– Хорошо вы живете, – пробубнил управдом, который явился к Басаргиным не далее как сегодня утром. – Широко живете…

Итак, дома – ад… хотя, впрочем, дома чистилище, настоящий ад – в очередях, в магазинах, где приходится давиться за предметами первой необходимости. Управдому, на худой конец, можно дать взятку, соседям, которые буянят – пригрозить милицией, а очереди, проблемы с продовольствием…

Варя села за стол, поставила на него локти и уткнулась подбородком в сжатые руки. Из еды в доме только буханка хлеба и три яйца. Есть еще немножко кофе и постного масла. Был суп, который она съела, а последнюю фрикадельку отдала кошке, которую Максим отобрал у хулиганов и притащил домой.

– Я не мог пройти мимо, когда при мне мучили живое существо! – возмущался он, когда Варя заикнулась, что они себя еле могут прокормить – куда им брать кошку.

Так они стали жить втроем. Но кошка, натерпевшаяся от людей, всех боялась, не давалась в руки, не мурлыкала даже и обыкновенно отсиживалась в самых темных углах либо с поразительной ловкостью забиралась на высокие шкафы, где до нее никто не мог дотянуться. Впрочем, несколько раз она ловила мышей и приносила их Варе как доказательство своей полезности. Варя пыталась кошку гладить, но та ускользала и опять забивалась куда-нибудь под мебель. Несколько попыток дать кошке какое-нибудь имя так и окончились ничем – Басаргины не смогли прийти к согласию, а животному, похоже, было совершенно все равно, как его кличут.

Варя опустила руки и сидела, бессильно глядя перед собой. Сегодня до нее окольными путями дошли слухи, что двоюродный брат решил остаться в Германии, куда его так опрометчиво командировали. Значит, их с Максимом уплотнят, и это еще не самое неприятное – не исключено, что их начнут таскать в ГПУ. Знали ли вы о намерениях товарища такого-то остаться за границей? А если знали, почему не предупредили соответствующие органы? Ах, вы уверяете, что не знали? А с какой стати мы должны вам доверять?

Старинные часы степенно откашлялись, загремели внутренностями и пробили шесть. Варя вздрогнула. Максим очень любил их и уверял, что это часы Коробочки из «Мертвых душ» – те самые, которые шипели, хрипели и издавали звуки, похожие на удары палкой по черепкам. Он вообще был большой выдумщик – качество, за которое жена когда-то его полюбила. Зацепившись за малюсенькую ниточку, его воображение плело восхитительные кружева. Но сейчас Варя чувствовала беспокойство.

«Где же он?»

Обычно он приходил домой в пять – старался не затягивать сдачу материала в завтрашний номер и ненавидел давиться в трамваях в час пик. Порою, когда в мире случалось нечто экстраординарное, Басаргину приходилось оставаться во Дворце труда и срочно писать материал, который уходил в типографию позже обычного. Но тогда он звонил домой и всегда предупреждал жену.

«Может быть, я пропустила звонок?»

Она вышла в коридор и, видя, что аппарат свободен, решилась и позвонила Должанскому.

– Он ушел днем с этим… как его… товарищем из угрозыска, – ответил Петр Яковлевич. – Его послали собирать материал, так сказать, на месте… Вы разве не знаете?

– Да-да, я знаю, – быстро ответила Варя. – Максим мне говорил. Большое спасибо, и… извините, что побеспокоила.

Если верить Максиму, Должанский был единственным по-настоящему приличным человеком во всей редакции, но отчего-то у Вари после общения с ним неизменно оставался какой-то осадок, природу которого она затруднялась определить. Петр Яковлевич всегда был с ней безукоризненно вежлив и ни разу не сказал о Максиме дурного слова, но инстинктивно она не доверяла заведующему отделом поэзии, и все тут. Сложно, знаете ли, верить человеку, который – по словам Басаргина – кое-что понимает в литературе, однако ж пропускает в печать следующие строки:

Стоит рабочий у станка,Стоит портной у верстака,Нас партия ведет вперед,И не дадим мы задний ход.

И Петр Яковлевич, кротко переправив «портного» на «столяра» (автор стихов понятия не имел, что верстаки бывают только у столяров), отправил стихи в набор.

– Что они пишут, что они пишут! – восклицал в таких случаях Басаргин. – Немеет человеческий ум! И это печатают!

Да-с, этих печатали, а его зажимали, причем началось все еще в прошлом году, когда у него не взяли книжку рассказов. В этом – в газете перестали печатать его фельетоны, а из рассказов в «Красном рабочем» принимали только самые бледные и незначительные, изъяв из них всю его фирменную иронию, сатирические реплики и вообще все чисто басаргиновское.

И вот, когда он однажды пришел домой в отчаянии и бешенстве, потому что даже в его бледный рассказ Федотов-Леонов запустил свою длань и везде исправил «молодой человек» на «комсомолец», а «девушка» – на «комсомолка», Варя необдуманно сказала:

– Может быть, тебе плюнуть на них и попробовать попасть в театр? Если уж такие болваны, как Летаев с Глебовым…

Она осеклась. Муж глядел на нее больными глазами.

– Не надо равнять меня с этой сволочью, – тихо проговорил он, дернув челюстью. – Я знаю, в жизни я порядочно согрешил, но не настолько же, чтобы меня числили в одной… одной кодле с этими…

После ужина он снова вернулся к разговору, добавив:

– Вообще единственный театр, куда я хотел бы попасть, это Художественный… Но об этом можно только мечтать.

– В Москве есть и другие театры, – сказала Варя.

Басаргин нахохлился и заявил, что ничего не выйдет. Само собой, не прошло и недели, как он начал сочинять пьесу.

Вышла искрометная комедия с блестящими диалогами, массой комических ситуаций, немножко водевильная и в меру нравоучительная. В ней не было ни комсомольцев, ни трескучих лозунгов, просто люди, которые влюблялись, ссорились, мирились… И хотя Варя сознавала, что у ее мужа большой талант, она была совершенно очарована, прочитав пьесу.

– Если ее поставят на сцене, тебя ждет большой успех…

– Если поставят, – проворчал Басаргин, – а до того ей надо понравиться в театре… И Главрепертком не должен иметь к ней претензий…

Он отнес пьесу в Театр сатиры знакомому знакомого Должанского, потом Петр Яковлевич сказал, что заведующий литературной частью оттуда уволился и на его место пришел кто-то другой. Басаргин помрачнел.

– Позвони в театр, спроси у них напрямую, нужна им пьеса или нет, – предложила Варя.

– Зачем? Услышать, что она им не нужна? Была бы нужна, давно бы меня отыскали…

…Варя отвлеклась от своих мыслей, глянула на циферблат, который тонул в полумраке. Кошка сидела на рояле, сверкая оттуда желтоватыми глазами. Басаргина поднялась с места и включила свет.

Без четверти семь. Где же Максим?

Вдруг она с необыкновенной отчетливостью представила, что его больше нет, она осталась одна, и волны ужаса затопили ее с головой. Одной сражаться с этим безумным и бессмысленным миром, зная, что твой последний бастион пал и ты обречена – да, обречена, по поводу своей способности выживать у нее не было никаких иллюзий.

«Может быть, позвонить еще раз на работу? Но если он ушел, что они мне могут сказать…»

Глухо за дверью: бу-бу-бу. Голоса. Шаги. Знакомые шаги. О боже мой!

Варя метнулась к двери, впопыхах стукнулась о кресло с высокой спинкой, ойкнула, схватилась за колено. В замке поворачивается ключ. Пришел? Пришел! Какое счастье!

– А вот и мы! – сказал Басаргин, проходя в комнату, разгороженную шкафами и ширмами, и по его немного деланому тону Варя поняла, что он перед кем-то рисуется, скорее всего, перед угрюмым молодым человеком в форме с зелеными петлицами, который шагал за ним немного шаркающей походкой.

– Это Варвара, моя жена… А это Опалин. Иван Опалин, – уточнил писатель. – Из уголовного розыска…

– Очень приятно, – пробормотала Варя, подав руку спутнику мужа, и тот осторожно пожал ее, словно она была фарфоровая.

– Я пригласил его к нам на ужин, – сказал Басаргин.

Варя напряглась.

– Максим, – шепнула она, отводя мужа в сторону, – но у нас только хлеб… и несколько яиц…

– У меня ветчина есть, – подал голос гость. – И сыр. Даже два куска, но один лучше выкинуть – испортился он…

Опалин стал вынимать из карманов запакованные в бумагу свертки. Само собой, обожатель сыра Басаргин оказался возле них первым.

– Позвольте, позвольте, Иван Григорьевич… это почему же испортился? – озабоченно спросил он, нюхая сыр. – Ничего не испортился…

– Так плесень же на нем, – ответил Опалин с удивлением.

– Плесень? – переспросил Басаргин, не понимая. – Но… это же рокфор, ему полагается быть с плесенью…

Гость насупился.

– Вы надо мной смеетесь, – проворчал он. – Кто же с плесенью станет есть…

Вмешалась Варя, успокоила гостя, что сыр с плесенью действительно едят, и засуетилась возле буфета, доставая тарелки. Кошка удрала под диван и затаилась. Опалин снял фуражку, положил ее на столик и прошелся вдоль шкафов, разглядывая бабочек в стеклянных ящиках. Он ни о чем особенно не думал, просто фиксировал окружающее: тяжелые шторы на окнах, большой безмолвный рояль, заваленный всякой всячиной, картины в золоченых рамах, книги – много книг, они повсюду. Для интереса Иван взял одну из них, открыл наугад и прочел:

«– Командировать особого чиновника, – сказал он наконец, – в недра крокодила для особых поручений, по моему личному мнению, – нелепо-с. По штату не полагается…»[6]

Он положил книгу на место и повернулся к бюро странной формы, с закругленными углами. Когда-то давно, еще до наступления нового века, отец инженера притащил этот дивный стол в стиле ар-нуво из Парижа, заслужив среди своих знакомых славу чудака и фантазера. Но непрост был французский стол – он пережил две революции и растопку печей своими собратьями, все выдержал, и теперь за ним работал Максим Александрович, сочиняя вещи, наиболее дорогие его сердцу.

Над столом висело несколько газетных вырезок, пришпиленных к обоям старыми патефонными иголками и булавками. Бросался в глаза жирно подчеркнутый красным заголовок: «Куда уходят деньги?»

Ниже располагалось несколько коротких статей, одна из которых называлась «Омоложенные снегири», а другая – «Пересадка желез обезьяны двум больным».

Еще ниже красовалось длинное объявление, примерно на четверть газетной полосы, гласившее:

«Сегодня
в магазинах Госиздата
открывается дешевая продажа книг
Скидка до 70 %
Громадный выбор книг по всем отраслям знания
Книги для подарков
Книги для детей
Комплекты журналов
Книги для деревни
Агитпроп и социально-экономическая литература
Научные и научно-популярные книги
Медицина. Техника. Сельское хозяйство.
Справочники.
Альбомы. Портреты.
Романы. Повести. Стихи. Пьесы».


Дальше шло перечисление адресов магазинов, которое Опалин читать не стал.

Под объявлением был пришпилен портрет Басаргина, сделанный пастелью. Глаза у писателя на портрете были совершенно синие, выглядел он молодцом, и у Опалина мелькнула мысль, что рисовала Максима Александровича влюбленная в него дама.

– Скатерть возьми, – шептала меж тем Варя мужу в другом конце комнаты.

– Варя, ну зачем…

– У нас гость, а мы без скатерти?

– Варя, мы вообще можем на кухню пойти…

– О нет. Я тебя умоляю! Ах, боже мой, надо чайник на примус поставить…

Она убежала, на ходу руками поправляя волосы, и, глядя ей вслед, Басаргин зачем-то вспомнил, как при их первом знакомстве она хвасталась, что не стала в Петербурге танцевать с сыном какого-то вице-губернатора, который ей не понравился. «А теперь – пожалуйста, пришел гражданин с куском ветчины и двумя кусками сыра… Что жизнь делает с людьми, ах, что делает!»

– Вы присаживайтесь, – сказал Басаргин Опалину, видя, что тот стоит, – мы сейчас на стол накроем…

Иван опустился на краешек кресла и, очевидно, признав его достойным доверия, сел поглубже и прислонился к спинке.

– Удобно тут у вас, – сказал он.

– Ну, пока что, – ответил писатель, морщась. – Уплотнить нас хотят…

И, не удержавшись, он выложил спутнику все о кузене, который их подставил, о том, что управдом Шульгин – хам, взяточник и скотина, который испытывает особое удовольствие, отравляя им жизнь.

– Прицепился к Варе, что она нигде не работает. Мол, она врет и на самом деле шьет на дому, просто налоги платить не хочет. Еле отвязались, так он теперь то сам приходит, то братца своего засылает регулярно. Тот все аршины наши отнять хочет…

– Что за братец? – машинально спросил Иван.

– Савелий. Управдом наш всю свою родню из деревни в Москву перетащил и прописал. Главное, у Савелия этого и так больше жилплощади, чем у нас.

– Да, бывает, – пробормотал Иван. – Скажите, а портрет над столом кто рисовал?

– Ну, это не портрет – так, знаете ли, набросок. Оля Покровская рисовала, знакомая наша.

– Художница?

– Да, художница. То есть была, – поправился Басаргин, морщась.

– Почему была?

– От тифа она умерла, в прошлом году. Выпила стакан сырого молока – и вот…

– Чего у вас кошка такая пугливая? – спросил Опалин, меняя тему. – От всех шарахается…

– Я ее у хулиганов отнял. Они на нашей улице совсем обнаглели… Главное, я знаю, кто ими верховодит, – Митька Павленков, в нашем же доме живет. Отец у него – рабочий, трудится на АМО[7], хороший человек и непьющий. А Митька со своим братцем…

Он продолжал говорить, но слова его проплывали мимо сознания Опалина и словно уходили в вату. Кресло было мягкое, спинка – словно нарочно под него скроенная, так что веки опускались сами собой. Бу-бу-бу… хулиганы… крокодил… держи труп, я веревку буду резать… Опалин, не спи, держи, тебе говорят! Бу-бу-бу… Ко-ман-ди-ро-вать… чиновника особых поручений… Крокодил…

И он уснул.

Глава 14

Трое и кошка

– Максим, не трогай его, ты же видишь, он спит…

– Варя, ну это нелепо, ей-богу. Еще же не ночь…

– Да устал он. Ты что, не заметил, как он шел? Еле ноги передвигал…

– Варя, с чего бы? Мы с ним в мастерской были, потом свидетеля искали…

– Какого свидетеля?

– Да тело вытащили из реки, помнишь, я тебе рассказывал. Личность установили, теперь его ближайший круг проверяют. То есть Опалин проверяет… Знаешь, я всегда подозревал, что детективные романы – чепуха несусветная. Все эти гениальные озарения, дедукция…

– Пойдем отсюда, не будем ему мешать.

– Хорошо, пусть спит, я не против. О чем я говорил?

– О дедукции.

– Да. В общем, в жизни расследование преступлений – скучная, кропотливая работа. По сто раз повторять одни и те же вопросы, выпытывать подробности, уточнять, кто где находился в момент убийства, все перепроверять…

Они подошли к столу. Сыр, ветчина, чай, хлеб, сверкающие тарелки, расписные чашки, которые отец инженера тоже когда-то привез из Парижа, а может быть, из Вены. Как мало надо человеку для счастья – вернее, как легко понятие счастья сжимается в годы испытаний, словно шагреневая кожа. «Надо будет куда-нибудь вставить эту мысль, – мелькнуло в голове у Басаргина. – О шагреневой коже». Но он не записал ее в блокнот, который держал на столе как раз для разных идей, приходивших ему в голову, и потому почти тотчас же забыл.

– Мы что, не будем без него ужинать? – спросил писатель недовольно.

Варе не понравился этот вопрос. Она была чувствительна к любой неделикатности, а вопрос мужа был именно неделикатным. Она убавила свет, чтобы он не тревожил спящего, и села за стол. Максим Александрович отломил кусочек рокфора, и глаза писателя засияли. Варя разлила по чашкам чай, оставив третью, предназначавшуюся гостю, нетронутой. «Проснется, я снова поставлю чайник», – подумала она. Писатель энергично потер руки и принялся за хлеб с ветчиной. Кошка, заинтригованная происходящим, подошла к Варе, та дала ей кусочек и попыталась погладить. Ветчину кошка съела, но от руки увернулась.

– Там не опасно? – спросила Варя.

– В смысле? – не понял муж.

– Ну, где ты сопровождаешь этого юношу.

– А. Нет, не опасно, конечно. Разве я стал бы…

Он недоговорил, но Варя и так поняла, что он имеет в виду. Она отрезала себе кусочек второго сыра (который оказался чем-то вроде пармезана), отпила глоток чаю. Взгляд ее скользнул по окружающей обстановке, по безмолвному роялю, заваленному всяким хламом. «Кузен сказал перед отъездом: если что, мебель можете забирать. Надо было сразу же сообразить, что он уже тогда решил остаться в Германии…»

– Вообще удивительно видеть, как люди в присутствии представителя власти схлопываются, словно раковина, – заметил Басаргин, взяв себе еще рокфору. – Но вообще он молодец – я об Опалине. Умеет разговорить собеседника. Метода, конечно, у него нет никакого…

И он рассказал Варе, как его спутник сегодня опрашивал сослуживцев убитого, а потом его приятеля.

– Там еще женщина какая-то замешана. У Кирпичникова было ее фото, но оно исчезло. И вот что интересно: никто ничего об этой женщине не знает. Приятель после расспросов вспомнил, что Николай как-то сел к ней в такси.

– Она на такси ездит? – протянула Варя.

– Ну да. То есть Телегин ее видел в такси. Брюнетка, говорит, коротко стриженная, видная женщина.

– Исчерпывающее описание, – заметила она с улыбкой.

– Да. Опалин его и так и этак крутил: может, родинки какие у нее были? Шрамы? Но Телегин не настолько близко стоял, чтобы их разглядеть. Просто, говорит, видная баба, одета хорошо. Опалин больше часу с ним бился, и наконец тот вспомнил, что ему Николай сказал. Она, мол, живет в доме, где дамская парикмахерская, в витрине там головы, а на одной – парик из перьев. Опалин пробовал хотя бы район уточнить, чтобы эту парикмахерскую найти, но Телегин больше ничего сказать не смог.

– Этот убитый, Николай Кирпичников, он же столяр был? – спросила Варя, сделав себе бутерброд с ветчиной.

– Да.

– Зачем столяр понадобился хорошо одетой даме, которая ездит на такси? Я хочу сказать… он ведь не ее круга.

Басаргин с удивлением поглядел на жену.

– Варя, ты совсем как Опалин, – промолвил он полушутя-полусерьезно, качая головой. – Представь, когда мы вышли от Телегина, он то же самое сказал. Для чего Кирпичников ей понадобился? Я ему, конечно, ответил, что мало ли – влюбилась, например…

– Так влюбилась, что его из реки извлекли с перерезанным горлом? Так не бывает.

– Варя! Вот и он мне ответил примерно так же… Тебе в угрозыске надо работать, честное слово.

– Кстати, насчет работы. – Молодая женщина вздохнула. – Полине в шляпную мастерскую нужна модистка. Я подумала…

– И речи об этом быть не может, – отрезал Басаргин. Вся его веселость куда-то враз улетучилась.

– Если тебя выгонят из газеты, на что мы будем жить?

Она прикусила язык, но было уже поздно. Лицо писателя застыло.

– На что? Не знаю, Варя. Мебель продадим. В актеры пойду, в какой-нибудь театр бродячий, на окраинах играть буду.

– За мебель ничего не дадут – все комиссионки ею забиты, – ответила Варя рассудительно. – А в актеры тебя не пустят. Ты не член рабиса… – Так назывался профсоюз работников искусства. – Тебя даже на их бирже труда на учет не поставят. Почему я не могу работать у Полины?

– Потому что я не хочу, чтобы тебя оскорбляли эти нэпманские хамки, которые к ней ходят. Варя, эти деньги тебе дадутся ценой таких унижений, что ты меня проклянешь. Лучше уж ругай сейчас, что я тебя не пускаю.

– Ты из меня делаешь какое-то нежное растение, – сказала Варя обидчиво.

– Нет. Ты, Варя, не представляешь себе, чего мне стоит каждый день соприкасаться с этими людьми. Хамство невыносимо, а торжествующее хамство – вдвойне. – Он помрачнел и добавил: – А мне еще приходится сочинять, примеряясь к их… к их требованиям. Боже, ну почему я не какой-нибудь, черт возьми, стихоблуд, который гонит верстами рифмованную чушь про партию, комсомол и не знаю что еще… Как хорошо сейчас быть бездарностью, Варя! Никогда еще в русской литературе не было такого широкого поля для абсолютно бесталанных людей… И никогда еще они так не процветали, черт возьми!

Варя смотрела на него и думала, что эти речи она слышит каждый день, в разных вариациях. Максим зациклился на литературной теме, потому что она для него действительно очень важна, но есть же люди, которым еще труднее, и их проблемы – вовсе не скверные стихи в «Красном рабочем». Пережив революцию, Гражданскую войну и страшные годы военного коммунизма, она никак не могла избавиться от ощущения, что так убиваться из-за каких-то слов не то что глупо, но как-то… эгоистично. Должно быть, Максим Александрович почувствовал ее настрой – он поник, сгорбился и стал смотреть в окно.

– Я проживаю свою жизнь не так и не там, где следует, – сказал он устало. – И подумать только, что через сто лет настанет – если верить некоторым – всеобщее счастье, люди будут сидеть за кремовыми шторами в своих квартирах, а не давиться в коммуналках… И не будет им никакого дела до наших мучений. Интересно, какой тогда будет литература?

– Такой же ужасной, как сейчас, – не удержавшись, брякнула Варя. – Ты же сам говорил, что скверная литература может породить только такую же дрянь, как она сама. – Молодая женщина поднялась с места. – Пойду принесу еще чаю…

Она возилась на кухне с примусом, когда к ней с заискивающей физиономией подошел сосед Федор Петрович Пелевин, работник акционерного общества «Шерсть». Это был немолодой гражданин, который больше всего на свете любил обсуждать соседей и еще – судебные репортажи Беспалова в «Красном рабочем». Максим держал его за наушника и утверждал, что он обо всем доносит управдому, но Варя видела только старого человека, для которого сплетни остаются единственной доступной ему духовной пищей.

– Вы не так кладете щепки, дайте я вам покажу, как надо, – сказал он и действительно показал. – Это что ж, у Максима Александровича военный в гостях сейчас?

– Он не военный, а из угрозыска, – сказала Варя.

– Так, так. – Федор Петрович вздохнул. – Недурственно… Родственник, что же, его?

Работник акционерного общества обожал к месту и не к месту вставлять в речь словечки вроде «недурственно», «приятственно» и «беспременно». Было еще дивное слово «прельстительно», которое он, впрочем, берег для особых случаев и пускал в ход крайне редко.

– Нет, не родственник, – сказала Варя с некоторым удивлением. Для нее было очевидно, что трудно найти более непохожих людей, чем ее муж и сегодняшний гость. – Просто… – она замялась, – хороший знакомый.

Федор Петрович отчасти напоминал гриб – конечно, если бы грибу взбрела в голову фантазия сделаться человеком с непомерно крупной лысой головой и хилым тельцем. Но когда его бесцветные глазки испытующе скользнули по лицу Вари, она подумала, что муж все-таки прав и их сосед – гриб из породы ядовитых или, по меньшей мере, подозрительных.

– Интересные у Максима Александровича знакомые, – промолвил Пелевин с расстановкой, потирая подбородок. – Хорошую хоть ветчину принес?

Варя вытаращила глаза. Она не помнила, чтобы кому-то говорила о ветчине, равно как и о том, что их гость вообще что-то принес.

– От вас ветчиной пахнет, – тонко улыбнувшись, объявил старый плут.

– А сыром не пахнет? – с вызовом спросила Варя. Воспитание мешало ей вспылить и уж тем более – закатить скандал, но поставить на место соседа было все же необходимо.

– И сыр, значит, принес, – уважительно пробормотал себе под нос гриб, качая головой. – Хорошие друзья у вашего мужа. Я всегда говорил, что он не пропадет.

К счастью, в кухне появились соседки, и Федор Петрович отвлекся на них.

– Надоела эта фря, – сказала одна из соседок, когда Варя ушла. – Муж ейный ночами сидит, пишет чегой-то, а счетчик общий. Пожалуюсь опять на них управдому, пусть их приструнит. Неча лепестричество по ночам жечь. Баре!

– Я бы не стал жаловаться, – сказал Федор Петрович, деликатно кашлянув.

– А? Чё? – вскинулась соседка.

– Да у писателя нашего приятель в угрозыске завелся, а братец управдома был под судом.

– За что же? – заинтересовалась вторая соседка.

– Да так, мошенничество, ничего особенного. Его сразу же по амнистии выпустили, но… мало ли что, сами знаете.

Соседки ничего не знали, но насторожились.

– Да ладно, видела я этого из угрозыска, – хорохорилась первая соседка, чтобы не потерять лицо. – Мозгляк!

– Ну смотрите, я вас предупредил, – усмехнулся гриб. – МУУР – не та контора, с которой я стал бы ссориться. Беспременно!

Глава 15

Вечер в гостях

Опалин пробудился внезапно, словно его за ворот вытащили из сна. «Уснул… уснул? Но где я… И почему…»

«Нашел где спать, – буркнул внутренний голос. – А если бы тебя убили? И оружие забрали…»

Вмиг стряхнув с себя остатки сна, он стал судорожно ощупывать карманы и проверять, на месте ли его арсенал. Жизнь научила Ивана, что работнику угрозыска никогда нельзя пренебрегать средствами для защиты своей жизни, и даже огнестрельного оружия ему может оказаться недостаточно. Кроме «браунинга», Опалин носил с собой кастет, финский нож, а еще – крохотный револьверчик, стрелявший пулями мелкого калибра.

Все оказалось на месте, никто не покушался на его вещи, и Иван с облегчением перевел дух. Он наконец вспомнил, где находится: у Басаргина. Не то чтобы Опалин напросился в гости с задней мыслью, все получилось как-то само собой, но он был не прочь увидеть писателя в домашней обстановке, так сказать, без покровов. Дома человек чаще всего показывает свое истинное лицо – он дает себе волю и не стесняется условностями, которые в других местах вынуждают его держаться в рамках приличий. Но пока что Иван видел лишь отдельные детали домашней жизни Максима Александровича: причудливый письменный стол, статьи на стене, заморенную женщину лет 35 и книги. Много, много книг.

Опалин шевельнулся, но мягкое кресло не желало его отпускать, и он поймал себя на мысли, что вставать ему не очень-то и хочется. В углу, где он сидел, было довольно темно. Слева громоздились важные высокие шкафы, впереди громадой застыл рояль с наваленной на крышке всякой всячиной, а наверху этой горы сидела серая кошка и гипнотизировала Ивана мерцающими желтыми глазами.

– Кошка! – шепнул Опалин. – Иди сюда.

Она поглядела на него подозрительно, соскользнула со своего насеста и куда-то спряталась. Он встал, пригладил волосы и двинулся на свет, который шел из-за рояля. Там был накрыт стол, на скатерти стояли тарелки и чашки.

– А вот и вы! – воскликнул Басаргин. – Мы не стали вас будить. Варя мне не разрешила, человек, говорит, устал… Присаживайтесь, пожалуйста. Еду мы вам оставили, правда, не всю…

– Муж мне сказал, что вам приходится по ночам работать, – добавила Варя. – Давайте я налью вам чаю…

Он сел. Белая скатерть, красивые чашки, то, что за ним ухаживали, – все это сплеталось в дивное ощущение уюта, которое Иван в своей жизни испытывал крайне редко. В рояле что-то печально и протяжно прозвенело, словно мимо пробиралось привидение, когда-то привязанное к этому инструменту, и, не устояв перед искушением, нырнуло под крышку и нажало на одну из клавиш.

– Нет, я ночью не работал, – ответил Иван на слова хозяйки. – Я утром товарища из петли вытаскивал.

Басаргин, который провел с Опалиным полдня и отлично помнил, что тот даже не упоминал ни о чем подобном, уставился на него с изумлением.

– И что же… спасли? – спросил он.

– Какое спасли, – вяло отозвался Иван. – Он вторые сутки висел… окоченел уже. Это он начинал дознание по делу Колоскова…

Варя, отставив чашку, смотрела на говорящего с сочувствием.

– Вы дружили? – спросила она.

– Нет, друзьями мы не были, но знал я его хорошо. А сегодня мне пришлось держать его труп, пока… пока коллега веревку резал.

– Его убили? – спросил Басаргин.

– Похоже, что нет. Сам.

– Из-за чего же он… – начала Варя, но муж выразительно посмотрел на нее, покачал головой, и она умолкла.

– Семейные дела. Жена ушла, он напился, потом повесился. А мужик он был хороший и работник отличный, – сказал Опалин. – От трех бандитов отбился однажды и двух из них задержал… И вот так пропал. Из-за своей же бабы…

Как врач, хоть и бывший, Басаргин мог сказать много умного о том, сколько самоубийств совершается под воздействием паров спиртного и какую роль в этих самоубийствах играют самые близкие люди. Однако он был не только доктор, но и человек с большой буквы и понимал, что любые слова тут окажутся излишними.

– Ох, – встрепенулась Варя, – что ж вы ничего не едите? Может, вам кофе сварить? Или омлет сделать? Вы только скажите…

Она захлопотала, забросала Ивана словами. Он со смущением стал отказываться, беседа потекла по другому руслу, и никто за столом уже не упоминал о том, что произошло утром. «А она лучше, чем он, – мелькнуло в голове у Опалина, когда Варя удалилась за новой порцией заварки. – Да, лучше…» Он и сам не знал хорошенько, на чем основано его убеждение, но инстинктивно чувствовал, что прав. «Интересно, мог ли он убить Колоскова? Все-таки врач…»

В дверь просунулась кудрявая баба в пестром платьице, искательно улыбнулась и спросила, не найдется ли у гражданина Басаргина лишних спичек. Он дал ей коробок, который она вернула, оставив себе три спички.

– Нам лишнего не надоть, – умильно пела она, кося хитрым глазом в сторону зеленых петлиц опасного сопляка, сидящего за столом.

Когда она ушла, Басаргин спохватился, что свет, который Варя притушила, чтобы не тревожить спящего Ивана, горит еле-еле, и повернул выключатель. Стало так светло, что Опалин разглядел рисунок на дальней ширме – кувшинки – и увидел, что кошка забралась на самый высокий шкаф, с которого гордо взирала на всех, как Наполеон в изгнании.

– Ваня, вы где-то учитесь? – спросил Басаргин.

– Нет, – коротко ответил Опалин. – Зачем?

– Мне кажется, – заговорил писатель, тщательно подбирая слова, – что у вас есть определенные способности, а их следует развивать образованием.

– Образование – это хорошо, когда времени много, – тотчас поставил его на место Опалин, – а мне работать надо. Какой-нибудь Колосков сам себя не найдет.

Басаргин нахмурился.

– Знаете, Ваня, мне кажется, вам надо кое-что знать, – решился он. – У нас в редакции считают: он удрал, когда понял, что Склянскому конец. И еще ходят слухи, что он присвоил казенные деньги.

– Слухи к делу не пришьешь, – ответил Опалин, и по выражению его лица писатель понял, что услышанное вовсе не являлось для Ивана новостью. – Сколько украл, как именно украл, куда сбежал – вот в чем дело. Факты, понимаете? Опять же, если украл сто рублей – это одно, а если 55 тысяч…

Басаргин вертел в руках спичечный коробок и при этих словах собеседника чуть не уронил его.

– 55 тысяч? – Он вытаращил глаза. – Вы шутите, я надеюсь?

У Опалина была только ничтожная доля секунды, чтобы принять решение, и он его принял.

– Да я так сказал, к слову, – усмехнулся он. – А что? В редакции о других суммах говорят?

– Он рекламой занимался, – ответил Басаргин, подумав, – и… что-то там было мутное. Какую-то часть денег он, наверное, клал себе в карман. Но 55 тысяч… Это, простите, слишком грандиозная сумма. Такую растрату скрыть невозможно, а Алексей Константинович – человек умный. Он бы не стал рисковать. – Опалин молчал, и писатель стал развивать свою мысль: – Понимаете, Колосков из тех людей, которые действуют наверняка. У него… у него расчет идет впереди жадности, понимаете? – Опалин, услышав столь книжную фразу, поднял брови, но ничего не сказал. – Да, он бы украл, но только если бы совершенно точно знал, что ему ничего за это не будет.

– Ну, так он водился со Склянским, – неприятным голосом напомнил Иван. – Может, считал, что тот всегда его выручит? Как вы думаете, доктор?

Басаргин поглядел на него, морщась. «Какой я доктор… Такой же, как ты сыщик», – неприязненно помыслил он.

– Если Колосков действительно обокрал газету, – нервно проговорил писатель, – нам могут перестать платить. Это… это уже черт знает что, простите.

Вернулась Варя, и муж, не удержавшись, пересказал ей то, что услышал от Опалина.

– Конечно, совершил растрату и сбежал за границу, – уверенно заявила жена.

– С советскими рублями?

– Он золото на них купил, ценности какие-нибудь. То, что с собой можно унести.

– И бросил здесь семью? – спросил Опалин.

– А почему нет? С семьей сложно бегать через границу. Одному легче.

Что ж, накупил золота и каких-нибудь бриллиантов на 55 тысяч рублей… Возможно ли такое? Возможно. И не потому ли он бросил чемоданы в квартире, что границу лучше переходить налегке?

Где жена кассира Измайлова видела человека, похожего на Колоскова? В Ленинграде. А Ленинград – где? Правильно: оттуда до границы СССР всего 30 верст. Мог ли Колосков поехать из Москвы в Ленинград, рассчитывая там нелегально перейти границу? Конечно, мог. Еще как мог…

У Опалина заныло под ложечкой. Если имелись веские основания считать, что гражданин Колосков Алексей Константинович, 1886 года рождения, удрал из СССР, то Московский угрозыск больше не должен заниматься его поисками, и дело следовало передать ГПУ. Тем более при наличии сведений о крупной растрате, совершенной беглецом.

«Э, нет, – одернул себя Иван. – Сначала надо установить, действительно ли он удрал. Любовница – Ванда, которая прежде была Люськой, – уж точно должна знать. Тем более если он обещал ей что-то серьезное, а сам скрылся, у нее нет причин его покрывать. Скверно, что сегодня все так сложилось и я к ней не успел. Сначала с Колосковыми говорил, потом пытался опросить их соседей – без толку, потом ездил на Мещанскую. Ничего, тогда завтра… Завтра уж я точно наведаюсь в Дегтярный переулок и посмотрю, что она из себя представ- ляет».

– Пейте чай, пока он не остыл, – сказала Варя, обращаясь к мужчинам.

Опалин допил чай и, поглядев на часы, решил, что пора возвращаться к себе. Басаргин предупредил его, чтобы он был осторожен – в их районе много хулиганов. Но Иван сказал, что никого не боится, забрал свою фуражку, попрощался с хозяевами и ушел.

Глава 16

Угроза

Агент угрозыска Карп Петрович Логинов, которого коллеги звали просто Петровичем, навострив уши, слушал, как Опалин ругается по телефону. Закончив разговор, Иван так треснул трубкой по аппарату, что она подпрыгнула, а сам телефон протестующе звякнул.

– Ты чего лаешься-то? – спросил Петрович, сворачивая самокрутку. – Имущество вон крушишь казенное…

– Да обнаглели они совсем, – с возмущением ответил Опалин. (Вместо «обнаглели» он, впрочем, использовал куда более энергичное слово.)

– Кто обнаглел?

– Да эти, в морге 2-го МГУ… Мне нужен акт вскрытия Кирпичникова, чтобы к делу его приобщить, а вскрытие до сих пор не сделали. Сколько они его держать будут – пока он совсем не сгниет?

– Зря ты на них наорал, – заметил Петрович. – Теперь они твой труп передадут какому-нибудь Бергману, и привет. Сам рад не будешь.

Он и сам не заметил, как скаламбурил по поводу трупа, а взвинченный Опалин и вовсе не обратил никакого внимания на выражение коллеги.

– Почему это?

– Потому что Бергман – с норовом, – ответил Петрович, хлопая по карманам в поисках спичек. – У-у, это гусь. Один раз с ним столкнешься, сам увидишь…

– Мне надо свидетеля допросить, – вспомнил Опалин и стал надевать фуражку, но тут телефон зазвонил, и Петрович, положив самокрутку, взял трубку.

– Агент Логинов у аппарата… Здесь. Передам. Ваня, – крикнул он Опалину, который уже шагнул к двери, – тебя жаждут видеть какая-то Колоскова Мария и ее брат. Пустить их?

Опалин остановился:

– Колоскова?

– Ну да.

– Хорошо. Пусть заходят.

– Это родня того пропавшего? – деловито спросил Логинов, вешая трубку.

– Да. Дети его.

Петрович поднялся с места:

– Садись за мой стол. Удобнее будет разговаривать.

Опалин не привык, чтобы ему оказывали услуги, о которых он не просил, и немного растерялся:

– А ты?

– Пойду покурю.

Возражать было глупо: стол Ивана в закутке был, прямо скажем, не слишком рассчитан на доверительные беседы. Опалин прошел на место Петровича, сел и сразу же ощутил себя значительной персоной. Стол Логинова был царских еще времен и, наверное, мог бы рассказать немало интересного, обладай он даром речи. Он излучал ауру солидности и так крепко стоял на своих ножках, что при одном взгляде на него становилось ясно – именно тут находится центр вселенной, а если даже и нет, тем хуже для него. Опалин потрогал столешницу красного дерева и почувствовал, как вырос в своих собственных глазах.

«Пришла и брата привела… Интересно, что у них есть?»

Через минуту Маша нарисовалась на пороге, ведя за собой вихрастого подростка, чье лицо выражало сложную смесь протеста и покорности. Что касается самой Маши, то Опалин сразу же заметил – девушка нервничает.

– Здрасте… Вот, это он у нас был, – сказала Маша, поворачиваясь к брату и кивая на Опалина, который при ее появлении поднялся из-за стола. – Агент Опалин папу ищет… Это Шура, мой брат, – добавила она, спохватившись, что не представила своего спутника. – Мы к вам пришли… он не очень хотел, но я подумала, что вы, наверное, захотите его расспросить… Вот.

Она поглядела на Опалина, отчего-то покраснела, завела за ухо прядь волос и принялась копаться в сумочке. Иван раздобыл два стула и поставил их возле стола Логинова, а сам вернулся на место. Маша протянула ему сложенный лист бумаги.

– Это Шура нашел… Я подумала, что вы… что вам надо это увидеть…

Она сделалась необычайно серьезной, в глазах застыло трагическое выражение, и Опалин сразу же понял, что листок не заключает в себе ничего хорошего. Развернув его, Иван увидел выведенную корявыми печатными буквами фразу:

Ты здохнеш в муках


Больше на листке ничего не было.

– Так, – молвил Иван, почесав шею. – Ну… садитесь и рассказывайте, где вы это нашли.

– У папы в портфеле лежало, – сказал Шура ломким юношеским голосом.

– Стоп, – насторожился Опалин. – В каком портфеле?

– С которым он на работу ходил.

– А ты?

Подросток потупился:

– Я на мороженое деньги взять хотел. Ну и… увидел вот это.

– Когда это было?

– Мы только с юга вернулись. Ну, несколько дней назад. Точно не помню.

– Листок был в конверте?

– Не было там никакого конверта. Я все осмотрел.

– Просто листок с угрозой?

– Да.

Опалин отлично помнил: когда он лично осматривал портфель Колоскова, никаких листков с угрозами там не было. Сказать, что это обстоятельство его смущало, – значит ничего не сказать, но он решил прояснить все до конца:

– Значит, ты нашел листок и стал искать конверт. Конверта не нашел. Дальше что?

– Ну… Я забрал письмо.

– Зачем? – безжалостно спросил Опалин, прожигая собеседника взором насквозь.

– Не хотел, чтобы мама видела. Я знал, что она будет разбирать портфель. Увидит – совсем с ума сойдет. Она и так еле держалась…

На языке закона действия Шуры квалифицировались как сокрытие важных улик, но Опалин решил пока не углубляться в юридические дебри.

– В общем, ты забрал листок. Дальше что?

– Стал думать. Вы Шерлок Холмса читали?