– предсказание роста и падения биржевых котировок посредством ватных палочек для ушей;

– телепатическая связь с летательным аппаратом «Вояджер», исследующим Юпитер и его спутники.

Не мудрено, что Рыба-Молот несколько взволновался, получив приглашение посетить хозяйский кабинет: ведь теперь у него появился шанс увидеть легендарного/ую Имамуру. Как и все остальные мужчины в замке, он втайне надеялся, что Имамура – приятственный для глаз робот женского пола. За час до назначенного времени Рыба принял душ, побрился и загелил волосы. За полчаса – выдавил прыщ на скуле. За пятнадцать минут получил отрезвляющее сообщение от сети PGN:

«ЗАКАТАЙ ГУБИЩУ, ИДИОТ!»

За десять – раскаялся в извращенных робототехнических мечтах, прижег прыщ йодом, удалил излишек геля с волос и немного помедитировал над посадочным талоном Ануш Варданян, Изящной Птицы, светлый образ которой оказался заслоненным другими образами, отнюдь не такими светлыми. На восстановление его в памяти ушло еще восемь с половиной минут, так что к назначенному времени Рыба-Молот едва не опоздал.

Оказавшись у двери кабинета, он тихонько постучал и услышал в ответ громогласное:

– Войдите!

Первым, что увидел Рыба, переступив порог, была некая конструкция, напоминающая гибрид журнального столика и мини-холодильника «Морозко», давно снятого с производства. На передней панели гибрида мигали три крошечных зеленых лампочки и одна большая красная. С боков свисали шланги, похожие на садовые и заканчивающиеся трехпалыми металлическими клешнями. А верхнюю плоскость украшала надпись «made in Japan».

– Здравствуйте! – утробным металлическим голосом проскрипела конструкция.

– Здравствуйте и вам, – ответил Рыба, слегка напуганный видом диковинного механизма.

– Кто вы?

– Повар. А вы?

– Как вас представить?

– Как повара, наверное… А вы бы что посоветовали?

Вместо ответа гибрид развернулся и покатил в глубь кабинета так быстро, что Рыба едва успел прочесть надпись на задней панели: «Mounted in China» [10].

Кабинет дракона-олигарха был местом во всех отношениях примечательным. Стены его ломились от плазменных панелей с прямой трансляцией со всех мировых бирж, нескольких аукционов, нескольких производств (в том числе и вредных); с нефтеперерабатывающих заводов, нефтедобывающих платформ, сборочных конвейеров и газораспределительных станций. А бензозаправка, где трудился сын Панибратца Володенька, была представлена сразу в двух, совершенно различных ракурсах. Промежутки между панелями занимала всякая антикварная всячина, коллекции оружия – холодного и огнестрельного; коллекции жуков, бабочек и саранчи; гербарии, древние манускрипты под пуленепробиваемым стеклом и египетские саркофаги.

Кабинет венчался тремя высокими стрельчатыми окнами, перед которыми стоял массивный стол из красного дерева. За столом, лицом к двери, восседал всемогущий Панибратец.

– Повар! – провозгласила конструкция и, два раза мигнув красной лампочкой, добавила: – Наверное…

– Спасибо, Имамура. – Панибратец оторвался от двух ноутбуков, стоящих на столе. – Займись факсом, что-то он барахлит. И смени картриджи в принтере.

На этот раз гибрид мигнул красной лампочкой трижды и скрылся за дверью справа от Панибратцева стола.

Рыба даже не взглянул ему вслед, так он был разочарован: хваленая гейша Имамура оказалась допотопным холодильником без головы, груди, талии и ног. Что уж говорить об отсутствии зонтика и сандалий на деревянной танкетке!..

Панибратец, между тем, что-то чиркнул на листе перьевой ручкой и промокнул его тяжелым пресс-папье в виде бюста Действующего Президента.

– Ну, – сказал он, закончив манипуляции с бюстом. – Освоился?

– В общем и целом – да.

– Проблемы есть?

– Особых нет. – Рыба посчитал за лучшее не поднимать тем, касающихся сволочной Марь-Сергевны.

– Отзывы о тебе хорошие. Дело свое знаешь, первые блюда не пересаливаешь, вторые не переперчиваешь. Держишь язык за зубами и в интригах не участвуешь.

– А должен?

Панибратец на простодушный вопрос Рыбы не ответил. Он вооружился золотой лупой колоссального разрешения и золотым же пинцетом. На кончике пинцета был зажат блеклый бумажный прямоугольник.

– Одна из первых английских марок, выпущена в 1840 году. Купил вчера по случаю за пятьсот двадцать тысяч фунтов стерлингов. Одобряешь?

Рыба попытался перевести фунты в рубли и умножить полученное на пятьсот двадцать, но ничего из этого не получилось. Неудача постигла его и с долларовым эквивалентом, и с эквивалентом в евро: в одном случае вышла сумма, равная расстоянию от Гринвича до станции Бологое, а во втором – сумма, равная расстоянию от Меркурия до Венеры.

Обе цифры были неверны, что свидетельствовало о математическом скудоумии Рыбы-Молота. В конечном счете, он заявил в своей обычной для последних недель правдорубческой манере «Двух капитанов»:

– Я бы эти деньги отдал голодающим детям Сомали.

– Значит, не одобряешь?

– Или это… Инвестировал в промышленность. В нанотехнологии, или как их там…

– Чтобы страна встала с колен?

– Ну да… Приподнялась слегка.

Панибратец забарабанил пальцами левой руки по мраморной голове Действующего Президента. А правую, вместе с зажатой в ней лупой, поднес к лицу. И пристально посмотрел сквозь нее на Рыбу-Молота.

Впервые Рыба увидел глаз всемогущего дракона-олигарха во всех макроподробностях. Увидел и затрепетал. И подумал, что загеливать волосы было совершенно необязательно. Сейчас бы они загелились от страха сами и намертво прилипли к коже.

Круглый глаз Панибратца, несмотря на его обманчивую теплую желтизну, представлял собой кусок айсберга, свободно дрейфующий по антарктическому морю Рисер-Ларсена в сторону земли Королевы Мод. Рыбе удалось даже разглядеть на его вершине группу императорских пингвинов, которые немедленно съехали по крутому склону вниз – но не в воду, а в раскаленную магму. Вопреки всем законам природы, пингвины не сгорели – поплыли по огненно-красным волнам. Айсберг тоже не таял – очевидно, в глазу Панибратца (как и во всем остальном его организме) действовали другие законы – его собственные, панибратцевские. Допускающие мирное сосуществование вечного льда и такого же вечного огня.

Зрачок Панибратца, в котором не было ничего, кроме тотальной черноты, сузился, вытянулся и снова превратился в вертикальную линию.

Испепелит, – с уже привычной обреченностью подумал Рыба.

Но Панибратец испепелять Рыбу не стал и даже убрал от лица лупу и положил ее на стол.

– Вижу, ты честный человек, хоть и идиот.

– Что есть, то есть, – скромно ответил Рыба, подтверждая оба тезиса. Хотя первый тезис нравился ему несравненно больше.

– Что скажешь о хозяйке?

– О хозяйке?

– О моей жене. Опять от страха все позабыл?

– Нет, помню. Марь-Сергевна, да?

– Так что ты о ней скажешь?

– Стерва, каких мало, – выдал Рыба, проклиная парашютную вышку внутри себя, а заодно Северный морской путь, всех полярных исследователей, летчиков и моряков, все романы воспитания оптом и в розницу, а также духов нгылека. – Стерва и есть! Пепелите, и дело с концом!..

И снова дракон-олигарх не стал испепелять безрассудного Рыбу-Молота, лишь крепко ухватился за голову Действующего Президента.

– Стерва, говоришь?

– Лучше бы вы на актрисе Ирине Купченко женились. Или на певице Земфире. Достойные женщины.

Пресс-папье полетело в Рыбу и обязательно размозжило бы ему голову, если бы он не уклонился в самый последний момент. Главный удар принял на себя древнеегипетский саркофаг, рухнувший на пол и расколовшийся со страшным треском. Из саркофага выпала запеленатая мумия с бескозыркой на голове. Не прошло и секунды, как мумия рассыпалась во прах: осталась только бескозырка с надписью на ленточке: «Эсминец «Стремительный».

– Можно было еще Кайли Миноуг охомутать, – по инерции продолжил Рыба, не сводя глаз с бескозырки. – Тоже певица и тоже достойная женщина. Жертвует большие суммы на борьбу с онкологическими заболеваниями.

– А мою нынешнюю куда в таком случае девать? – немного поостыв, спросил Панибратец.

– В пропасть, – вырвалось у Рыбы. – И сразу же переключаетесь на указанные мной объекты…

– Никогда, – твердо и почти по слогам произнес Панибратец. – Ни-ко-гда. Хотя эти, как ты правильно заметил, достойные и в высшей степени привлекательные женщины всегда были в моем вкусе.

Странное дело, но на верхушке айсберга, засевшего в панибратцевом глазу, образовалась прогалина. Доли мгновения хватило, чтобы в прогалине зазеленела трава, а из травы полезли тюльпаны – красные и желтые. При всем своем внешнем великолепии тюльпаны выглядели грустно… Нет, не так – тюльпаны грустили! Цветник схлопнулся так же быстро, как появился, – и снова в глазах Панибратца воцарился вечный антарктический лед с прослойкой из магмы. Рыба непроизвольно зафиксировал и толщину льда, и толщину прослойки – и дал себе слово, что (если выберется живым из хозяйского кабинета) сочинит десерт согласно данным пропорциям и назовет его «В ледяном плену». А пингвинов можно будет забабахать из цукатов пополам с марципанами.

– В моем вкусе, да, – повторил Панибратец, отодвинул верхний ящик стола и достал из него плотный конверт. И еще одно пресс-папье в виде бюста – на этот раз человека незнакомого Рыбе, но вроде бы где-то виденного. Будущий Президент, что ли? Или прошлый? – озадачился Рыба, но лезть к хозяину с бестактными вопросами не стал.

Панибратец повернул голову в сторону мощной аудиосистемы с тридцатью стереоколонками, и из них полился «Депеш Мод». А из двери справа от стола выкатился Имамура.

– Все в порядке, хозяин, – проскрипел Имамура металлическим голосом. – Факс работает, принтер заряжен.

– Передай пакет повару, – скомандовал дракон-олигарх, голоса которого почти не было слышно из-за громких звуков музыки. – И прибери это египетское безобразие. С души воротит.

Имамура подцепил лежащий на столе конверт трехпалой металлической клешней и, объехав стол по эллиптической траектории, приблизился к Рыбе-Молоту

– Вы повар? – на всякий случай поинтересовался он.

– Повар, – подтвердил Рыба.

– Вам пакет от хозяина.

После того как пакет перекочевал в руки Рыбы, Имамура двинулся к останкам саркофага.

– Пакет распечатаешь сегодня в полночь без свидетелей. Все. Больше тебя не задерживаю, – сказал напоследок Панибратец и смежил веки. – И помни еще об одном: держать язык за зубами – благо. Моя мысль ясна?

– Куда уж яснее…

Рыбе очень хотелось посмотреть, что сделает Имамура с древнеегипетскими досками, прахом от мумии и бескозыркой. И во что он их перепрофилирует. Но дракон-олигарх явно намекнул, что аудиенция закончена и негоже было злоупотреблять временем и терпением патрона.

Прежде чем выйти из кабинета, Рыба (уже знакомый с самобытными нравами обитателей замка) спрятал конверт за брючным ремнем и прикрыл его рубашкой. Затем, подумав, переместил пакет в трусы и снова прикрыл рубашкой.

И толкнул дверь.

В коридоре было тихо и пустынно, но, пройдя метров десять в сторону анфилады, ведущей на кухню, Рыба-Молот нос к носу столкнулся со старшей горничной Анастасией. В правой руке Анастасии была зажата трехлитровая банка, а в левой – веник с совком.

– Привет, рыбонька моя, – елейным голосом сказала Рыбе Анастасия. – Куда путь держишь?

– На кухню, куда же еще…

– А я вот уборкой занимаюсь.

– И цветы, я смотрю, поливала? – Рыба кивнул на пустую банку.

– И цветы. Обязательно!

– Ну-ну…

Рыба с Анастасией совместно сделали еще несколько шагов в сторону кухни и налетели на вывернувшую из-за угла Нинель Константиновну

– О! – воскликнула нерастерявшаяся Нинель Константиновна. – На ловца и зверь бежит! А я к тебе, рыбонька!

– Да что ты!

– Вот, хотела медовухи у тебя выпросить. Ты, говорят, медовуху приготовил? У меня и стакан при себе…

Рыба и впрямь с самого утра готовил медовуху по старинному рецепту опричников Ивана Грозного – с тайным прицелом на хозяина. Хотя процентов на девяносто пять был уверен, что Панибратец к медовухе не притронется и придется сцеживать ее егерю Михею и всем остальным желающим. Но Михею – прежде всего. Михей последние несколько недель находился в состоянии легкой депрессии: из-за тех самых двухсот баксов, которые обещала ему Марь-Сергевна за молчание. Но когда история с церетелиевским Петром стала известна всем, Марь-Сергевна не только не добавила к зарплате Михея обещанные двести, но и урезала ее на четыреста.

Сидя на кухне у Рыбы-Молота, Михей клял хозяйку последними словами, матерился, угрожал бросить на хер охотничьи угодья и сантехнику и перейти в службу внешней разведки, где у него остались связи со времен Горбачева.

– Ну, пойдемте, девушки… Угощу!

Сказав это, Рыба стал прикидывать, кто из двух дамочек не выдержит и первой спросит о его визите в хозяйский кабинет. Не выдержала Нинель Константиновна, чьи нервы были расшатаны до последней возможности общением с младшими детьми Панибратца.

– А ты, рыбонька, вроде от хозяина идешь? – бросила пробный шар воспитательница.

– От него.

– Вызывал-то зачем?

– Текущие вопросы. Утверждение меню на Новый год и все такое…

– Когда еще тот Новый год, – разочарованно протянула Нинель Константиновна, а Анастасия добавила:

– Он вообще меню не занимается, хозяйка все решает, не к ночи будь помянута…

– Может, раньше так и было, а теперь вот решил заняться!

– А еще что? – продолжала допытываться Анастасия.

– Да ничего. Музыку слушали… «Депеш Мод».

– Лично мне Земфира не нравится, – снова не выдержала Нинель Константиновна. – Дерганая она какая-то. Надька Кадышева всяко лучше…

– Ты бы еще Бабкину вспомнила! – заржала Анастасия. – По мне так все эти певички ничуть не лучше нашей… Такие же суки!

– И кого же ты предлагаешь?

– Хакамаду! – Анастасия неожиданно проявила ультралиберальный подход к ситуации. – Баба с мозгами – раз, и не бедная – два. Деньги к деньгам, как говорится…

– Да ну! Хакамада тоже дерганая. И цены себе не сложит. Начнет по ток-шоу шастать, в бизнес вмешиваться и права качать – хозяин не выдержит и испепелит ее к чертовой матери. Представляешь, какой вой поднимется? Век не расхлебаем… И если уж на то пошло – Машка Арбатова поспокойнее будет.

– Арбатова?! – Анастасия заржала еще громче, чем когда услышала про Кадышеву. – Эту он еще быстрее испепелит с ее идеями дурацкими про равноправие полов…

– Зато… – Нинель Константиновна набрала в легкие побольше воздуха. – Зато Машка Арбатова кто?

– Кто?

– Мария! Ма-рия! Марь-Васильна была, Марь-Сергевна – сейчас. И предыдущие тоже вроде как Мариями были… Традиция, мать ее за ногу! Не-ет, у Арбатовой больше шансов, чем у Хакамады…

Слушая бесплодную полемику прислуги, Рыба вознес хвалу небесам за прозорливость Панибратца, так вовремя включившего «Депеш Мод». А пассаж о Хакамаде, главной японке РФ, натолкнул Рыбу на мысль, как отвлечь обеих дамочек от скользкой темы разговора с драконом-олигархом.

– Видел Имамуру, – скромно заявил он.

Анастасия с Нинелью Константиновной тотчас забыли о претендентках на руку и сердце хозяина и уставились на Рыбу.

– И? – спросила старшая горничная.

– И? – поддержала ее воспитательница младших детей.

– Мужик! Самурай! И меч, и доспехи – все как в кино, – соврал Рыба.

– Обалдеть! – ахнула Анастасия.

– С ума сойти! – охнула Нинель Константиновна. – А он при тебе ничего такого не делал?

– Чего?

– Ну там… Чудес всяких…

– Особо нет… Кроме того, что мумию оживил.

– Какую еще мумию? – севшим голосом спросила горничная, а воспитательница затряслась.

– Известно какую. Древнеегипетскую.

– А зачем он ее оживил? Для каких целей? И так народу в доме полно, не протолкнуться…

– А теперь еще и мумия будет, – пообещал Рыба. – Я так думаю, что за порядком следить. Чтобы все занимались своими делами и не отвлекались на пустяки. Отвлечется кто – мумия его и сцапает. Предаст казни египетской. Фильм смотрели?

– Какой?

– Да про мумию же! Он так и назывался – «Мумия».

Старшая горничная Анастасия наморщила лоб, пытаясь вызвать в памяти искомый голливудский кинопродукт. Нинель Константиновна вспомнила быстрее и, вспомнив, заплакала.

– Этого еще не хватало, – сквозь слезы сказала она. – Мало нам душевных потрясений… Прямо хоть увольняйся, честное слово!

– Ну, думаю, до крайности не дойдет, – успокоил обеих женщин Рыба. – Про казнь египетскую я загнул, конечно. Мумия – тоже человек. Пожурит слегонца, если что случится, – и отпустит на все четыре стороны…

Обсуждение скверного характера египетских мумий продолжилось на кухне, за медовухой. Сошлись на том, что все это надо пережить (и не такое переживали!), отнестись к ситуации философски, но держать ухо востро и не давать мумии лишних поводов для экзекуций. Попутно Нинель Константиновна вспомнила, что у семейного доктора Дягилева есть несколько книжек по египтологии, а старшая горничная Анастасия заказала в видеотеке замка фильмы «Мумия», «Мумия возвращается», «Мумия из чемодана» и «Мумия на 5-й авеню». А также максимально приближенные по тематике «Проклятье фараона» и «Тайну египетской гробницы».

Затем наступило время детского ужина, затем – ужина для взрослых. Затем Марь-Сергевна потребовала омара, лангустов, салат с мидиями и свежий гусиный паштет. Остаток вечера Рыба крутился как белка в колесе и попал в свою комнату только к половине двенадцатого.

До назначенного Панибратцем времени оставалось полчаса.

Эти полчаса ушли на уговаривание себя не вскрывать конверт раньше, чем было предписано. И гаданием, что же такого может там находиться. Самым приятным было бы обнаружить в толстом конверте премиальные в размере двух… нет, четырехмесячной зарплаты. Проанализировав свое трехнедельное пребывание в поместье, Рыба пришел к честному и однозначному выводу: премию ему выдавать не за что. Он всего лишь исполнял свои обязанности, стараясь кормить домашних не только правильно, но и вкусно. А разве не то же самое должен делать любой повар?

То же.

Следовательно, премиальные отпадают.

С мыслью о поощрении расставаться все же не хотелось. И Рыба предположил, что в конверте могут быть:

а) билеты на концерт «Депеш Мод», когда они в очередной раз соберутся на гастроли в Москву;

б) горящая путевка в Египет (что было особенно актуально в свете треснувшего и развалившегося саркофага);

в) контракт на промышленную разработку и продажу энергетического напитка «Чертов кал», где черным по белому написано: А. Е. Бархатову, как одному из создателей напитка, принадлежит двадцать процентов возможной прибыли.

Сразу же усовестившись, Рыба скостил свой процент до десяти, а потом и до восьми. А потом решил, что и трех будет вполне достаточно, за глаза и за уши.

Но даже один процент не обломился Рыбе-Молоту, поскольку в конверте был вовсе не договор о намерениях относительно «Чертова кала».

Ровно в полночь конверт засветился странным синеватым светом, и из него брызнули желтые и золотистые сполохи. Такого развития событий Рыба не ожидал; он схватил одеяло, чтобы начать тушить конверт раньше, чем тот самовозгорится и исчезнет навсегда. Но конверт и не думал самовозгораться, а сияние вокруг него все усиливалось: к синим и золотисто-желтым сполохам прибавились фиолетовые и карминно-красные.

Рыба тотчас вспомнил любимое слово Рахили Исааковны «пипец» и решил, что это он и есть.

Конверт – радиоактивный!!!

А он, идиот, сунул радиоактивную гадость в трусы! Отвалится, все отвалится на хрен! А если не отвалится, то перестанет должным образом функционировать! Как бывало и раньше, мнительность Рыбы сыграла с ним злую шутку: в самых разных (но в основном – приближенных к паху) частях тела начались боли, рези и онемение. Боли и рези длились не дольше пятнадцати секунд, а потом пришло сообщение от сети PGN:

«ЭТО НЕ ТО, ЧТО ТЫ ДУМАЕШЬ, ИДИОТ! ПРОСТО КОЕ-КОМУ ПОРА ПОДКРЕПИТЬСЯ».

Сообщение всезнающего сотового оператора несколько успокоило Рыбу. Он все же взял конверт, повертел его в руках и сломал сургучную печать с оттиском дракона, кусающего себя за хвост. Когда печать была сломана, пасть дракона неожиданно переместилась себе же на горло, а яркое свечение вокруг конверта пропало.

Ободренный Рыба вытащил из него толстенный лист бумаги, на поверку оказавшийся пергаментом. Пергамент был густо исписан, и Рыба, присев на кровать, углубился в чтение. А прочел он вот что:

ПАМЯТКА ДЛЯ БЕССТРАШНОГО ПОМОЩНИКА ВЕЛИКОГО ДРАКОНА.

1. Утро пятницы встречаешь на кухне, лицом на восход. Под рукой должны быть: стакан чечевицы, стакан пшена, стакан манной крупы, два стакана гречневого продела, одна репа, одна брюква, три морковки средней величины, три головки чеснока, вилок капусты белокочанной, 500 грамм брюссельской капусты, 500 грамм капусты кольраби, 100 грамм лука-порея, куриные потроха от одной курицы, два говяжьих языка, соль, сахар, перец горошком, яблочный уксус, кетчуп, лавровый лист.

2. Дождавшись восхода, варишь чечевицу, пшено, манную крупу и гречневый продел до готовности. Сваренные крупы смешиваешь, заправляешь яблочным уксусом, солью и сахаром по вкусу. После того как каша будет готова, отвариваешь говяжьи языки и куриные потроха. Куриные потроха измельчаешь, языки нарезаешь кубиками и соединяешь с кашей. Овощи тушишь на медленном огне и тоже добавляешь в кашу. Емкость с ней ставишь в теплое темное место.

Рыба был настолько возмущен изложенной в первых двух пунктах гастрономической абракадаброй, что вскочил с кровати и забегал по комнате с пергаментом в руках. За идиота, что ли, его держат?.. Ну да, за идиота, как и было сказано сегодня в кабинете. Но… если на роль мыслителя Рыба-Молот подходил мало, то в своих профессиональных качествах он был уверен полностью. Пятнадцать лет безупречной работы по призванию! Сотни восторженных отзывов посетителей ресторанов, где он трудился шеф-поваром (десятки возмущенных относились к дурному обслуживанию и не имели к кухне никакого касательства). Две жены, в конце концов! Искренне полюбившие Рыбу за его кулинарный талант – и за кулинарный талант же бросившие. И вот теперь ему, профессионалу экстра-класса, предлагают участвовать в мерзости, потому что иначе как мерзостью данный бескрылый продукт не назовешь. Ему плюют в лицо, пытаются надругаться над его естеством и эстетическими принципами!.. А говяжий язык чего стоит? Рыба знал двадцать восемь способов приготовления языка, но этот он никогда бы не внес в список под номером двадцать девять!

Такую хрень только свиньям скармливать, – подвел итог Рыба и решил дальше не читать, хотя титул «бесстрашного помощника» чрезвычайно льстил ему. Но решение так и не было исполнено, потому что чертов пергамент пристал к пальцам и никак не хотел отлипать. Перепуганный Рыба попытался оторвать его при помощи зубов, но в результате прикусил себе язык. Отскрести пергамент бритвенным станком и поддеть зубной нитью тоже не получилось. Испробовав все способы и потерпев фиаско, он решил вернуться к чтению.

3. Вечер пятницы встречаешь с западной стороны мельницы, на поле «ни для чего», лицом на закат. С тобой должна быть емкость с кашей и овощами, завернутая в штандарт французского маршала Сен-Сира. Штандарт лежит в верхнем правом ящике буфета в Голубой гостиной, в северном крыле. Операция по изъятию штандарта и доставке емкости в указанное место должна проводиться тайно и вдали от посторонних глаз.

4. Дождавшись заката, внимательно наблюдаешь за тенью от верхнего мельничного крыла. Когда тень упадет на одинокую сухую лиственницу, стоящую неподалеку, лиственница исчезнет. А на ее месте возникнет башня, и откроется проход. Смело иди к башне и стучи в ее ворота три раза. Подождав тридцать секунд, снова стучи три раза. Когда ворота откроются – входи не раздумывая и ничему не удивляйся. И помни: держать язык за зубами – благо.

5. Данная памятка обязательна к неукоснительному исполнению.

Пятый пункт был последним по счету. Когда Рыба дочитал его до конца, пергамент вспыхнул синим пламенем и в долю секунды догорел дотла. Даже пепла от него не осталось. Зато пальцам Рыбы стало нестерпимо горячо, как будто он обжегся о раскаленную сковороду. По инерции поднеся пальцы к мочке и не найдя ее на привычном месте, он тут же вспомнил волосатую проехидну Веру Рашидовну. И мысленно послал ей очередное проклятье, снабдив его воздушным поцелуем. Воздушный поцелуй потащил за собой мысли о поцелуе французском – как прелюдии к тому безобразию, которое произошло между Рыбой и Железной Леди в полярном Салехарде. Безобразие – скадрированное, смонтированное и хорошо освещенное – предстало перед внутренним взором Рыбы, как живое. И, вызвав легкое волнение в крови, моментально растаяло. Единственным положительным результатом его недолгого визита стала уверенность Рыбы в том, что конверт все-таки не был радиоактивным и все приближенные к паху органы функционируют нормально.

Пользуясь моментом, он вспомнил еще и змею-бортпроводницу (как она размахивала форменным жакетиком, намереваясь показать стриптиз), Кошкину (на заре супружеской жизни), Рахиль Исааковну (на заре супружеской жизни), сестру Рахили Исааковны – Юдифь Исааковну, сволочной механизм, который хотелось разобрать до основания. На Юдифи Исааковне завод у Рыбы-Молота кончился.

Вместе с заводом улетучились и все пять пунктов из «Памятки для бесстрашного помощника Великого Дракона». Остались лишь их жалкие обрывки в виде штандарта французского маршала Сен-Сира (а может – немецкого маршала Гудериана?), лежащего то ли в верхнем, то ли в нижнем ящике какого-то буфета в какой-то из сраных гостиных, число которым квадрильон. Сколько стаканов гречневого продела необходимо для приготовления каши-микс? Сколько моркови? Сколько головок чеснока? О каком сухом дереве шла речь? О сосне из реликтового бора? О березе из реликтовой рощи? Единственное, что дословно вспомнил Рыба, был пункт № 5:

«Данная памятка обязательна к неукоснительному исполнению».

Но Памятки больше не существует, она сгорела к чертовой матери! Тот, кто придумал фокус с пергаментом, – тот еще придурок, неважно – человек он или Великий Дракон. Нельзя требовать от среднестатистического повара, чтобы он запомнил кучу текста с одного прочтения! К тому же пятница (кажется, в пергаменте речь шла именно о пятнице) уже наступила.

Рыба стал биться головой о стену – в надежде, что первые четыре пункта всплывут в мозгах на гребне ударной волны. Но стена, залепленная амортизирующими тканевыми обоями, успешно гасила волну, на которую так надеялся Рыба. И он переместился в санузел и стал биться о кафель. Со все тем же плачевным результатом. Содержимое черепа, недовольное столь варварским к себе отношением, немедленно начало подсовывать Рыбе решения одно нелепее другого:

можно проникнуть в кабинет Панибратца и договориться с Имамурой, чтобы тот раздобыл копию пергамента;

можно проникнуть в кабинет Панибратца и договориться с самим Панибратцем о том же самом;

можно никуда не проникать, а просто сказать хозяину, что пакет был утерян безвозвратно;

навсегда свалить из поместья под покровом ночи, как свалило семейство молдаван, оставив после себя лишь пустые плечики в платяном шкафу.

Но где гарантии, что его не перехватят у Ленинградского вокзала, как перехватили вороватого итальяшку на подъезде к «Шереметьеву»? Не перехватят и не испепелят?..

– Ты ох…ел, скот! – раздался в голове основательно подзабытый голос Гоблина. – Ты чё здесь колебания устраиваешь?! И без тебя, нах, всю жизнь трясет в этой гребаной стране, а ты еще добавляешь! Не хочешь срать – не мучай жопу.

Пока Рыба соображал, что могло бы означать последнее гоблинское высказывание, прорезался синхронист-переводчик Володарский:

– Иди-ка ты спать, любезный, – покашляв и посопев в микрофон, сказал Володарский. – Утро вечера мудренее.

Это была первая здравая мысль за последние пятнадцать минут, и Рыба решил ей последовать.

Утро вечера мудренее. Это точно. А там, глядишь, все и рассосется.

…В эту ночь сны Рыбе-Молоту не снились. Но проснулся он намного раньше, чем просыпался обычно, – где-то в пятом часу. Причиной столь раннего пробуждения стала резь в глазах неясной этимологии. Не вставая с кровати, Рыба принялся тереть глаза руками, но резь не проходила. Тогда он попытался поднять веки, но вместо привычного комнатного интерьера возникла заставка (какая бывает, когда телеканалы уходят на профилактику): цветные вертикальные полосы и маленький логотип телевизионной башни в левом нижнем углу.

Вот оно! Началось! – с ужасом подумал Рыба. – «Памятка обязательна к неукоснительному исполнению»! А если у кого-то недостаточно клепок, чтобы вызубрить ее, – тот, предварительно помучившись, лишается зрения. А без зрения список занятий, которым можно посвятить себя, резко сокращается. Из доступных на ум Рыбе пришли лишь сомнительного качества профессии телевизионного проповедника, публичного политика, эстрадного певца и – гораздо более благородные – оперного певца и настройщика роялей. Про слепого настройщика они с Рахилью Исааковной видели фильм по телевизору. И Рахиль Исааковна даже плакала над его горестной судьбой, но в самом финале выяснилось, что настройщик – преступник, сексуальный маньяк и серийный убийца. На преступление и сексуальное насилие Рыба не способен, так же как и на настройку роялей. У него нет голоса, чтобы петь в опере. И нет ни шизофрении в обостренной форме, ни изощренного цинизма, чтобы стать телевизионным проповедником. Остаются профессии публичного политика и эстрадного певца. С этими-то Рыба справился бы стопудово, но, опять же, – необходим первоначальный капитал, хотя бы в миллион зеленых. А такие деньги есть только у Панибратца, хотя…

У Панибратца не деньги, а финансовые потоки.

Пока Рыба-Молот раздумывал, чему посвятить себя, когда придет полная слепота, резь в глазах не то чтобы стала сходить на нет, но приобрела любопытный вектор. Как будто нечто острое и колючее, засевшее в глазах, стремилось выбраться наружу. Профилактическая заставка мигнула, сменилась заставкой какой-то новостийной программы, затем заставкой программы «Серебряный шар», затем заставкой программы «Играй, гармонь!», а потом перед взором Рыбы возник Действующий Президент, который принимал у себя в кремлевском кабинете кого-то из силового блока. Внизу, бегущей строкой, шли курсы валют. Рыба отметил про себя, что евро вырос, а доллар, наоборот, опустился. Интересно, как долго продлится его падение и каким образом это отразится на зарплате?..

Между тем роскошный кремлевский кабинет сменила собственная комната Рыбы – с тканевыми обоями, платяным шкафом, комодом, кроватью, креслом, дверью в санузел, дверью в общий коридор и похожим на одуванчик икеевским торшером. Теленаваждение кончилось, а вместе с ним прекратилась и резь в глазах. Нечто острое и колючее вырвалось на свободу и зависло перед физиономией Рыбы в виде сильно увеличенного, почти гигантского, лабораторного стеклышка для сбора мазков. Сквозь это стекло и просматривалась комната; и полному обзору не мешал даже убористый текст, написанный на стекле черным маркером.

Присмотревшись, Рыба узнал в тексте первые четыре пункта «Памятки бесстрашному помощнику Великого Дракона»!

Вот и решение проблемы! Прав, прав был умница-синхронист Володарский: «Утро вечера мудренее».

Прочтя написанное не меньше двадцати раз, Рыба попытался убрать лабораторную гадость от лица или хотя бы отодвинуть ее. Но ничего толком не получилось, вместо вполне осязаемой на вид стеклянной поверхности руки то и дело наталкивались на пустоту.

Аналогов этому явлению в мировом кино- и телеискусстве Рыба-Молот не нашел.

Самого Рыбу факт наличия стекла перед глазами смущал мало – стекло и стекло, что ж теперь – волосы на жопе рвать? Другие люди иногда живут с гораздо большими неудобствами типа искусственного горла или протезов. Или вообще – с выносной почкой, прикрепленной изолентой к пояснице, – и ничего, держатся, не впадают в депру. Единственное, что беспокоило его, – вдруг на стекло шлепнется такой же увеличенный слой чьей-то крови, слизи или гноя. Вещь неприятная, да и что с ней делать? Куда передавать на анализ?.. И потом – увидит ли кто-нибудь стекло с текстом? А если увидит – то что подумает? И как это соотнесется с фразой из Памятки насчет тайны и полной конфиденциальности?

Дальнейшая практика показала, что никто, кроме Рыбы, стекла с текстом не увидел. Да и видеть поначалу было некому: следуя инструкции, Рыба встретил утро пятницы на кухне, лицом на восход. Со всеми ингредиентами в комплекте. Заглянувшее на кухню солнце осветило процесс приготовления чудовищной каши-микс; причем Рыба ежесекундно хватал себя за руки, чтобы не добавить какой-нибудь вдохновляющей хреновины. Майоранчик там, розмарин, тмин, орегано, оливковое маслице, сливочное, маслинки, зеленюшка… А лучше всего – выбросить все к свиньям и приготовить что-нибудь особенное, с нуля! Кашу так кашу! – но пусть это будет, к примеру, кукурузная, несколько часов протомившаяся в духовке, приправленная травками и овечьим сыром, с темно-золотистой корочкой… Так думал Рыба, и лишь строгий пятый пункт Памятки останавливал все его шеф-поварские порывы в самый последний момент. Когда крупяное пополам с бобовым дерьмецо подоспело и субпродукты с овощами дошли до кондиции, Рыба вывалил все в заранее приготовленный судок, спрятал его в шкаф, где хранились невостребованные кастрюли и пароварки.

И занялся своими обычными делами.

Все было как всегда, и лишь стекло, маячившее перед глазами, напоминало: все совсем не как всегда, рыбец!

Окружающие, будто сговорившись, не обращали никакого внимания на стеклянный довесок к Рыбьей физиономии. Рыба, в порядке эксперимента, даже подкатывал к домочадцам с одним и тем же вопросом:

– Не замечаете во мне ничего необычного?

Нинель Константиновна, после пристального изучения, брякнула:

– Бороду, что ли, отпускаешь?

Старшая горничная Анастасия вынесла прямо противоположный вердикт:

– Побрился, что ли?

Егерь Михей выразился в том духе, что вроде бы правую щеку Рыбы слегка раздуло, уж не флюс ли его посетил? А может, зуб мудрости режется? А может, наоборот, – раскрошился к псам? У самого Михея зубы были больным местом. Мало того что они росли вкривь и вкось, так еще с недавнего времени в верхней челюсти стал образовываться дополнительный второй ряд, находившийся непосредственно за первым. Зубы из второго ряда были не обычными, а железными. И феномен их возникновения никто объяснить не мог. Михей даже ездил в Москву, к своим друзьям из службы внешней разведки. При их посредничестве один из зубов был изъят и отправлен на всестороннее микробиологическое и химическое исследование. Результаты исследования показали, что в состав зубной ткани входит не только железо, но и молибден, вольфрам, ванадий, кобальт, никель и цинковая руда. Радости от этой таблицы Менделеева во рту Михею было мало, но, с другой стороны, там могли оказаться и полоний с радием и ураном. А это было бы значительно хуже. С третьей стороны, намного лучше было бы, если б во рту обнаружились золото, серебро или платина. И чтоб они вылезали из десен сразу в слитках. Тайной надежды на это Михей не терял, как и на активный рост во рту бриллиантов (необработанных алмазов, на крайняк). Он даже пообещал парочку гипотетических драгоценностей старшей горничной Анастасии, с которой водил шашни. Анастасия достаточно долго не подпускала егеря к себе, но, узнав про второй ряд зубов, подпустила. А узнав про бриллианты и платину, чье прибытие ожидалось со дня на день, подпустила еще ближе. Факт соития болезненно восприняла бывшая подружка егеря – Марго, убиравшаяся на половине Володеньки с Варварой и вроде бы окончившая химфак Тамбовского университета. Она попыталась под сурдинку извести неверного любовника, для чего (через других горничных) запустила слух об обработке десен хлоридом аммония и серной кислотой. От этого-де платина пойдет в рост и заколосится как ненормальная. А алмазные отложения не замедлят появиться на гландах и на стенках гортани. Неизвестно, воспользовался ли советом Михей, но очередной анализ очередного зуба из второго ряда показал наличие еще и висмута, стронция и бериллия.

Предположение егеря о режущемся зубе мудрости не соответствовало истине: зубов мудрости у Рыбы не было никогда – ни в прошлом, ни в настоящем. Не намечались они и в будущем. Вот если бы речь шла о зубах доверчивости и простодушия – тогда пожалуйста, их было сколько угодно, включая два передних, крупных, как миндальные орехи. И боковых – чуть поменьше, но тоже похожих на орехи. На этот раз – экзотического сорта «макадамия».

– С зубами – мимо кассы, – грустно сказал Рыба егерю Михею и отправился к семейному доктору Дягилеву, человеку науки. Кто как не человек науки, почтенный и умудренный фармацевтическим, клиническим и просто жизненным опытом ветеран медицины, сможет продиагностировать стекольный довесок к Рыбьему лицу?

– Не замечаете во мне ничего необычного? – задал уже привычный пятничный вопрос Рыба, долго и пристально глядя прямо в глаза доктору, свободно разместившиеся между третьим и четвертым пунктами Памятки.

– Уже давно заметил, – почему-то взволновался доктор.

– Правда? – Рыба взволновался не меньше доктора. – Вам это странным не кажется?

– Нет. Думаю это вполне естественно.

– И что с этим делать?

– А что с этим можно сделать? Ничего. Только принять как должное. И перестать стыдиться. И уж тем более комплексовать…

– А все это видят?

– Не все. Далеко не все… Люди, знаете ли, обращают мало внимания на ближних своих. В нашем случае это, конечно, благо.

– Вы полагаете?

– Уверен. Избавляет от ненужных кривотолков. Ведь кривотолки нам не нужны?

– Ни боже мой! Но вы-то видите?

Семейный доктор Дягилев одернул рукава белоснежного щегольского халата, пару раз вздохнул и приложил правую руку к нагрудному карману с вензелем «СД». А левой подхватил Рыбу-Молота под локоть и постарался увлечь в сторону процедурной, отделанной дубом и карельской березой.

– Честно говоря, я не был уверен до конца, – шепнул он Рыбе. – Вы совершенно не производите впечатление…

– Так вы видите или нет?

Дягилев придвинул свое лицо к лицу Рыбы – так близко, что стекло с Памяткой слегка помутнело от докторского прерывистого дыхания. Рыба, со своей стороны, тоже придвинул лицо, чтобы доктор смог разглядеть дефект повнимательнее. И даже высунул кончик языка от усердия и помахал пальцами у себя перед носом. Стекло, как и во все предыдущие разы, ускользнуло, зато пальцы Рыбы угодили прямиком в подбородок доктора. Рыба смутился и пробормотал:

– Извините! Виноват!

– Не надо извиняться… Что вы… – На дряблые дягилевские щеки взбежал совершенно юношеский румянец.

Какой деликатный человек, – подумал Рыба и снова повторил вопрос:

– Так вы видите?

– Теперь вижу!

– А текст видите?

– Какой текст?

– Написанный. Только с вашей стороны он должен читаться справа налево. Зеркальное отражение.

– О-о, как интересно! – Дягилев закатил глаза и хихикнул. – Это такая игра, да?

– Почему игра? Я думаю, что все очень серьезно.

– Какой вы шалун, право!

– Чего?

– Шалунишка!..

Только теперь в голове Рыбы зародилось смутное подозрение, что они с семейным доктором Дягилевым не совсем понимают друг друга и говорят о разных вещах. Оставалось только выяснить, что это за вещи и почему доктор назвал Рыбу «шалунишкой».

– Стоп, доктор! – воззвал к Дягилеву Рыба. – Давайте не будем клеить друг другу ярлыки. Это несколько преждевременно. И начнем разговор сначала. Вы что имеете в виду?

– А вы? – заюлил Дягилев, и на смену юношескому румянцу пришел еще более нежный девичий.

– Вот это самое стекло между мной и вами. Это оптический обман или что-то более серьезное? Обзор оно, конечно, не перекрывает. Но уже достает, если честно… И… Хоть бы текст поменялся, что ли! Пустили бы что-нибудь умное, для общего развития. «Чайку по имени Джонатан Ливингстон», во! Читали про чайку, доктор?

Дягилев пропустил замечание о Джонатане Ливингстоне мимо ушей.

– Да вы поэт!.. Но смею вас уверить – между нами нет никаких преград.

– А стекло?

– Это метафора?

Слово «метафора» Рыба-Молот ненавидел лютой ненавистью, потому что его, наряду со словами «эскейпизм», «куртуазность» и «просперити», частенько употребляли кошкинские подруги Палкина с Чумаченкой. Со временем нелюбовь к слову перенеслась на нелюбовь к тем, кто это слово произносит. Вот и сейчас Рыба-Молот почувствовал, что ветеран фармакологии ему неприятен. Неприязнь усилилась, когда вытянутые в трубочку губы доктора пошли на сближение с его собственными губами. При этом на лице Дягилева, слегка искаженные рельефом, проступили конец третьего и весь четвертый пункты Памятки.

– Вы что удумали? – спросил Рыба, с трудом увернувшись от поцелуя. – Вы ко мне пристаете, что ли?

– А разве не вы сами… намекали мне…

– Я? Намекал?!

– Эти пристальные взгляды… Туманные разговоры о том, что между нами что-то существует! И потом – вы показали мне кончик языка… И руки тоже протягивали! Вот только что, две минуты назад! А в столовой…

– Что – в столовой?

– Вы все время подкладывали мне лучшие кусочки! С самого начала! Скажете нет?

Это была чистая правда. Рыба-Молот, всегда благоговевший перед людьми благородных и самоотверженных профессий (к коим, безусловно, относилась профессия врача), старался накормить скромнягу Дягилева повкуснее. И разве мог он подумать, что его искренний порыв будет понят так превратно? А сам доктор… сам доктор окажется человеком не совсем правильной в понимании Рыбы ориентации!

– Дык он пидор гнойный! – подал голос из будки синхронистов Гоблин. – Вали его нах, крысу!

– Поспокойнее, коллега, поспокойнее, – попытался урезонить Гоблина Володарский, мужчина интеллигентный, толерантный и попереводивший на своем веку немало утонченных киношек со страдающими от общественного неприятия героями-гомосексуалистами. – Зачем же сразу валить? Можно просто набить морду и этим ограничиться.

Но бить морду ветерану Рыба не стал.

– Вам не стыдно? – спросил он. – Пристаете к нормальным людям с гадостями… А еще детей лечите!

– Провокатор! – взвизгнул семейный доктор Дягилев и стукнул Рыбу по груди вялым кулаком. – Низкий человек!

– Кто бы говорил!

– На кого работаете, провокатор?

– На хозяина, – честно признался Рыба.

Упоминание о всемогущем драконе-олигархе произвело на доктора угнетающее впечатление. Он сморщил лицо и заплакал тихими слезами.

– Семь лет безупречного служения семье и Гиппократу… И ни одна душа, ни одна душа не была в курсе… Пока вы, провокатор…

Сердобольному Рыбе стало жаль несчастного Дягилева, опростоволосившегося не без его участия. Жаль настолько, что он тоже выпустил слезу солидарности.

– Вот что, доктор, – сказал Рыба. – Давайте забудем про этот разговор. Забудем, и все.

– Забудем? – Семейный доктор воспрял духом. – И вы никому ничего не скажете?

– Никому.

– Никогда?

– Никогда. Могила.

Безумная надежда мелькнула в глазах Дягилева, а его губы снова потянулись к губам Рыбы-Молота.

– Можно я вас расцелую? В знак признательности… За понимание.

Рыба снова с трудом увернулся от поцелуя и – совершенно непроизвольно – подпрыгнул и ударил доктора коленом в солнечное сплетение. Преданный слуга семьи и Гиппократа согнулся пополам и стал хватать ртом воздух.

– Не доводи до греха, – попросил Рыба и, приложив два пальца ко лбу в качестве прощального жеста (этот, не лишенный лихости жест он видел в каком-то фильме про жестокие нравы на кораблях US Navy), покинул процедурную.

Рыба-Молот решил больше не испытывать судьбу и не приставать ни к кому с проклятым стеклом: ведь совершенно неизвестно, какие еще гнусности могут выползти из обитателей поместья Панибратца. К тому же его ждал исполненный тайны и – возможно – опасностей вечер у мельницы на поле «ни для чего».

Рыба выдвинулся к мельнице чуть позже, чем того требовала Памятка: со всеми гомосексуальными и прочими перипетиями он совершенно забыл о штандарте французского маршала Сен-Сира. И вспомнил в самый последний момент, когда висящий перед глазами пункт с упоминанием о нем вспыхнул тревожным красным цветом, с таким же тревожным красным подчеркиванием каждого слова двумя линиями. Линии озадачили Рыбу, отослав прямиком к школьному курсу русс. яз., где долго и нудно разъяснялось: двумя линиями подчеркивается сказуемое. А подлежащее подчеркивается одной сплошной чертой, а определение – волнистой, а обстоятельство… Каким образом выделяется обстоятельство? И почему в одном несчастном предложении столько сказуемых? Этого не может быть по определению, которое, в свою очередь, подчеркивается волнистой… Уф-ф…

Так, в размышлениях о синтаксисе и пунктуации, Рыба добрался до Голубой гостиной, нашел буфет, нашел верхний левый ящик, оказавшийся незапертым в противовес остальным восьми ящикам. С максимумом предосторожностей он изъял штандарт, вернулся с ним на кухню, завернул в него судок и никем не замеченный выскользнул из дома.

Размышления о синтаксисе и пунктуации сменились размышлениями о том, почему же ему никто не встретился. Ведь обычно в доме и шагу ступить невозможно, чтобы не наткнуться на кого-нибудь из обитателей. Занимающихся своими делами или шляющихся без дела, сплетничающих, подслушивающих и подглядывающих. Единственным приемлемым объяснением подобного мора было наличие в телевизионной сетке некоей информационно-художественной бомбы. Но черно-белое время «Семнадцати мгновений весны» прошло, а бело-пушистое время послания Президента Федеральному собранию еще не наступило.

Зато время заката не заставило себя долго ждать.

Рыба, прискакавший на поле «ни для чего» в тот самый момент, когда предпоследний пункт Памятки раскалился докрасна, а каждое слово в нем оказалось подчеркнутым уже не двумя, а тремя линиями, едва успел поймать тень от мельничного крыла. Она плашмя упала на одинокую сухую лиственницу, стоящую неподалеку. Немного покочевряжившись и посучив мертвыми ветками, лиственница таки растворилась в воздухе, а на ее месте возник слегка подрагивающий силуэт Спасской башни.

Нихерасе! – разинул варежку Рыба-Молот. – Вот интересно, московские власти в курсе или нет? Впрочем, Спасская башня радовала повара недолго: ее сменил Биг-Бен, затем настала очередь Тадж-Махала, затем – пирамиды Хеопса, затем – еще одной пирамиды (безымянной ацтекской), затем – покосившейся башни из Пизы, Стоунхенджских столбов, базилики Сакре-Кер и Дворца пионеров у Аничкова моста. После Дворца пионеров в слайд-шоу наступил небольшой перерыв, за время которого Рыба успел высморкаться, сплюнуть, подпустить шептуна и едва не выронить из рук судок с кашей-микс. Перерыв закончился явлением среднестатистической сказочной башни в стиле «неоготика». В отличие от всех предыдущих архитектурных шедевров, башня не дрожала и не выглядела как мираж в пустыне. Из чего Рыба сделал вывод, что это и есть искомое строение.

И смело (как и было предписано в Памятке) направился к ней по невесть откуда взявшейся дороге из желтого кирпича.

На воротах (при ближайшем рассмотрении оказавшихся самой обыкновенной пуленепробиваемой дверью с глазком и со ста степенями защиты) висела скромная табличка:

«ВОСТОЧНЫЙ ПАНИБРАТЕЦ».

Вот она, башня-призрак с подземным ходом, ведущим прямо в Китай!

Теперь Рыбе стали ясны макроэкономические предпочтения всемогущего дракона-олигарха, забившего на Запад и обратившего свой взор к Востоку. Но на всем остальном происходящем лежал плотный, как арахисовое масло, слой тумана.

Стукнув в дверь три раза, Рыба старательно сосчитал до тридцати и снова стукнул. В ту же секунду металлическое бельмо с глазка спало, и из открывшегося отверстия диаметром полтора сантиметра высунулся красный луч, напоминающий лазерный.

Лазер прошелся по Памятке, уничтожая один пункт за другим. Напоследок он уничтожил и само стекло, разлетевшееся в пыль. После того как дело было сделано, луч изогнулся в форме вопросительного знака и завис над головой Рыбы-Молота.