде чем она исчезнет в его пищеводе. Я обхватила Каррано за шею и, навалившись всем телом, втиснула его в угол дивана, я впилась в него долгим поцелуем, одновременно рассматривая широко открытыми глазами предметы в углу комнаты. Я давала им определения, я цеплялась за них. Я боялась закрыть глаза, боялась снова увидеть бесстыжий рот Карлы, он у нее всегда был бесстыжим, даже в пятнадцать лет. Как он, наверное, нравился Марио, снился ему, пока он спал рядом со мной; просыпаясь, он целовал меня, думая, что целует ее, а опомнившись, снова засыпал, потому что узнавал мой рот, привычный, пресный рот, рот из прошлой жизни.

Каррано расценил этот поцелуй как знак того, что все преграды пали. Заведя руку под мой затылок, он еще сильнее прижал меня к своим губам. Затем, оставив в покое рот, он стал покрывать влажными поцелуями мои щеки и глаза. Я подумала, что он следует какой‐то определенной схеме, он поцеловал даже мои уши – звук поцелуев эхом отозвался в барабанных перепонках. Потом настала очередь шеи – он прошелся языком по линии волос на затылке, трогая при этом своей широкой ладонью мою грудь.

– У меня маленькие груди, – прошептала я и сразу же себя возненавидела: это прозвучало как извинение за то, что я не могу предложить ему огромных сисек. Ладно, хватит с него и этого, какой же идиоткой я выгляжу, если ему нравятся именно маленькие, а если нет, тем хуже для него; это же даром, этому кретину и так сегодня крупно повезло, это лучший подарок ко дню рождения, о каком только он мог мечтать – в его‐то возрасте.

– Мне нравится, – шепнул он, расстегивая мою блузку и оттягивая краешек лифчика; одновременно он покусывал и лизал мои соски. Но и соски были маленькие, и грудь постоянно проскальзывала обратно в чашечки. Я отстранилась, поднялась, сняла блузку и расстегнула лифчик. Затем спросила как дурочка:

– Тебе и правда нравится?

Во мне росло беспокойство, я хотела, чтобы он повторил это снова.

Глядя на меня, Каррано прошептал:

– Ты красивая.

Он глубоко вздохнул, будто хотел сдержать наплыв чувств или прогнать какое‐то воспоминание, и кончиками пальцев подтолкнул меня, обнаженную по пояс, к дивану, словно желая получше рассмотреть.

Я легла навзничь и увидела его снизу: морщины на выдающей возраст шее, поблескивающая сединой щетина, которую не мешало бы сбрить, глубокие складки между бровями. Может быть, он говорил серьезно, очарованный моей красотой, может, это были не просто пустые слова, виньетки для его похоти. Может, я все еще привлекательна, хотя мой муж и сорвал с меня красоту и выбросил ее в мусорную корзину, как оберточную бумагу. Да, я все еще могла сводить мужчин с ума – я была на это способна. Бегство Марио в другую постель, к другому телу не сломило меня.

Каррано наклонился надо мной, он все так же лизал и посасывал мои соски. Я попыталась забыться, мне хотелось освободиться от отчаяния и отвращения, наполнявшего мою грудь. Я с опаской закрыла глаза, ощущая тепло его дыхания и его губы на своей коже. Я застонала, чтобы приободрить и его, и себя. Мне так хотелось почувствовать, как внутри у меня зреет удовольствие, хотя этот человек и был мне совершенно чужим: скорее всего музыкант он так себе, ничего особенного и привлекательного в нем нет, он уныл и потому одинок.

Я почувствовала, как он целует мои ребра, мой живот, он задержался даже на пупке, не знаю уж, что он там нашел, но мне стало щекотно, когда он засунул туда язык. Затем он вдруг отодвинулся. Я открыла глаза – его волосы были взъерошены, глаза блестели, и мне показалось, что по его лицу промелькнуло выражение, как у провинившегося ребенка.

– Повтори еще раз, что я тебе нравлюсь, – настойчиво потребовала я прерывистым голосом.

– Да, – ответил он уже не так воодушевленно. Положив руки мне на колени, он раздвинул их и, запустив пальцы под юбку, принялся легонько поглаживать внутреннюю сторону моих бедер… он словно бы отправил исследовательский зонд в глубины скважины.

Казалось, он никуда не спешил, мне же хотелось, чтобы все закончилось как можно скорее. Я думала, что дети могут проснуться или же что после сегодняшней бурной встречи испуганный и раскаявшийся Марио вернется домой именно этой ночью. Мне даже вроде бы слышался радостный лай Отто, и я хотела сказать об этом, но постеснялась. Тут Каррано, задрав юбку, принялся бережно, поверх трусов, водить рукой по моей промежности, все глубже продавливая ткань внутрь.

Снова застонав, я хотела помочь ему стянуть трусы, но он меня остановил.

– Не надо, – сказал он, – погоди.

Отодвинув ткань, он стал ласкать самое мое сокровенное местечко и проник туда указательным пальцем. И снова пробормотал:

– Да, ты очень красивая.

Красивая везде, снаружи и внутри, ох уж эти мужские фантазии! Интересно, делает ли так Марио? Со мной он заняться подобным не спешил. Но, может быть, теперь долгими ночами он тоже раздвигал тощие ноги Карлы, и рассматривал ее влагалище, наполовину скрытое трусами, и застывал с колотящимся сердцем от непристойности позы, а затем усугублял эту непристойность, суя внутрь пальцы. Или же непристойной была лишь я, вся во власти этого человека, который касался меня, неторопливо увлажняя свои пальцы моим нутром с холодным любопытством равнодушия? Карла же – так думал Марио, я была уверена, что он так думал, – была молодой влюбленной девушкой, которая отдавалась любимому человеку. Их жесты и стоны не были ни вульгарными, ни жалкими. Даже самые грубые слова не имели ничего общего с истинным смыслом их совокупления. Я могла без конца повторять: манда, член, дырка в жопе – эти слова не имели к ним никакого отношения. Этим я уродовала только себя, лежавшую на диване, то, кем я была в тот момент, – распластанным телом, в котором пальцы Каррано старались разбудить грязное удовольствие.

Я снова почувствовала, что вот-вот расплачусь, и сжала зубы. Я не знала, что предпринять, я совсем не хотела, чтобы из глаз опять потекли слезы, поэтому я стала, постанывая, двигать тазом, мотать головой. Я пробормотала:

– Ты меня хочешь? Правда? Ну же, говори…

Каррано кивнул, повернул меня на бок и стянул с меня трусы. Мне нужно вернуться домой, подумала я. Я уже узнала то, что хотела. Я еще нравлюсь мужчинам. Марио забрал с собой все, но не меня – не мою личность, не мою привлекательную маску. О боже, только не зад. Он мучил мои ягодицы, пошлепывал их.

– Нет, здесь не надо, – сказала я, отстранив его руку. Он опять взялся за мою задницу, я опять помешала ему. Довольно. Высвободившись, я протянула руку к его халату.

– Давай заканчивать, – громко сказала я, – презерватив у тебя есть?

Каррано кивнул, но не двинулся с места. Убрав руки с моего тела, он, внезапно впав в прострацию, положил голову на подлокотник дивана и уставился в потолок.

– Я ничего не чувствую, – буркнул он.

– Чего не чувствуешь?

– Эрекции.

– Что, вообще никогда?

– Нет, только сейчас.

– С самого начала?

– Да.

Я покраснела. Стыд‐то какой! Он обнимал, целовал и лапал меня, но у него не встал. Я не сумела заставить его кровь бурлить. Меня он как‐то возбудил, а себя нет – вот ведь хрень!

Я распахнула его халат, теперь просто уйти домой я не могла. Между четвертым и пятым этажом больше не было ступеней, если я отсюда выйду, то упаду в пропасть.

Я взглянула на его маленький бледный пенис среди зарослей черных волос, меж налитых яичек.

– Не волнуйся, – сказала я, – ты расстроен.

Сев на него верхом, я стянула с себя юбку, что все еще была на мне. Теперь я оказалась полностью обнажена, но он даже не заметил этого, он по‐прежнему глазел в потолок.

– Ложись, – приказала я с притворным спокойствием, – расслабься.

Я толкнула его на диван, и он оказался подо мной – в том положении, в котором минуту назад была я.

– Где презервативы?

Он печально улыбнулся.

– Боюсь, они не понадобятся… – но все же меланхолично указал на комод.

Я подошла к комоду и принялась один за другим открывать ящики, пока не нашла‐таки презервативы.

– Но я же тебе нравилась… – упорствовала я.

Тыльной стороной ладони он легонько хлопнул себя по лбу.

– Ну да, в голове.

Я ответила со злобным смехом:

– Сейчас я тебе везде понравлюсь! – и уселась ему на грудь, спиной к его лицу.

Я стала ласкать его живот, спускаясь все ниже и ниже к черной полоске волос, кончавшейся у члена. Карла преспокойно трахалась с моим мужем, а я не могла заняться сексом с этим никому не нужным холостяком, угрюмым музыкантишкой, который уж точно не ожидал такого подарка на свой пятьдесят третий день рождения. Она распоряжалась членом Марио, словно своей собственностью, засовывала его и во влагалище, и в задницу, чего Марио никогда не позволял себе со мной, – а я никак не могла разогреть этот серый кусок мяса. Взяв пенис, я сдвинула кожицу, чтобы проверить, нет ли там ранок, а затем сунула его в рот. Вскоре Каррано стал постанывать… как‐то по‐ослиному. И наконец я почувствовала нёбом, что его пенис раздулся – вот, значит, чего этот мерзавец хотел от меня, именно этого он и ждал. Теперь его член возвышался над животом, член, от которого у меня бы долго болели внутренности – Марио на такое был не способен. Мой муж не знал, как обращаться с настоящими женщинами: его куража хватало только на двадцатилетних телок – покладистых, безмозглых и неопытных.

Теперь Каррано возбудился, он умолял меня помедлить: подожди, подожди. Я попятилась; моя вагина оказалась напротив его рта. Оставив пенис, я обернулась и посмотрела на него самым надменным из своих взглядов.

– Ну же, целуй, – сказала я.

И он поцеловал меня туда, послушно и преданно: я услышала звук поцелуя, вот ведь старый козел, а намеки, которые я использовала с Марио, до того явно не доходили, он так и не понял, чего я от него хочу. Интересно, понимает ли Карла подсказки моего мужа? Зубами разорвав обертку на презервативе, я натянула его ему на член. Ну же, сказала я, давай, тебе же понравилась моя задница. Давай, лиши меня девственности, мужу я такого не позволяла, я ему об этом расскажу во всех подробностях, засунь мне в задницу.

Музыкант с трудом выбрался из‐под меня, я же осталась на четвереньках. Мне было до ужаса смешно, я представляла себе мину Марио, когда он об этом узнает. Я перестала смеяться, только когда почувствовала, как Каррано с силой вошел в меня. Мне стало страшно, я боялась вздохнуть. Животная поза, звериные инстинкты и чисто человеческое вероломство! Я обернулась, чтобы взглянуть на него, чтобы, может быть, умолять его остановиться и отпустить меня. Наши взгляды встретились. Не знаю, что увидел он, а я увидела немолодого мужчину в распахнутом белом халате, с блестевшим от пота лицом и сжатыми от напряжения губами. Я что‐то пробормотала – не помню что. Он разжал губы и, приоткрыв рот, закрыл глаза, а затем вяло осел на пол позади меня. Я изогнулась вбок. И увидела, как презерватив наполняется белесой спермой.

– Не беда, – сказала я, подавив смешок, и сорвала кусок резины с уже вялого пениса. Я отбросила презерватив прочь, и на пол полетели желтоватые, липкие брызги. – Но ты промазал.

Я оделась и подошла к двери, он следовал за мной, запахнув полы халата. Я была противна сама себе. Перед тем как уйти, я пробормотала:

– Прости, это моя вина.

– Да нет, это я…

Покачав головой, я вымученно улыбнулась примирительной улыбкой.

– Не стоило поворачиваться к тебе задом: любовница Марио наверняка так не делает.

Я стала медленно подниматься по лестнице. В углу, прижавшись к перилам, сидела на корточках бедняжка из далекого прошлого, которая бормотала печальным серьезным голосом:

– Я чиста я верна я играю честно.

Подойдя к бронированной двери, я долго не могла ее открыть – не получалось сладить с ключами. Попав наконец в квартиру, я потеряла еще уйму времени, запирая за собой. Ко мне подбежал радостный Отто – не взглянув на него, я отправилась в душ. Я заслужила все, что со мной случилось. Даже те бранные слова, которыми я поносила себя, стоя под струями воды. Я успокоилась, только сказав вслух: “Я люблю своего мужа, поэтому во всем этом есть смысл”. Взглянув на часы – было десять минут третьего, – я выключила свет и отправилась спать. Заснула я с этой фразой в голове и неожиданно быстро.

Глава 18

Я открыла глаза пять часов спустя, было семь утра, суббота, 4 августа. Я не сразу поняла, где нахожусь. Начинался самый ужасный день моего одиночества, но тогда я об этом не догадывалась.

Я протянула руку к Марио, я была уверена, что он спит рядом, но нащупала лишь пустоту, там не было даже подушки – ни его, ни моей. Мне казалось, что кровать стала как‐то одновременно и шире, и короче. Наверное, это я вытянулась в длину и похудела.

Я чувствовала себя какой‐то вялой, точно что‐то случилось с кровообращением; у меня даже пальцы отекли. Я заметила, что не сняла кольца перед сном, не положила их по обыкновению на ночной столик. Теперь они мертвой хваткой вцепились в мой безымянный палец – вероятно, поэтому я чувствовала себя так паршиво. Я попыталась осторожно снять их, смочив палец слюной, но у меня ничего не вышло. Только во рту остался привкус золота.

Я посмотрела на незнакомый участок потолка, потом на белую стену прямо перед собой. Большой встроенный шкаф, который я видела на этом месте каждое утро, куда‐то исчез. Мне казалось, что ноги висят в пустоте, а под головой нет больше изголовья. Все чувства притупились: между ушами и окружающим миром, между кончиками пальцев и простыней был проложен слой то ли войлока, то ли бархата.

Я постаралась собраться с силами и осторожно приподнялась на локтях, чтобы не навредить своим движением кровати и комнате или чтобы не разорваться самой, подобно сдираемой с бутылки этикетке. С трудом до меня дошло, что во сне я, должно быть, сильно ворочалась, что покинула свое привычное место, что мое бесчувственное тело ползало или перекатывалось по влажным от пота простыням. Прежде такого со мной не случалось, я всегда спала, свернувшись калачиком, не меняя положения, на своей половине. Однако другого объяснения не находилось: на моей правой стороне кровати лежали две подушки, а слева от меня был шкаф. Обессиленная, я снова упала на постель.

Тут в дверь постучали. Это была Илария, заспанная и в мятой одежде. Она сказала:

– Джанни вырвало на мою кровать.

Я искоса неохотно взглянула на нее, не поднимая головы. Она показалась мне старой – черты лица исказились, она при смерти или уже умерла, она – часть меня. Она – та девочка, которой я была или которой могла бы стать… хотя к чему это “могла бы стать”? В моей голове мелькали неясные образы, быстро звучали целые фразы, произносимые шепотом. Я заметила, что путаю грамматические времена, вероятно, из‐за тяжелого пробуждения. Время – это как дыхание, думала я. Сегодня мой черед, через мгновенье – моей дочери. Так было и с моей матерью, и со всеми предками по женской линии, возможно, все это происходило с ними и со мной одновременно, возможно, это произойдет в будущем.

Я решила подняться, но внутренний посыл словно бы завис: намерение так и осталось намерением, лениво паря в моих ушах. Я была ребенком, затем девушкой, ждала суженого, сейчас я потеряла мужа, я буду несчастна до самой смерти, этой ночью я сосала член Каррано от отчаяния, чтобы отомстить за отвергнутую плоть и растоптанную гордость.

– Иду, – сказала я, так и не пошевелившись.

– Почему ты спала вот так?

– Не знаю.

– Джанни спал на моей подушке!

– Ну и что?

– Он испачкал мою постель и подушку. Побей его!

Собрав волю в кулак, я заставила себя встать: я точно поднимала груз, который был мне не по силам. Я не могла взять в толк, что со мной, почему я вся как свинцовая. У меня не было никакого желания проживать этот день. Зевнув, я повернула голову сначала направо, а затем налево. Опять попыталась снять кольца – безуспешно.

– Если ты его не накажешь, я тебя ущипну, – пригрозила мне дочь.

Я медленно поплелась в детскую вслед за сгоравшей от нетерпения Иларией. Отто лаял, поскуливал и скребся в дверь, отделявшую спальни от гостиной. Джанни, в той же одежде, что была на нем вчера, раскинулся на кровати сестры. Весь в поту, бледный, он лежал с закрытыми глазами, хотя и не спал. Легкое одеяло было все в пятнах, желтоватая лужа растеклась по полу.

Я ничего не сказала ребенку – ни сил, ни нужды в этом не было. Зайдя в ванную, я плюнула в раковину и прополоскала рот. Затем неторопливым жестом взяла тряпку, но и это движение показалось мне слишком быстрым: у меня возникло ощущение, будто, против моей воли, глаза принялись вращаться, так что взгляд расфокусировался – это вращение может привести в движение стены, зеркало, мебель, все вокруг.

Чтобы справиться с паникой и сфокусировать зрачки на тряпке, я глубоко вздохнула. Вернулась в детскую, присела на корточки и стала вытирать пол. Кислый запах рвоты напомнил мне о детских бутылочках, грудном молоке и внезапных срыгиваниях. Пока я медленно убирала следы нездоровья своего сына, я думала о женщине из Неаполя и ее плаксивых детях, умолкавших только с конфетой во рту. Наступил момент, когда она, брошенная жена, начала злиться на них. Она причитала, что из‐за детей вся пропахла материнством и в этом ее беда: из‐за них ее бросил муж. Сперва у тебя раздувается живот, потом тяжелеет грудь, а уж затем тебе нет от детей никакого житья. Эти слова всплыли у меня в памяти. Моя мать серьезно, соглашаясь, повторяла их – вполголоса, чтобы я не услышала. Но я все равно слышала, вот и теперь они тоже звучали в комнате – у меня случилось нечто вроде раздвоения слуха: я была сейчас ребенком и играла под столом, я часто брала без спросу блестки и посасывала их, как карамельки. И в то же время я была взрослой женщиной, которая этим утром у кровати Иларии занята весьма неприятным делом – со скрипом елозит по полу липкой тряпкой. Каким был Марио? Мне он казался нежным, мои беременности вроде бы не доставляли ему ни хлопот, ни неприятностей. Наоборот, когда я была беременной, он чаще предлагал мне заняться сексом и я более охотно соглашалась на это. Отмывая пол, я считала в уме – только цифры и ничего больше. Иларии было полтора года, когда в нашей жизни появилась Карла, а Джанни не исполнилось и пяти. Я уже не работала, нигде не работала, даже не писала лет пять. Я жила в новом городе, абсолютно чужом, мне не к кому было обратиться за помощью, а даже если бы и было, я не из тех, кто просит о поддержке. Я ходила за покупками, готовила, убирала, таская за собой по улицам и учреждениям детей – раздраженная и уставшая. Я старалась везде успеть: подать налоговую декларацию, сбегать в банк и на почту. Вечером я заносила в тетрадку все доходы и расходы, перечисляя, на что и сколько я потратила – как бухгалтер, которому нужно держать отчет перед хозяином фирмы. Между цифрами я иногда записывала и свои ощущения: я – еда, которую постоянно жуют мои дети, сгусток живой материи, который непрерывно смешивает и размягчает питательную смесь для двух прожорливых пиявок, оставляющих на мне запах желудочного сока. Кормить грудью – омерзительно, есть в этом что‐то животное. А еще этот теплый, приторный запах детской каши. Сколько бы я ни мылась, эта вонь никуда не исчезала. Иногда Марио прилипал ко мне, брал меня, сонную, без каких‐либо эмоций – он тоже уставал на работе. Он настойчиво совокуплялся с моим практически отрешенным телом, пропахшим молоком, печеньем и кашами. Его отчаяние перекликалось с моей тоской. Я была плотью для инцеста, думала я, ошалевая от запаха рвоты, я была только матерью, которую можно взять силой, а не любовницей. Уже тогда Марио стал присматривать более подходящие кандидатуры для своей любви, и из‐за чувства вины он тосковал и грустил. Карла очутилась в нашем доме в нужный момент – олицетворение неудовлетворенного желания. В то время ей было на тринадцать лет больше, чем Иларии, и на десять – чем Джанни. Она была семью годами старше меня, девчонки, слушавшей рассказы матери о бедняжке с площади Мадзини. Марио‐то воображал, что Карла – его будущее, а на самом деле он хотел вернуться назад, в прошлое. В то время, которое я подарила ему в юности и по которому он скучал. Она же, возможно, думала, что и впрямь сумеет подарить ему будущее, и заставила поверить в это и его. Но мы все заблуждались, и я в первую очередь. Заботясь о детях и Марио, я ждала момента, который так никогда и не наступил, момента, когда я вернусь к себе прежней, к той, что существовала до беременностей, – молодой, стройной, энергичной, с нахальной верой в собственную незаурядную судьбу. Нет, подумала я, выжимая тряпку и с трудом поднимаясь, с некоторых пор будущее – это всего лишь необходимость жить в прошлом. Нужно заново переделать времена в грамматике.

Глава 19

– Гадость! – сказала Илария, с отвращением отпрянув, когда я прошла мимо нее с тряпкой в ванную.

Я подумала, что займись я сразу домашними делами, мне было бы намного лучше. Затеять стирку. Отделить белое от цветного. Запустить машину. Нужно только успокоиться – привести мысли в порядок. Они путались, наскакивали друг на друга, обрывки слов и воспоминаний жужжали, как рой диких пчел, наделяя мои действия способностью причинять вред. Я тщательно сполоснула тряпку, намылила кольца – обручальное и с аквамарином, что досталось мне от матери. Наконец‐то я их сняла, но это не принесло облегчения: тело так и осталось отекшим, а вены – вздувшимися. Машинально я положила кольца на край раковины.

Вернувшись в детскую, я склонилась над Джанни и рассеянно прикоснулась губами к его лбу. Он застонал и сказал:

– У меня ужасно болит голова.

– Вставай, – без тени снисхождения приказала я. Он взглянул на меня, удивленный моей черствостью, и с трудом поднялся. С показным спокойствием я перестелила постель и бросила простыню с наволочкой в корзину с грязным бельем.

Только после этого я догадалась сказать ему:

– Ложись к себе, я принесу термометр.

Илария все канючила:

– Отшлепай его!

А так как я, оставив ее слова без внимания, стала искать термометр, она предательски ущипнула меня, ожидая с интересом, будет ли мне больно.

Я промолчала – какая разница, я ведь ничего не почувствовала. Покраснев от усердия и усилий, Илария снова меня ущипнула. Найдя термометр, я отпихнула ее локтем и пошла к Джанни. Сунула градусник ему под мышку.

– Держи крепко, – сказала я и, указав на часы на стене, добавила: – Вынешь через десять минут.

– Ты поставила его неправильно, – вызывающе сказала Илария.

Я не обратила на ее слова внимания, но Джанни проверил и потом взглянул на меня с укоризной: я поставила термометр не тем концом. Внимание: меня спасет только внимание. Я перевернула термометр; Илария казалась удовлетворенной, она сказала: это я заметила ошибку. Я подтвердила: мол, да, верно, я ошиблась. Почему, думала я, мне нужно делать сотню дел одновременно? Вот уже десять лет, как мне приходится так жить, а ведь я еще толком не проснулась, не выпила кофе и не позавтракала.

Я собиралась насыпать кофе в гейзерную кофеварку и поставить ее на огонь, собиралась подогреть молоко для Иларии, собиралась включить стиральную машину. Но вдруг я услышала Отто, который давно лаял и скребся в дверь. Я не обращала на него внимания, чтобы не отвлекаться от Джанни, однако сейчас собака испускала уже не звуки, а электрические разряды.

– Бегу! – прокричала я.

Я вспомнила, что вчера вечером так и не вывела его на улицу – это вылетело у меня из головы. Наверное, пес выл всю ночь, а сейчас просто сходит с ума – ему необходимо срочно справить нужду. Как, впрочем, и мне. Я была мешком живого мяса с кучей отходов: у меня болел мочевой пузырь и ныл живот. Я подумала об этом без тени жалости к себе – простая констатация фактов. Хаотичные звуки в голове наносили по мешку решительные удары: его стошнило, у меня болит голова, где термометр, гав-гав-гав, действуй.

– Пойду выгуляю собаку, – твердо сказала я себе.

Надев на Отто ошейник, я повернула ключ в замке: мне пришлось повозиться, чтобы вынуть его из замочной скважины. Только на лестнице до меня дошло, что на мне ночная рубашка и тапочки. Я это заметила, проходя мимо двери Каррано, и мое лицо искривила презрительная ухмылка: наверняка он еще отсыпался после сумасшедшей ночи. Плевать я на него хотела, он и так видел меня во всей красе, видел мое нагое, почти уже сорокалетнее тело, теперь‐то мы с ним близко знакомы. Что касается других соседей, то они все разъехались: кто за город, кто на море или в горы на выходные. Да и мы втроем вот уже месяц должны бы отдыхать на побережье, так было каждый год, пока Марио нас не бросил. Чертов бабник! Дом опустел, как обычно в августе. Я стала корчить рожи и высовывать язык перед каждой дверью. Да пошли они все. Счастливые семейства, зажиточные представители свободных профессий, продающие втридорога то, что нужно раздавать даром. Как, впрочем, и Марио. Мы неплохо жили на деньги от его идей, интеллекта, убедительного голоса, которым он читал лекции. Илария прокричала мне с площадки:

– Я не хочу дышать этой вонью.

Я ничего не ответила, и она вернулась в квартиру – я услышала звук закрывшейся двери. Да боже ты мой, если один меня тянет вниз, я не могу подняться наверх – не разорваться же мне! Отто с высунутым языком тащил меня по лестнице, пролет за пролетом. Я старалась попридержать его, мне не хотелось бежать. Если я побегу, то разобьюсь. Каждая очередная ступенька вмиг растворялась в памяти – перила, пожелтевшая стена низвергались обок меня, подобно водопаду. Я видела только аккуратно поделенные лестничные марши, я оставляла за собой огненный след – я летела, будто комета. Какой ужасный день, только семь, а уже так жарко. Во дворе ни одной припаркованной машины – только моя да Каррано. Наверное, я слишком устала, чтобы воспринимать привычное устройство мира. Не нужно было выходить. Что я делала перед этим? Я поставила кофеварку на плиту? Я положила в нее кофе, налила воду? Я хорошо ее закрутила, чтобы она не взорвалась? А молоко для Иларии? Я все это сделала или только планировала? Открыть холодильник, достать пакет молока, закрыть холодильник, налить молоко в кастрюлю, не забыть вернуть молоко в холодильник, включить газ, поставить кастрюлю на плиту. Я правильно выполнила все эти действия?

Отто тянул меня по улице прямиком в туннель, исписанный гадостями. В парке не было ни души, река казалась сделанной из голубого пластика, на другом ее берегу зеленели холмы. Городской шум сюда не долетал, было слышно только пение птиц. Если я оставила и кофе, и молоко на плите, то все сгорит. Кипящее молоко наверняка потушит огонь, и газ распространится по дому. Ох уж это постоянное газовое наваждение! Я не открыла окна. Или я сделала это машинально, не думая? Привычные манипуляции – кажется, что ты это сделал, а на самом деле нет. Или же ты все сделал, но механически, не отдавая себе отчета.

Я рассеянно перебирала в уме все варианты. Надо было мне сходить в туалет: живот раздулся и ныл от боли. Солнце старательно очерчивало листья деревьев и даже сосновые иголки, свет трудился с упорством маньяка, я легко могла бы пересчитать их все до единой! Нет, я не поставила на плиту ни кофе, ни молоко. Теперь я была в этом уверена. Это надо запомнить. Хороший мальчик, Отто.

Из-за нетерпения Отто мне пришлось бежать за ним следом, а спазмы в животе то и дело напоминали мне о моих потребностях. Поводок впился в руку, я хорошенько дернула его и наклонилась, чтобы отпустить собаку. Отто понесся прочь, будто в него вселился демон: темная масса, жаждущая облегчения. Он орошал деревья, удобрял траву, гонялся за бабочками, а затем скрылся в сосновом леске. Интересно, когда у меня пропала эта животная энергия? Наверное, в подростковом возрасте. Теперь я снова одичала; я осмотрела свои ноги и подмышки: сколько я их уже не брила, как давно не пользовалась депилятором? Я, которая еще четыре месяца назад была сами амброзия и нектар. С тех пор как я влюбилась в Марио, я всегда боялась ему разонравиться. Мыть тело, приятно пахнуть, уничтожать все нежелательные следы физиологии. Витать в воздухе. Мне хотелось оторваться от земли, чтобы он видел, как я воспарю – так же, как это происходит со всем прекрасным. Я не выходила из ванной, пока не исчезали неприятные запахи, я включала воду, чтобы он не услышал журчания мочи. Я терла себя, начищала себя, через день мыла голову. Мне казалось, что красота – это постоянная работа по уничтожению всего плотского. Мне хотелось, чтобы он полюбил мое тело, забыв о моей физиологии. Красота, с волнением думала я, и есть это забвение. Или, может быть, нет. Это ведь я полагала, что его любовь нуждается в моей одержимости. Наверное, тут есть вина моей матери, это она приучила меня одержимо следить за собственным телом. Не могу сказать точно, удивилась ли я, или позабавилась, или мне стало противно, когда молодая женщина лет двадцати пяти, с которой мы долго проработали в одном офисе в авиакомпании, как‐то утром пукнула и, ничуть не смутившись, весело подмигнула мне с заговорщицким видом. Девушки нынче не сдерживают на людях отрыжку и другие малоприятные звуки. Вообще‐то – вспомнилось мне – это проделывала и моя одноклассница, ей было семнадцать, на три года меньше, чем Карле. Она мечтала стать балериной и все время оттачивала балетные позиции. У нее это хорошо получалось. На переменках она крутила пируэты по классу, ловко маневрируя среди парт. Затем, чтобы шокировать нас или же чтобы испортить ту изящную картинку, что застыла в глуповатых мальчишеских глазах, она издавала какие‐нибудь громкие телесные звуки – издавала чем придется, то горлом, то задницей. Дикость самки: я чувствовала ее в себе, в своем теле с самого утра. Внезапно я испугалась, что вот-вот растекусь навозной кучей, от ужаса у меня свело живот – нужно присесть на скамейку и отдышаться. Отто исчез, может, он и не подумает возвращаться, я издала слабый свист, но он сгинул в гуще безымянных деревьев, мне даже показалось, что это акварель, а не настоящий лес. Со всех сторон меня окружали деревья. Тополя? Кедры? Акации? Белые акации? Названия, взятые с потолка, что я о них знала? Я даже не знала, какие деревья растут у меня под окнами. Если мне придется описывать их, я не смогу этого сделать. Стволы точно очутились под мощной лупой. Они были совсем рядом, а ведь правило гласит, что рассказчик сначала должен взять рулетку и календарь и подсчитать, на сколько дней и километров отстоят от него события и чувства, и только потом писать рассказ. Я же ощущала все прямо на себе, будто мне дышали в лицо. Мне вдруг почудилось, что я не в ночной рубашке, а в длинной мантии, на которой изображены парк Валентино, улицы, мост принцессы Изабеллы, река, мой дом и даже собака. Вот почему я стала такой тяжелой и отекшей. Я поднялась, кряхтя от смущения и от боли в животе, мой мочевой пузырь был переполнен, нет, я больше так не могу. Я шла зигзагами, крепко зажав ключи, и хлестала землю поводком. Ничего‐то я не знаю о деревьях. Тополь? Ливанский кедр? Иерусалимская сосна? Чем отличается акация от белой акации? Коварство слова, мошенничество; да уж, в земле обетованной явно недостает слов для приукрашивания действительности! Ухмыляясь и презирая себя, я задрала рубашку, присела на корточки и справила малую и большую нужду прямо под деревом. Я устала, устала, устала…

Я сказала это громко, но слова тут же умерли. Они кажутся живыми там, в горле, но стоит их произнести, как они вмиг становятся беззвучными. Я услышала, как издалека меня звала Илария. Ее голос едва долетал сюда.

– Мама, вернись! Мама!

То были слова встревоженного маленького человечка. Я не видела ее, но представляла, как она кричит, ухватившись ручонками за решетку балкона. Она всегда боялась этой длинной платформы, подвешенной в воздухе, – наверное, я действительно была ей нужна, если уж она отважилась выйти на нее. Может быть, сбежало молоко или взорвалась кофеварка, может быть, в квартире полно газа. Но к чему мне торопиться? Чувствуя раскаяние, я осознала, что, хотя и нужна ребенку, мне ребенок не нужен. Как, впрочем, и Марио. Поэтому он и ушел к Карле – ему не нужны были ни Илария, ни Джанни. Желание обрубает все лишнее. И обрубает решительно. Если он возжелал наслаждаться жизнью подальше от нас, то моим желанием сейчас было достичь самого дна, забыться, оглохнуть, онеметь, рухнуть внутрь моих вен, кишечника, мочевого пузыря. Я заметила, что вся покрылась холодным потом, ледяной патиной, хотя утро было жарким. Что со мной происходит? Наверное, я не найду дорогу домой.

Как вдруг что‐то влажное коснулось моей ноги. Рядом стоял Отто: уши торчком, язык высунут, ни дать ни взять добрый волк. Я поднялась и несколько раз безуспешно попыталась надеть на него ошейник, хотя он и стоял смирно, запыхавшись, и смотрел на меня каким‐то непривычным, может быть, даже грустным взглядом. Наконец, поднапрягшись, я пленила его шею.

– Давай, вперед, – сказала я.

Мне казалось, что как только я пойду следом за ним, держась за поводок, и почувствую, как теплый ветер обдувает лицо, моя кожа станет сухой и я обрету почву под ногами.

Глава 20

Поднимаясь в лифте, я чувствовала себя так, словно весь путь от леска до дома прошла по натянутой проволоке. Кабина медленно ползла вверх; я прислонилась к железной стенке и благодарно посмотрела на Отто. Он стоял, немного растопырив лапы, и тяжело дышал. Из его пасти капала слюна, рисуя на полу причудливые узоры. Добравшись до последнего этажа, лифт остановился.

На лестничной площадке меня поджидала Илария. У нее был такой недовольный вид, что мне показалось – это моя мать вернулась из царства мертвых, чтобы напомнить мне о моих обязанностях.

– Его опять вырвало, – сказала она.

Илария первой вошла в квартиру следом за Отто, которого я спустила с поводка. Никакого запаха подгоревшего молока или кофе. Я немного отстала, чтобы закрыть дверь. Машинально вставив один из ключей в замочную скважину, я дважды его повернула. Это движение уже вошло в привычку, теперь больше никто не проникнет в наш дом и не будет рыться в моих вещах. Мне нужно защищаться от всех, кто заваливает меня делами и чувством вины и не дает снова начать жить. Мне мнилось, что и мои дети пытаются убедить меня, будто их плоть вянет по моей вине, потому что мы дышим одним воздухом. Вот и болезнь Джанни яркое тому доказательство. Он устроил представление, а Илария со смаком ткнула меня во все это носом. Опять рвота, ну и что? Не в первый и не в последний раз. У Джанни слабый желудок, как у его отца. Их обоих укачивало и на море, и в машине. Глоток сырой воды или кусок жирного торта – и им сразу же нездоровилось. Бог знает, что тайком съел мой ребенок, чтобы усложнить мне жизнь, превратив этот день в кошмар.

В комнате опять был беспорядок. Грязные простыни горой возвышались в углу, а Джанни снова лежал на постели сестры. Девочка меня заменила. Она поступила так, как в детстве поступала я со своей матерью: попыталась сделать то, что на ее глазах делала я; вот так, играя, она старалась избавиться от моего влияния и занять мое место. В целом я с этим скорее смирялась, а вот моя мать – нет. Каждый раз, видя, что я пытаюсь подражать ей, она бранила меня и говорила, что я все сделала плохо. Может быть, она хотела сломить меня, демонстрируя мне же мою несостоятельность. Илария пустилась в объяснения, точно стремясь вовлечь меня в игру, в которой она была заводилой:

– Грязные простыни вон там. И я уложила Джанни на мою кровать. Его вырвало несильно, он только сделал вот так.

Она изобразила рвотный позыв, а затем сплюнула несколько раз на пол.

Я подошла к Джанни. Весь мокрый от пота, он смотрел на меня с неприязнью.

– Где термометр? – спросила я.

Илария взяла термометр с ночного столика и протянула мне. Притворившись, будто ей удалось разобраться в градусах, она заявила:

– У него жар, но он не хочет, чтобы ему вставили свечку.

Я взглянула на термометр, но мелкие полоски поплыли у меня перед глазами. Не знаю, сколько времени я простояла с ним в руках, стараясь сфокусировать взгляд. Нужно помочь ребенку, убеждала я себя, нужно узнать, какая у него температура, но сконцентрироваться мне не удавалось. Этой ночью со мной определенно что‐то приключилось. Или же из‐за последних напряженных месяцев я подошла к самому краю пропасти и сейчас медленно, как во сне, падаю, хотя и сжимаю в руке термометр, стою ногами в тапочках на полу и надежно удерживаюсь на месте выжидательными взглядами детей. Я так мучилась только по вине мужа. Хватит, нужно вычеркнуть боль из памяти, стереть наждачной бумагой царапины, вредящие моему мозгу. Унести отсюда грязные простыни, бросить их в стиральную машину. Запустить ее. И смотреть, как вращаются в барабане белье, вода и пена.

– У меня тридцать восемь и два, – пробормотал еле слышно Джанни, – и ужасно болит голова.

– Ему нужно вставить свечку, – упорствовала Илария.

– Нет, не нужно.

– Ну, тогда я дам тебе пощечину, – пригрозила она.

– Ты его не ударишь, – вмешалась я.

– А почему тебе можно, а мне нет?

Я никогда не била детей – максимум, пугала их этим. Может быть, ребята не видят разницы между угрозой и реальным действием? В конце концов – припомнила я, – со мной в детстве было именно так, а возможно, и не только в детстве. Все, что могло приключиться, если я нарушу мамин запрет, со мной так или иначе происходило, даже если я ничего и не нарушала. Слова вмиг переносили меня в будущее, и я вся горела от стыда, толком и не помня, в чем провинилась или какой запрет только намеревалась нарушить. Я вспомнила фразу, которую так часто повторяла мать. “Не трогай, не то руки отрежу!” – говорила она, если я прикасалась к ее швейным принадлежностям. Эти слова были длинными стальными ножницами, вылезавшими из ее рта: челюсти смыкались вокруг моих кистей – и вместо рук оставались только культи, зашитые иглой с шелковой нитью.

– Я никогда не давала вам пощечин.

– Неправда!

– Может быть, я говорила, что ударю. Но это же большая разница.

Нет тут никакой разницы, подумала я, и эта мысль меня напугала. Если я больше не чувствовала никакой разницы, если очутилась в потоке, который размывал все границы, то чем в итоге обернется этот жаркий день?

– Даже когда я говорю, что ударю тебя, я же этого не делаю, – спокойно объяснила я Иларии, будто передо мной стоял экзаменатор и я своим хладнокровием и рационализмом хотела произвести на него хорошее впечатление. – Слово и действие – это разные вещи.

И для вящей убедительности – скорее, чтобы убедить себя, а не Иларию, – я с силой залепила себе пощечину. А потом улыбнулась, и не только потому, что это внезапно показалось мне комичным, но и потому, что хотела показать им: в моей демонстрации не было угрозы, я просто веселилась. Это не помогло. Джанни сразу же юркнул с головой под простыню, а Илария удивленно посмотрела на меня глазами, полными слез.

– Мама, ты поранилась, – огорченно пролепетала она, – у тебя из носа течет кровь.

И правда, кровь капала на мою ночную рубашку; из‐за этого мне стало стыдно.

Шмыгая носом, я пошла в ванную и заперлась там, чтобы Илария не двинулась следом. Довольно, возьми себя в руки, у Джанни температура – делай что‐нибудь. Я остановила кровь, засунув в ноздрю кусок ваты, и принялась нервно рыться в аптечке, в которой вчера вечером навела порядок. Я искала жаропонижающее, думая тем временем: мне нужно принять успокоительное, со мной происходит что‐то ужасное, мне нужно расслабиться. Я чувствовала, что Джанни… мысли о Джанни, который лежал с температурой в соседней комнате, ускользали из сознания, я не могла сосредоточиться на его здоровье. Ребенок стал мне безразличен, словно я смотрела на его призрачную, туманную фигуру только краем глаза.

Я принялась искать таблетки для самой себя, но их нигде не было. Куда же они подевались? Я выбросила их в раковину вчера вечером, вдруг вспомнила я. Какая глупость! Тут мне пришло в голову принять горячую ванну, чтобы успокоиться, а потом еще и сделать депиляцию. Ванна расслабляет, мне нужно почувствовать вес воды на коже, не то я потеряю самое себя… Если я не возьму себя в руки, что будет с детьми?

Я не позволю Карле даже притронуться к ним – при этой мысли меня затрясло от отвращения. Как эта девчонка, по большому счету и сама еще ребенок, будет заботиться о моих детях? У нее же руки в сперме моего мужа, в сперме, породившей моих сына и дочь. Поэтому лучше эту парочку и близко не подпускать – ни ее, ни Марио. Нужно оставаться самодостаточной, ничего от них не принимать. Я стала набирать ванну; первые капли, ударившие в ее дно, гипнотический шум льющейся из крана струи.

Отвлекшись от журчания воды, я взглянула в зеркало, которое висело сбоку. И увидела себя со всей невыносимой ясностью: спутанные волосы, ненакрашенные глаза, нос, раздутый из‐за почерневшей от крови ваты, лицо, перекошенное от усилия взять себя в руки, короткая, заляпанная ночная рубашка.

Нужно срочно это исправить. Я принялась протирать лицо ватным диском, мне хотелось снова стать привлекательной – это было необходимо. Красота успокаивает, детям это тоже пойдет на пользу, Джанни обрадуется и быстрее поправится, да и мне полегчает.

Деликатное средство для снятия макияжа с глаз, питательное смягчающее молочко, увлажняющий тоник без спирта, тон, макияж. Что такое лицо без косметики? Краситься – значит прятаться, ничто так не маскирует, как макияж. Давай – вперед. Откуда‐то из глубин доносилось бормотание – голос Марио. Я окунулась в слова любви мужа – слова, сказанные много лет назад. Безмятежная и радостная птичка, порхающая по жизни, так он меня называл. Марио много читал, особенно классиков, у него была отличная память. С улыбкой он перечислял, что хотел бы быть бюстгальтером на моей груди, трусиками, юбкой, туфлей, обутой на мою ногу, водой, в которой я купалась, кремом, которым я натиралась, зеркалом, в которое я смотрелась. Вот так иронично этот инженер высмеивал мою страсть к красивым словам и хорошей литературе, очарованный, вместе с тем, дарованными ею образами, что готовы были обернуться страстью, которую он питал ко мне – к этой самой женщине в зеркале. Маске из тонального крема и помады с распухшим от ваты носом и вкусом крови во рту.

Я с отвращением отвернулась от зеркала – и как раз вовремя, потому что ванна наполнилась до краев. Закрыв кран, я опустила в воду руку: вода была ледяной, я даже не заметила, какой кран включила. Мое лицо скользнуло из зеркала прочь – оно меня больше не интересовало. Холодная вода напомнила о жаре Джанни, рвоте, головной боли. Что я искала, закрывшись в ванной? Аспирин. Я снова принялась рыться в аптечке, нашла таблетки и закричала, словно ища помощи:

– Илария? Джанни?

Глава 21

Я так хотела услышать их голоса, но мне никто не ответил. Я бросилась к двери, попробовала ее открыть, но у меня ничего не получилось. Ключ, вспомнила я, однако повернула его направо, а не налево. Глубоко вздохнув, я восстановила в памяти нужное движение, правильно повернула ключ и вышла в коридор.

Перед дверью я увидела Отто. Он лежал на боку, уронив голову на пол. При виде меня он и ухом не повел – не помахал хвостом и даже не пошевелился. Я хорошо знала эту позу, он так ложился, когда ему было плохо и хотелось внимания. Это была поза боли и печали, означавшая, что он жаждет участия. Глупый пес, теперь пришел его черед убеждать меня, что я источаю тревогу. Распространяю споры нездоровья по дому. Как такое возможно? Как давно это началось? Четыре или, может быть, пять лет назад? Поэтому Марио и увлекся маленькой Карлой?

Я поставила босую ногу на собачье брюхо и почувствовала, как его тепло разлилось по мне от ступни до самого паха. Я заметила, что из пасти Отто свисают клочья пены.

– Джанни спит, – шепотом сказала Илария из глубины коридора, – иди сюда.

Переступив через собаку, я вошла в детскую.

– Ты такая красивая! – воскликнула Илария с восхищением и подтолкнула меня к спящему Джанни.

На его лбу лежали три монеты; он, тяжело дыша, и в самом деле спал.

– Монеты холодные, – объяснила Илария, – они уберут и жар, и головную боль.

То и дело она брала монету, опускала ее в стакан с водой, а затем, обсушив, снова возвращала на лоб брата.

– Когда проснется, пусть выпьет аспирин, – сказала я.

Положив упаковку с таблетками на ночной столик, я вышла в коридор, чтобы хоть чем‐нибудь занять себя. Пора приготовить завтрак – точно! А вот Джанни придется поголодать. Стиральная машина. Нужно погладить собаку. Однако я заметила, что пес больше не лежал у двери ванной: вероятно, он решил прекратить распускать нюни печали. Тем лучше. Если мое плохое самочувствие не влияло на окружающих – людей и животных, значит, это нездоровье окружающих являлось причиной моего плохого самочувствия. Следовательно, подумала я так, будто в этом не было сомнений, нужно вызвать врача. Нужно позвонить.

Приказав себе не терять эту мысль и ухватившись за нее, как за развевающуюся по ветру ленточку, я с опаской направилась в гостиную. Меня удивил беспорядок на моем столе. Все ящики были открыты, там и сям валялись книги. Даже тетрадь, куда я вносила заметки для своей книги, почему‐то оказалась открытой. Пролистав последние страницы, я обнаружила переписанные моим убористым почерком отрывок из “Сломленной” и несколько строк из “Анны Карениной”. Однако я не помнила, когда я это сделала. Конечно, я часто переписывала отрывки из книг, но не сюда – я завела для этого отдельную тетрадь. Неужели у меня появились пробелы в памяти? Я совершенно не помнила, как подчеркнула красным вопросы, которые Анна задавала себе, перед тем как ее переехал поезд: “Где я? Что я делаю? Зачем?” Текст выглядел знакомым, но я не понимала, как он оказался в этой тетради. Я хорошо знала эти строки, потому что записала их вчера или позавчера? Но почему я этого не помню? Почему я записала их в эту, а не в другую тетрадь?

Я села за письменный стол. Я должна была что‐то сделать, но никак не могла вспомнить, что именно. Все от меня ускользало, все было непрочным. В поисках опоры я уцепилась взглядом за свою тетрадь и красные линии под вопросами Анны. Я читала и перечитывала, но глаза бегали по словам, не схватывая сути. Со мной что‐то произошло. Начались какие‐то перебои в ощущениях и чувствах. Иногда я терялась, иногда пугалась. Например, вот эти слова: я не могла ответить ни на один вопрос, любой ответ мне казался абсурдным. Я заблудилась среди того, что делаю, где нахожусь. Я немела перед любым “почему”. И это все случилось за одну ночь. Может быть… не помню, когда точно… после долгого сопротивления и месяцев отрицания я узнала себя в этих книгах и сдалась, сломавшись окончательно. Я превратилась в сломанные часы, металлическое сердце которых еще билось, но которые показывали неверное время.

Глава 22

Тут меня словно ударили по носу: я испугалась, что кровь пошла опять, но быстро сообразила, что это не тактильное ощущение, а просто отвратительный запах. По всей квартире распространялась ужасная тлетворная вонь. Я подумала, что Джанни действительно плохо, поднялась и направилась в детскую. Но ребенок еще спал, несмотря на то, что сестра с завидным упорством меняла монеты у него на лбу. Тогда я вернулась в коридор и осторожно двинулась к кабинету Марио. Дверь была приоткрыта, и я ступила внутрь.

Запах шел отсюда – тут было просто нечем дышать. Отто лежал на боку под столом своего хозяина. Когда я приблизилась, его всего передернуло, как от судороги. Из пасти у него текла пена, но глаза по‐прежнему были добрыми, хотя и поблекли, будто кто‐то мазнул по ним канцелярским корректором. Сбоку от собаки расплывалось черноватое пятно – слизь с прожилками крови.

Первой моей мыслью было отступить, выйти из комнаты, закрыв за собой дверь. Я никак не могла решить, стоит ли мне принимать во внимание этот новый странный случай нездоровья в моем доме. Что тут вообще происходит? В конце концов я решила остаться. Теперь пес лежал неподвижно, опустив веки – судороги его больше не одолевали. Казалось, он совсем обессилел от последней конвульсии, будто у него кончился завод, как у старых железных игрушек, которые приходили в движение, стоило только нажать пальцем на рычажок.

Постепенно я привыкла к ужасному запаху в комнате, приспособившись к нему до такой степени, что через какое‐то время его пленка в нескольких местах прорвалась и я различила другой, еще более неприятный запах – запах Марио, который никуда не исчез и по-прежнему витал в кабинете. Сколько я уже сюда не входила? Нужно как можно скорее сказать ему, со злостью думала я, чтобы он наконец убрался из квартиры полностью, очистил от себя все углы. Как он мог, бросив меня, оставить повсюду запах своих пор, своего тела – настолько сильный, что он перебивал даже вонь Отто? Хотя – я это отлично понимала – именно запах Марио придал псу сил для того, чтобы открыть дверь кабинета и, разочаровавшись во мне, заползти под письменный стол в комнате, где память о хозяине ощущалась сильнее всего и сулила облегчение.

Я почувствовала себя униженной как никогда за последние месяцы. Неблагодарная скотина, я о нем заботилась, не бросила его, выводила на прогулки, а он, превратившийся теперь в сгусток боли и муки, приполз искать утешения среди запахов моего мужа – предателя и дезертира. Ну, так и оставайся же здесь, подумала я, поделом тебе. Я не знала, что с ним, меня это не касалось. Он был очередным неудачным следствием моего пробуждения, нелепым событием этого беспорядочного дня. Я уже было сердито попятилась к двери, как вдруг услышала за спиной голос Иларии:

– Откуда так воняет?

Затем она увидела Отто, распростертого под столом, и спросила:

– Ему тоже плохо? Он съел отраву?

– Какую отраву? – Я попыталась закрыть дверь.

– Отравленный мясной шарик. Папа говорит, нужно быть внимательными. Их разбрасывает по парку наш сосед снизу – он ненавидит собак.

Она попробовала открыть дверь пошире, тревожась за Отто, но я ей помешала.

– С ним все в порядке, – сказала я, – у него только немного болит живот.

Она внимательно посмотрела на меня, так что я подумала даже, будто она хочет понять, говорю ли я правду. А затем спросила:

– Можно я накрашусь, как ты?

– Нет. Смотри лучше за своим братом.

– Сама смотри, – резко бросила она и направилась в ванную.

– Илария, не трогай мою косметику!

Она ничего не ответила и скрылась из виду – я решила оставить все как есть и, не глядя больше в ее сторону, поплелась к Джанни. Я совершенно выбилась из сил, даже мой голос, казалось, звучал только в голове, не пробиваясь наружу. Убрав монеты, я коснулась ладонью детского лба. Он горел.

– Джанни, – позвала я, но сын не проснулся или же притворился спящим. Он лежал с приоткрытым ртом, воспаленные губы были как красная рана, внутри которой блестели зубы. Я не знала, что делать с ребенком: потрогать или поцеловать еще раз его лоб или же осторожно встряхнуть, чтобы попробовать разбудить. Я отгоняла от себя мысль о степени тяжести его болезни: отравление, грипп, простуда от холодного питья, менингит. Все мне казалось одновременно возможным и невозможным, мне было трудно сформулировать гипотезы, расставить приоритеты, но главное, я никак не могла начать беспокоиться. Меня пугали мысли как таковые, мне хотелось от них избавиться, они казались мне заразными. Увидев, в каком состоянии находится Отто, я испугалась, что я и есть источник заразы – а значит, мне лучше избегать контактов и даже не прикасаться к Иларии. Самым правильным было бы вызвать нашего врача – старика-педиатра – и ветеринара. Я это уже сделала? Или только собиралась, а потом забыла? Нужно позвонить им немедленно – это правило, его следует соблюдать. Даже если мне и не нравится поступать так, как обыкновенно поступал Марио. Ипохондрик. Он всегда тревожился и звал врача по пустякам. Папа знает – мне об этом сообщили дети, – что сосед снизу разбрасывает по парку отраву; знает, что нужно делать при высокой температуре, при головной боли, при отравлении; знает, что нужно вызывать педиатра и ветеринара. Если бы он был здесь, встрепенулась я, первым делом он вызвал бы врача для меня. Но я тут же выкинула из головы эту мысль о заботливом муже – его‐то я ни о чем просить не собиралась. Теперь я брошенная жена с изношенным телом. Моя болезнь – это жизнь женщины, изжившей собственную полезность. Я решительно направилась к телефону. Позвонить ветеринару, позвонить врачу. Подняла трубку.

И тут же с досадой опустила ее.

Где мои мозги?

Возьми себя в руки, соберись.

Из трубки раздавался все тот же свист: гудка не было. Я это знала, но притворялась, что не знаю. Или же не знала, моя память утратила цепкость, и я больше не могла усваивать и запоминать информацию, но притворялась, что могу, увиливая от ответственности за детей и собаку с хладнокровным видом человека, который знает, что делает.

Вновь подняв трубку, я набрала номер педиатра. Ничего – только свист. Став на колени, я принялась искать под столом телефонную розетку: вынула вилку, затем снова вставила. Опять взялась за трубку – свист. Набрала номер – свист. Тут и я принялась настойчиво свистеть в трубку, будто мое дыхание могло вытеснить посторонний шум из проводов. Безрезультатно. Оставив в покое телефон, я нехотя вернулась в коридор. Кажется, я никак не могла осознать, что надо сконцентрироваться и сделать хоть что‐нибудь: Джанни заболел, Отто тоже. Мне нужно отыскать путь к чувству тревоги за них, понять, что это такое. Я стала прилежно загибать пальцы. Раз – в гостиной не работает телефон; два – в детской лежит ребенок, у него высокая температура, и его тошнит; три – в кабинете Марио в ужасном состоянии валяется пес. Не стоит беспокоиться, Ольга, не нужно торопиться. Будь внимательна, в спешке ты можешь забыть собственную руку, собственное слово, какую‐то мысль. Или обрушить пол – и детская навсегда отделится от гостиной. Хорошенько встряхнув Джанни, я cпросила:

– Ты как?

Ребенок открыл глаза:

– Позвони папе.

Ну сколько можно твердить об этом бесполезном отце?!

– Я тут, не волнуйся.

– Да, но позвони папе.

Папы, который всегда знал, что нужно делать, нет: он ушел. Придется выкарабкиваться самим. Однако телефон не работал – не было гудка. Да и я, наверное, куда‐то ухожу, вдруг совершенно четко поняла я. Ухожу в неизведанное – туда, откуда не возвращаются. Ребенок это заметил, он тревожился не столько из‐за своей головной боли и высокой температуры, сколько из‐за меня. Из-за меня.

Это меня потрясло. Нужно сосредоточиться, остановиться на краю пропасти. Я заметила на столе железную скрепку для бумаг. Взяла ее и зажала ею кожу на правой руке: может, из этого выйдет толк. Хоть что‐нибудь будет меня держать.

– Я сейчас вернусь, – сказала я Джанни. Он немного привстал, чтобы получше меня разглядеть.

– Что у тебя с носом? – спросил он. – Из-за ватки тебе больно, выкинь ее. И зачем тебе скрепка на руке? Побудь со мной.

Он внимательно смотрел на меня. И что же он видел? Ватный тампон и скрепку. Ни слова о макияже – он не находил меня красивой. Мужчины – и большие, и маленькие – не ценят настоящую красоту, они пекутся только о своих потребностях. Конечно же, придет черед, и он захочет любовницу отца. Скорее всего. Выйдя из детской, я направилась в кабинет Марио. Поправила металлическую скрепку. Неужели Отто отравили? Неужели это сделал Каррано?

Пес лежал все там же – под столом хозяина. От смрада было не продохнуть: ко всему прочему добавилась еще и диарея. Но теперь он находился в комнате не один. За письменным столом во вращающемся кресле моего мужа сидела в серо-голубом полумраке женщина.

Глава 23