– Почему именно любовник домработницы? – спросил Юра.
- Но ты… - немного запутался Альхейм, - ты-то не торопишься отдать свою жизнь, верно? Ведешь себя так, чтобы соответствовать этой самой природе?
– Посторонний человек на кухне, чье присутствие не кажется странным. Она возле плиты хлопотала, а он небось еще и говорил, как по ней соскучился, прямо жить без нее не может. Пока Кошиц бегала туда-сюда, отравил еду.
– Ну она могла и дворника впустить, – протянул Яша. – И он тоже мог придумать какой-нибудь разговор для отвода глаз. Или нянька Варвара Резникова могла прийти в кухню и тоже чем-нибудь отвлечь.
- Я не тороплюсь, но и не прячусь. А зачем торопиться? Все будет решено и без нас.
– Именно поэтому я и распорядился задержать и ее, и дворника, – хмыкнул Опалин. – Хотя при обыске ничего подозрительного в их вещах не нашли… Ладно, перерыв полчаса. Сгоняйте в столовую, а потом… потом посмотрим.
– А ты разве не хочешь есть? – спросил Петрович.
- Ясно, ясно, - закивал Альхейм. - Значит, ты волшебник и колдун.
– Нет, – коротко ответил Опалин, – что-то не хочется.
- Много дураков так считает.
Отчасти последовав его примеру, Яша не стал спускаться в столовую, а направился в свой кабинет, где сделал несколько звонков. Выслушав последнее сообщение, он с сияющим лицом поспешил к Опалину.
– Иван Григорьевич! Кажется, нашлась – ну, та, которую убили в парке Горького! Левашова Софья Дмитриевна, 1916 года рождения, студентка… Платье совпадает, и она вроде бы собиралась пойти в парк в тот день…
- Потаенник. Да еще и колдун. И как же это ваш Ларрель Освободитель не уберегся?!
– Что у нее с прошлым? – быстро спросил Опалин. – Арестовывалась за что?
– Сведений об этом нет, – ответил Яша. – Заявление о пропаже подала ее мать Елена Константиновна Смирнова, которая живет на Трифоновской улице.
- Да не надо беречься, Альхейм! Уберечься вообще невозможно, про то толкую. Ни доспехи, ни оружие не спасут, если ты встанешь против этого мира. А пока ты с ним, ничего тебе не сделается. Но рано или поздно мир устает от нас. Ему надо обновляться. Ларрель был совсем молод, когда погиб, тридцать лет и три года ему было. Но деяния его утомили мир. Он получил одно предупреждение, другое…
– Трифоновская улица – это возле Ржевского вокзала
[7], – заметил Петрович. – Далековато от парка Горького.
- Что же это были за предупреждения?
– Не говоря уже о том, что там под боком парк Бубнова
[8], – хмыкнул Опалин. – Не проще ли было отправиться туда? Конечно, любой гражданин имеет право гулять по парку Горького независимо от места жительства, но все же… Когда мать подала заявление?
– Сегодня.
- Поражения в войне, которую он почти выиграл. Его воинам не было преград, они сжигали город за городом. Полчища смертоносцев разбивались о его армию, как волны о камень. Но вот…
– Почему не раньше? – Иван нахмурился. – Ладно, это мы выясним. Диктуй адрес матери. И почему у матери с дочерью фамилии разные?
– Я не знаю, – ответил Яша с несчастным видом.
- Что-то не верится, - прервал его гвардеец. - Старик, ты хоть раз видел армию на марше? Восьмилапых никогда не смогут остановить люди.
Опалин записал адрес на каком-то обрывке бумаги и велел подчиненному сходить в столовую и как следует подкрепиться.
- Я не старик, а старец, - опять поправил его Мирра. - Старикам много лет, а я уж и не помню, сколько. Вот такая разница. Войско Ларреля Освободителя состояло из обычных воинов. Самых обычных. Но вел его Ларрель! - старец поднял вверх посох и на миг остановился. - Ларрель! Тот, кто понял: нельзя победить внешней силой. Он искал силу в природе вещей, и нашел ее. К сожалению, Ларрель слишком увлекся своими победами. Ему стало казаться, что следует побеждать всегда. В результате он потерял все, что приобрел. Понимаешь?
– Тебя это тоже касается, – добавил Иван, обращаясь к Петровичу.
- Нет, - устало покачал головой Альхейм. - Думаю, что вся эта премудрость потаенников не для меня. Я горожанин, а теперь и вовсе никто.
– Я в парке поел, – сдержанно ответил Петрович. Он не любил столовые, которые советская власть насаждала, чтобы избавить женщин от того, что считалось домашним рабством. Ясли и детские сады должны были снять с женских плеч заботу о маленьких детях, а столовые – избавить от необходимости тратить время на готовку еды. Но жена Петровича стряпала так, что пальчики оближешь, энергично презирала любую пищу, приготовленную не своими руками, и ее отношение отчасти передалось и мужу.
– Ты с Бергманом говорил? – добавил Петрович. – По поводу вскрытия. Или у него до сих пор руки не дошли?
- Как это - никто? - захихикал Мирра. - Ты это брось, парень! Ты теперь мой слуга. Изволь этим гордиться.
Опалин снял трубку аппарата. Разговор получился довольно длинным, с упоминанием разных медицинских тонкостей, с одной стороны, и обстоятельными вопросами – с другой.
Альхейм ничего не ответил, только выругался про себя. Старик нагло шествовал по полному голодных насекомых лесу, и гвардейцу просто хотелось, чтобы случилась беда. Пусть даже с ним! Зато умирая, он сможет сказать Мирре: ты просто полоумный старикашка!
– Возраст совпадает, – буркнул Иван наконец, повесив трубку. – Жертва жила половой жизнью, но на проститутку не похожа. Кроме того, вскрытие показало беременность – второй месяц.
– То есть жертва о ней знала и могла обрадовать этой вестью отца ребенка, – заметил Петрович. – А у него жена, или он просто не желает никакой ответственности. Ларчик-то просто открывается, похоже. За самыми жестокими преступлениями чаще всего стоят страх и малодушие. Впрочем, кого я учу…
Но ничего не происходило.
Когда Яша и Юра вернулись из столовой, Опалин напомнил им, что на сегодня у них еще запланированы занятия в тире, а сам отправился на Трифоновскую улицу. Он чувствовал, что ему предстоит нелегкий разговор.
- Уже оказавшись осажденным в своей последней твердыни, глядя со стен на своих же сородичей, гибнущих внизу по воле восьмилапых хозяев, Ларрель понял, что ошибся. И тогда он возблагодарил мир за это понимание. Говорят, что с неба спустилась огненная колесница и унесла его. Говорят, что он приказал открыть ворота и сам вышел к врагам, чтобы не убивать людей. Говорят, что Ларрель бросился в пропасть. Говорят, что он с мечом бросился на неприятеля и сражался три дня один, убив тысячи, но был убит стрелой в пятку. Отчего именно в пятку?.. Какой только чуши не говорят, Альхейм. А я просто считаю Ларреля своим учителем. Он показал, что бывает, когда ты ладишь с миром, и что получается, когда ты в ссоре с ним.
Глава 11. Спичечная коробка
- Все равно не верю в его победоносные походы, - буркнул Альхейм.
- Ты ведь убил паука? - удивился Мирра. - Кому верить, как не тебе? Представь, что человеческое войско все состоит из воинов, которые могут убить паука. И делают это раз за разом, раз за разом… - старец захихикал.
Несмотря на то, что принятыми за последние три года мерами в ряде крупных промышленных центров достигнуто некоторое улучшение жилищного положения рабочих, состояние жилищного дела на всей территории СССР продолжает оставаться тяжелым.
«О жилищной политике», 1928 г.
- Очень глупо, - насупился гвардеец. - Я предал друга, и только поэтому смог убить его. Я солгал.
По долгу службы Опалин побывал во многих коммуналках, но та, в которой жила Елена Смирнова, с первого же взгляда производила удручающее впечатление. Она была грязна, обшарпана до крайней степени и вдобавок пропитана запахами дешевого алкоголя, грязных пеленок и адовой безнадежности. Звонок не работал, и пришлось как следует постучать, чтобы входную дверь отворили. Из трех человек, которые попались Опалину в коридоре, один носил тюремные наколки, а еще один, юнец с бегающими глазками, смахивал на мелкого воришку. Узнав, что гость явился из угрозыска, оба моментально скрылись в своих комнатах. Женщина с изможденным лицом, открывшая Опалину дверь, указала ему комнату Елены Смирновой.
- Прекрасно! - восхитился Мирра. - Вот и воины Ларреля лгали, он научил их. Например, они поддавались Гневу, позволяли ему проникнуть в свою душу, падали ниц. Но при этом продолжали стрелять! Смертоносцы никак не могли взять в толк: как такое возможно? И посылали все более сильный Гнев. А потом в панике бежали, потому что их Гнев возвращался к ним.
– Тут Ленка, тут она! Муж ейный не вернулся ишшо, но он позже бывает. А что она натворила-то?
- Чушь.
– Ну а вы как думаете? – вопросом на вопрос ответил Опалин. Ему было интересно, какую реакцию вызовут его слова.
- А ты пробовал? - гвардеец промолчал. - Вот видишь! Если когда0нибудь паук ударит тебя своим Гневом, попробуй не бороться с ним, а впустить и выпустить. Пусть пройдет тебя насквозь. Ведь там, в тебе, нет ничего, что бы мог повредить этот Гнев, там пустота. Это ложь, но если в нее поверить, она станет правдой…
– Ну не знаю я, не знаю, – оживилась соседка. – Или вы насчет дочки ейной пришли, Соньки?
- Я устал, - пожаловался Альхейм. - Устал тебя слушать. Я не понимаю.
– А вы хорошо ее знаете?
- Тогда скажу коротко: я не потаенник. Я просто пытаюсь учить их. Помогаю им, и все другие старцы - тоже. Ведь однажды людям придется снова управлять этим миром, самим, без жуков и пауков. Важно, чтобы хоть кто-то знал, как это делается. Правда, миром можно управлять прямо сейчас… - задумался Мирра. - Но им разве объяснишь? Пьяницы и бездельники. Живут сытно, безопасно, если бы не мы - уже и связь бы потеряли друг с другом. Надо, пожалуй, втравить их в новую войну.
– Ну, хорошо не хорошо, но соседи ж были, пока она к своему хахалю не сбежала. Гордячка! – со смаком проговорила соседка. – Как учиться стала, все ей не то и все не так. Ну молодежь, – она сделала ударение на первом слоге, – нынче вся такая, что не разберешь…
- Зачем? - сквозь зубы поинтересовался Альхем, боком обходя вдруг выползшего за спиной старца жука на длинных тонких лапах.
Опалин был не прочь и дальше пообщаться со словоохотливой соседкой, но они стояли уже у двери Смирновой. Он собирался постучать, но дверь распахнулась, когда он только занес руку.
- Чтобы знали, зачем жить. Но об этом ты пока не думай, ни к чему…
– Уполномоченный Опалин, московский уголовный розыск. Я по поводу вашего заявления о пропаже дочери, Софьи Левашовой.
Время летело быстро. К болтовне старика Альхейм постепенно научился н прислушиваться, а вскоре заметил, что опять видит сны наяву. Гвардеец и старик идут через лес, на них никто не нападает. Чудный сон!
– Вы ее нашли? – вырвалось у женщины, стоявшей на пороге. – Что с ней?
В первых сумерках они вышли к тем самым Холмам. Прикинув пройденное расстояние, Альхейм определил его приблизительно в половину дневного перехода. Очень неплохо, учитывая, что они шли по лесу. Но ни разу путникам не пришлось огибать даже озеро! Куда же они все подевались? Самое удивительное, что гвардеец не так уж и устал.
– Вы Елена Смирнова, мать Софьи?
Что до странного старика, то его свежести, Альхейм не удивлялся совершенно. Он уселся на склоне большого холма и задумчиво уставился прямо на красное, заходящее солнце.
– Да, я мать, мать! – с истерическим надрывом вскрикнула женщина. Она была худая, со светло-русыми волосами и мелкими, правильными чертами лица; длинная шея, должно быть, в молодости казалась гораздо красивее, а сейчас уже не производила прежнего впечатления. – Говорила ей – сто раз говорила – ничего хорошего из этого не выйдет! Поматросит он тебя и бросит…
- Не устал нести мешок?
– Простите, он – кто именно? – спросил Опалин и шагнул в комнату, вынудив таким образом собеседницу отодвинуться. Дверь за собой он тщательно прикрыл, не сомневаясь, впрочем, что если соседка захочет подслушать, то наверняка не станет стесняться.
- Нет. Кстати, что в нем?
– Ну Евгений его зовут, Евгений Богдановский, – с некоторым раздражением ответила Смирнова. – Познакомились они в автобусе, и он ей всю голову задурил. Надо получать высшее образование, надо то, надо се… Какое образование, вон на заводе нашем работницы нужны и зарабатывают неплохо. Но Сонька упорная, поступила в этот… пединститут имени Бубнова…
Опалин осмотрелся. Сомнений больше не оставалось – он попал в спичечный коробок, кем-то когда-то превращенный в человеческое жилище. В комнате не было и 16 аршин, положенных по закону на человека, но судя по тому, что в эти аршины были втиснуты аж целых три кровати, тут обитали как минимум трое.
- Еда. Я не люблю охотиться. Еще одеяла, и книги.
– Книжки она читать стала! – выдала Елена таким тоном, словно ей лично нанесли тяжкое оскорбление. – Сцены мне делать! Вы, говорит, отребье, и все соседи – отребье, видеть вас не могу… Ну, среди соседей разные бывают, вон Николай Иваныч отсидел, но человек же хороший, просто оговорили его…
- Книги?
– А за что отсидел-то?
- Я рассказываю людям много историй, так нужно. Но удержать их все в голове довольно трудно, тем более что мне эти истории совершенно неинтересны. Но потаенники нуждаются в заботе.
– Да за кражу. Три года дали…
Опалин знал, что за кражу – то есть тайное похищение имущества – в Советском Союзе три года не дают и что хорошему человеку Николаю Иванычу могли влепить такой срок только за грабеж – похищение открытое и сопряженное как минимум с угрозой обладателю имущества, причем совершенное не в первый раз. Но в его намерения не входило просвещать мать жертвы по поводу тонкостей уголовного законодательства.
Альхейм даже не очень-то поверил Мирре, но когда забрался в мешок, то и в самом деле обнаружил там три толстые, очень тяжелые книги. Железные оклады были закрыты на крохотные замочки. Неужели у потаенников есть такие мастера?!
– Я прошу вас описать подробно, что случилось перед исчезновением вашей дочери, – сказал Опалин. – Прежде всего, Софья с вами живет?
Гвардеец, оглядываясь то на муравьев, которых в этих местах оказалось великое множество, то на стрекоз, набрал хворосту и развел костер. Мирра сидел не двигаясь, и только когда ужин был готов, подсел к костру. Ел старик немного и, к большому облегчению гвардейца, молчал.
– Да не живет уже, – ответила Елена Смирнова, шмыгая носом. – Сбежала к Женечке своему. У него на Гоголевском бульваре комната…
– Отдельная?
- Если ты не против, я буду дежурить первым, - предложил Альхейм, когда они поели и передавали друг другу бурдюк с водой. - Я неважно спал на Аруне, а у стариков, и даже у старцев, манера рано просыпаться.
– Нет, он там с теткой, а тетка, бесстыдница, на шестом десятке себе жениха нашла. Ну и съехала к нему, – с отвращением промолвила Елена. – Есть же такие, которые могут…
Она наконец села, сложив на коленях красные натруженные руки. Опалин пристроился на краешке кровати.
- Дежурь, если хочешь, - пожал плечами Мирра и достал из мешка одеяла. - Ночные бдения полезны для души. Вот только ни к чему это все, пойми… Неужели я зря сегодня сказал тебе столько слов? Ложись и спи.
– Когда вы в последний раз видели свою дочь?
- Может быть, и костер на ночь разводить необязательно? - поинтересовался Альхейм.
– Когда? Да шестого числа, наверное. Она приехала кое-какие вещи забрать. Сказала, что женит его на себе и не будет больше сидеть у нас на шее. А я ей – смотри не промахнись. Тереться-то под воротами все горазды, а как жениться, так в кусты. Позавчера прихожу с работы, Степан – это муж мой – говорит, что Женька звонил, спрашивал, не вернулась ли к нам Сонька. Вчера опять звонил, на этот раз я с ним разговаривала. У него вечером был какой-то литературный кружок – умеют же люди дурью маяться! – они с Сонькой договорились потом в парке Горького встретиться, у них там свое место любимое. Ну он пришел, а ее нет. Вернулся домой, а она неизвестно где. И все нет ее и нет. А сегодня я подумала – да чего я жду? Милиция на что? Пусть ищет Соньку, может, она под машину попала или что еще. Николай Иваныч меня отговаривал, ох как отговаривал, – прибавила Елена, качая головой. – Но я не стала его слушать. Где она, что с ней?
– У Сони есть отец? – спросил Опалин.
- Не обязательно. Но нам хотелось развести костер, и мы его развели. Если бы мы шли против своих желаний, то миру могло бы это не понравиться.
– Был, – неприязненно ответила Елена, кривя тонкие губы. – Убили его на империалистической войне, как раз когда наши Львов взяли. Сейчас-то у меня другой муж, Степан.
- А вот если мне хочется дежурить?
– И ребенок? – рискнул предположить Опалин, глядя на детскую кровать.
- Дежурь, я же только что сказал. А мне не хочется.
– Ну так. Костя, сынок. Балбес ужасный, целыми днями в кинотеатре пропадает, фильмы смотрит. Его там уже все билетерши знают. Он под креслами прячется, чтобы один и тот же фильм целый день смотреть, а они его гоняют.
Гвардеец в раздражении схватил одеяло и завернулся в него с головой. Пусть приходят скорпионы, сороконожки, хоть старая самка пусть прибежит из леса, думал он. Я все равно не встану. Раз миру так надо, ну так и пусть будет что будет. Хотя лучше бы они сожрали этого противного старика.
Опалин поглядел на убогую обстановку, вспомнил физиономии, попавшиеся ему в коридоре, и подумал, что отсюда можно было бежать либо в страну фильмов, как Костя, либо просто бросить все и перебраться к любовнику, как сделала Соня. Младшее поколение уже понимало, что так жить нельзя; старшее, судя по всему, притерпелось настолько, что любой бунт против привычного для них уклада глубоко их возмущал.
Однако куда же тогда идти? Вернуться к Аруне? Альхейм сомневался, что отношение там к нему успело перемениться. Да и не дойти до острова через лес одному, без волшебника. Значит, жизнь Мирры - его жизнь. Гвардеец сел, посмотрел на мирно спящего старика.
– Если вы утверждаете, что последний раз видели дочь 6-го числа, как так получается, что вы в своем заявлении точно описали одежду, в которой она была в парке Горького 11 июля? – будничным тоном спросил он.
- Все так странно, - сказал он.
Елена поглядела на него с удивлением.
Мирра не ответил. Альхейм отпил еще немного воды и стал рассматривать глаза паука Чернолапа. Что он пытается высмотреть на земле? Наверное, противных порядку вещей мироздания. Гвардеец попытался вспомнить, чем жил всего несколько дней назад, у него ничего не вышло. Слишком многое он потерял.
– Ну так мне Женька сказал, что платья дома нет. У нее только одно платье было, с маками. Значит, она его и надела.
Не осталось ни стремлений, ни желаний, ни чести, ни совести. Погиб Повелитель, с ним родина, а с родиной семья. Вместо всего этого теперь имеется полоумный старик Мирра, который ведет его в горы. Зачем?
- Ты говорил, что мы зайдем еще к какому-то человеку.
Ну вот и объяснение, собственно.
- Завтра.
– Вам известен точный адрес Евгения Богдановского? – осведомился Опалин.
– Нет. Сонька его не дала, может, боялась, что я скандалить буду. Только раз упомянула, что он на Гоголевском бульваре живет… А телефон у меня есть.
– Давайте телефон.
Он осмотрелся в поисках стола, но его не было, и пришлось придвинуть поближе свободный стул с деревянным сиденьем. На спинке его висели чьи-то подтяжки и драные кальсоны. Достав чистый лист бумаги и ручку, Опалин начал заполнять протокол.
Глава восьмая
– Можно взглянуть на ваши документы?
Дверь неожиданно распахнулась, и на пороге возник мужчина средних лет с тяжелой нижней челюстью. Почти весь он состоял из прямых линий – прямые плечи, почти квадратное лицо, фигура без ярко выраженной талии. Выражение глаз Опалину не понравилось – нет ничего хуже, чем заиметь такого типа себе врагом.
Открыв глаза, Альхейм не смог вспомнить, как именно и когда заснул. Сидел у костра, укутав ноги в одеяло, все было спокойно… Потом разулся, еще отхлебнул из бурдюка, смотрел в огонь Наконец проснулся - а солнце уже высоко. Старец жарил каких-то маленьких, не больше ладони, личинок, бросив их прямо на угли.
– Степа, это товарищ из угрозыска, насчет Соньки, – поспешно проговорила Елена, поднимаясь со стула навстречу вновь прибывшему. – Мой муж, я вам о нем говорила…
- Это личинки черных клаймеров, - сказал Мирра, не оборачиваясь. - Пробовал когда-нибудь?
– Мне нужно записать ваши данные в протокол, – сказал Опалин. И Степе: – Добрый вечер.
- И в голову не приходило их жрать, - признался Альхейм. - Маленькие, твердые, как ракушки… Как ты их нашел вообще?
Несколько мгновений тот буравил его и свою жену недоверчивым взглядом. «Черт возьми, – сообразил Опалин, – да он ревнует… И еще как! Любопытная, однако, семейка…»
- Да вот с утра встал побродить, ноги старые размять, а неподалеку могильщики копались, искали что-то. Смотрю - блестят! А они вкусные, главное, чтобы панцири полопались.
– Я так смотрю, вечер не слишком добрый, раз вы здесь, – буркнул Степа, наклоняя свою крупную голову. – Что с Сонькой-то стряслось?
- Сгорят, - предположил гвардеец, подсаживаясь к костру.
– Боюсь, ничего хорошего.
Вокруг бродили насекомые. Вернулись муравьи, сновали деловито к лесу, волокли оттуда зеленые побеги, ветви, даже стволы, и уходили обратно за холм. Где-то неподалеку должен быть их город. Дымить здесь - не самая лучшая идея. На вершине соседнего холма застыл блестящей черной статуей степной скорпион, будто искупался и обсыхает. На муравьев нападать, конечно же, не решается, выбирает кого-нибудь попокладистее. Чем плохи два человека без оружия?
Елена тихо ахнула и поднесла руки ко рту.
В костре раздался громкий треск, Альхейм даже отшатнулся.
– Она жива? Что ж вы сразу не сказали? Она жива? – Опалин покачал головой. – Нет, нет, нет! Боже мой…
- Ага! - обрадовался Мирра и палочкой быстро выкатил одну из личинок. Потом поднял плоский камень, лежавший под ногами. - Все не обзаведусь хорошим ножом. Потерял свой, недавно…
Она бросилась к мужу, прижалась к нему, и он стал неловко гладить ее по плечам.
- Держи! - гвардеец выудил из левого сапога широкий клинок толщиной в две ладони. - Эти потаенники даже обыскать как следует не умеют.
– Он ее убил, он убил ее! – выкрикнула Елена сквозь слезы.
- А я тебе про что говорил? - закивал старец, ковыряя панцирь. - Бездельники и пьяницы. Живут себе и ждут, когда их пауки отыщут. А тут и сказочке конец, верно?
– Кто?
- Верно, - кивнул Альхейм.
– Да Женька же! Если бы это просто был несчастный случай… разве ж угрозыск бы занимался… Ее убили, да? Он убил?
Ему нравилось утро, нравился старик. Вот еще бы ушел куда-нибудь этот скорпион… Личинки, оказывается, от тепла выделили жидкость, в которой сами же и сварились внутри панциря-ракушки. Теперь жидкость вылилась, и Мирра на кончике ножа протянул гвардейцу розовато-серый комок. Тот задумался было, но в костре опять громко треснуло, тут же еще раз.
– Мы ищем кто, – ответил Опалин. – У вашей дочери были на теле какие-то особые приметы? Шрамы, родинки?
– Родинка, большая, вот тут, с горошину величиной, – Елена стала показывать на себе, тыча пальцем куда-то в район ребер сбоку, и снова зарыдала. Опалин молчал. Теперь он был совершенно уверен, что они не ошиблись и что убитая в парке девушка действительно являлась Софьей Левашовой – о родинке ему сообщил доктор Бергман во время телефонного разговора.
- Быстрее! - приказал Мирра, жадно облизываясь.
– Лена, Леночка, золотая моя, – бормотал Степан, – ты не плачь, что уж тут теперь… Слезами горю не поможешь…
Альхейм достал второй нож, принял горячее мясо. Оно оказалось и в самом деле вкусным, а у старца нашлась и соль, и еще какие-то приправы. Наевшись, оба просто сидели возле гаснущих углей.
Опалин объяснил, что Елене Смирновой придется официально опознать тело, и вернулся к протоколу. Плача, хозяйка комнаты подала ему свой паспорт, и он переписал нужные данные, в которых, впрочем, не было ничего особенного. Затем Опалин на всякий случай стал допрашивать Степана, а Елена, спохватившись, пошла на кухню готовить ужин.
– Я вас очень прошу сопровождать жену на опознание, – сказал Опалин Степану, глядя ему в глаза. – Тело изуродовано, и Елене Константиновне придется нелегко.
- Ну, пора, - скомандовал наконец Мирра.
– Да кто ж мог… – сдавленно начал Степан и умолк.
– Скажите, вы знали Евгения Богдановского?
- Сколько ты так ходишь? - спросил Альхейм. - Без оружия, один?
– Видел, – хмуро ответил собеседник. – Чистый, гладкий, сытый сукин сын.
– Это после одной встречи у вас сложилось такое впечатление? – доброжелательно осведомился Опалин.
- Половину жизни, - объяснил старец. - А половину дураком был, вроде тебя.
– Мне хватило, – не без вызова ответил Степан. – Да по нему сразу видно, что он за птица. Бабы от него без ума. – Он тяжело вздохнул. – Зря Сонька с ним связалась. Мы с матерью, может, не сахар, но с этим парнем каши не сваришь.
Они поднялись на холм, почти нос к носу столкнувшись с пауком-верблюдом, но тот, один из самых крупных хищников степи, никогда не нападал на людей.
– Вам известно, где он учится?
– В этом… как его… институте народного хозяйства. Нынче же все грамотные стали, о какой-то новой жизни талдычат. А по-моему, жизнь такая же, как и раньше. При царе я жил в конуре, сейчас в конуре… В ней и подохну.
- Интересно, почему? - в такт своим мыслям спросил Альхейм.
Он достал папиросы, закурил одну и бурно закашлялся.
– Вам бы лучше не курить, – буркнул Опалин, которому не понравился кашель его нового знакомого.
- Какая разница? - сразу понял его Мирра. - Может, мы ему так нравимся. А может, наоборот, тошнит его от нас. Главное - не трогает, вот и скажем верблюду спасибо, - старец и в самом деле остановился на вершине холма, обернулся к убежавшему далеко вниз пауку и помахал рукой. - Спасибо, господин верблюд!
– А! – Степан безнадежно махнул рукой. – Без курева вообще не жизнь.
Через несколько минут вернулась Елена и, нерешительно покосившись на Опалина, спросила, не останется ли он на ужин. Она выглядела спокойнее, и он сообразил, что, должно быть, она излила соседкам на кухне душу и ей стало легче.
- Я слышал сказку, про то, как человек придумал верблюду имя, - вспомнил Альхейм.
– Прочтите, пожалуйста, протокол и подпишите, – сказал Иван, обращаясь к Степану, и повернулся к хозяйке: – На ужин я остаться не могу, но у меня есть одна просьба. Можете дать мне какую-нибудь карточку Софьи, желательно такую, которую сняли недавно? Я постараюсь потом ее вернуть.
Елена вздохнула и, подойдя к единственному в комнате шкафу, принялась рыться в ящичках. Степан, не читая, подмахнул протокол и задымил папиросой как паровоз.
- Да много таких сказок. Люди когда не могут что-нибудь объяснить внятно, то сочиняют побольше сказок, на любой вкус.
– Вот, – сказала Елена, протягивая Опалину карточку. – Полгода назад ходила сниматься. Позже ничего нет…
Иван взял фотографию, и его словно ударило электрическим током. Девушка, чье лицо он видел на снимке, не слишком походила на гражданку в платье, которая 11 июля в парке Горького попала в объектив фотографа «Красного спорта». Что-то общее, безусловно, просматривалось, но при сравнении двух фотографий становилось ясно, что это совершенно разные люди.
Перед путниками открылась панорама Холмов, как называл это место Мирра. Земля взгорбилась насколько хватало глаз, виднелись только вершины поросших зеленой травой бугров. Скрываться здесь мог кто угодно, Альхейм покрепче сжал в руке почти бесполезный нож.
– Я попрошу вас хорошенько рассмотреть этот снимок, – решился Опалин, протягивая Елене карточку, которую раздобыл Казачинский. – Есть ли тут ваша дочь?
Елена взяла снимок, вгляделась в него – и затрясла головой.
– Нет. Нет!
- Ты говорил, где-то здесь живет человек? Он тоже старец, как и ты?
– А женщина в платье с маками, вот тут, на заднем плане…
– Да вы что, – воскликнула Елена, – на ней другое платье! Ну то есть похожее, но другое… У Сони вот тут, – она показала на себе, – воланчики были в три ряда, а тут только в два… И рукав сшит по-другому… Нет, нет, это не она!
- Тоже старец, но не как я, - печально вздохнул Мирра. - У Ерга ужасные манеры, вот увидишь. Только в драку с ним не лезь, а то дальше мне тебя нести придется. Слуге так поступать не положено, верно?
– Вы уверены?
– Совершенно уверена! Ну и лицо… тут его не очень видно, но у Сони никогда не было такого выражения!
Гвардеец промолчал. Ему не нравилось, когда Мирра называл его слугой, но с глазу на глаз можно и потерпеть.
Опалин дернул щекой, взял протокол Елены и стал вписывать туда дополнение. В коридоре бодро протопали чьи-то шаги, и на пороге показался мальчик лет десяти.
– Костя, это товарищ из угрозыска, – сказал Степан. – Насчет смерти Сони… – Он понял, что сказал лишнее, и сконфузился, но было уже поздно.
Перебираясь с холма на холм, они двигались весь день. Несмотря на тяжелый мешок, Альхейм почти не устал, потому что шел старец медленно, поглядывая по сторонам, будто оказался в этих местах впервые. Все это больше напоминало прогулку, чем поход, вот только от постоянных подъемов и спусков начали побаливать мышцы на ногах.
– Соня умерла? – недоверчиво спросил ребенок своим звонким голоском, переводя взгляд с матери на гостя. – Почему? Она же не старая совсем…
– Да, было бы хорошо, если бы все умирали только от старости, – заметил Опалин и обратился к Елене: – Подпишите, пожалуйста. Возможно, мне еще придется вызывать вас на Петровку… Или я кого-нибудь к вам пришлю, если надо будет что-то уточнить.
Гвардеец приказал себе запомнить: по Холмам надо ходить именно так, с вершины на вершину. Насекомые предпочитали оставаться внизу, там они были менее заметны. Человек же каждый раз имел выбор: куда именно спуститься. Впрочем, у Мирры получалось так, что впереди никакой опасности не было.
– Да я не против, – вздохнула Елена, возвращая ему протокол и ручку. – Вы, главное, только найдите его…
– Вы же были уверены, что это Богдановский, – не удержался Опалин, поднимаясь с места. Елена безнадежно махнула рукой.
Когда солнце начало клониться к западу, у путников кончилась вода: все-таки было довольно жарко, и к бурдюку они прикладывались часто. Альхейм хотел было сказать старцу, что вода кончается, но промолчал. Уж очень было интересно, как тот выкрутится. Но даже когда кожаный мешок опустел, тот не проронил ни слова.
– Ах, теперь я ничего не знаю, ничего… А вдруг это не он? И потом, зачем ему? Все-таки Соня ему нравилась, очень…
\"Наверное, близко жилище этого Ерга,\" - предположил гвардеец, и оказался прав.
Она проводила Опалина до выхода и сама заперла за ним дверь. Когда Иван ушел, Николай Иваныч вышел из своей комнаты и вразвалочку направился к телефонному аппарату, висевшему на стене.
Этот старец обосновался в самом что ни на есть неподходящем месте: прямо на берегу вьющегося между холмами ручья. Вода смыла песок и землю, дно устилали разноцветные камни. Именно из этого материала Ерг построил себе жилище, чем-то скрепив их между собой. Домик получился очень заметный, даже красивый, но больше всего Альхейма впечатлил скорпион, сидящий на крыше, заросшей травой.
Примерно через полчаса Николай Иваныч, надвинув на глаза кепку и бодро посвистывая, вышел из дома и зашагал в неизвестном направлении. Он шел с независимым видом, как человек, который привык по вечерам делать моцион, и, конечно, чистым совпадением было то, что попадающиеся ему навстречу граждане из числа местной шпаны (которой тогда водилось в Сокольниках довольно много) почтительно с ним здоровались и даже уступали дорогу. Прогуливаясь таким образом, Николай Иваныч дошел до укромной рощицы возле Сокольнического парка, где под деревом стоял и курил человек в белом парусиновом костюме. Такую одежду, и то нечасто, можно встретить где-нибудь на юге, но гражданин в белом костюме, судя по всему, носил его в Москве, не испытывая решительно никакого неудобства. Вдобавок ко всему он курил не какую-то там папиросу и уж тем более не самокрутку, а настоящую сигару, источавшую душистый дым.
- Как это понять? - остановился гвардеец.
– Мусор сегодня явился, – доложил Николай Иваныч после краткого обмена приветствиями. – Мамаша вчера говорила по телефону, верещала как резаная, а сегодня побежала в милицию. Я пытался ее отговорить, да куда там!
- Так и понимай… - печально произнес Мирра. - Я же тебе говорил: манеры у Ерга отвратительные. Вон он, кстати.
– Тебя не просили ее отговаривать, – оборвал собеседника человек в белом костюме. – Что за мусор, как зовут?
Из-за дома появился лысый, очень крупный человек. Всю его одежду составлял клочок паутины, намотанный вокруг бедер. Точнее сказать, начала Альхейму показалось, что тот одет в тонкий белый костюм, но это оказались длинные седые волосы, которыми Ерг оброс по всему телу. Скорпиона он или не замечал, или…
– Как зовут? – Николай Иваныч стал напряженно морщить лоб. – Палкин, кажись. Да, точно Палкин…
- Это настоящий скорпион?
– В МУРе нет такого, – скучающим тоном промолвил человек в белом.
- Я его никогда не трогал, - захихикал Мирра. - Но вообще-то он сидит там все время и не шевелится. Может, и настоящий…
– Да точно Палкин! – на беду себе стал настаивать Николай Иваныч, и тут человек в белом костюме ударил его. Всего один раз, но так, что ударенный посерел и стал ловить ртом воздух.
У ручья их встретили новые чучела. Шатровик, притаившийся возле воды и явно намеревающийся поймать кого-нибудь из обитателей ручья. На другом берегу, на камне, сидела стрекоза, но ее можно было легко отличить от живой по обломанному крылу. Альхейм подивился и уму старца, и его же умению.
Оглядевшись, гвардеец заметил еще с десяток неподвижных фигур. Но почему настоящие скорпионы не нападают на чучела?.. Гвардеец торопливо пробежал по перекату ручья, и оказался лицом к лицу с хозяином веселого домика.
– Вспоминай, как его зовут, мусора этого, – бешеным шепотом посоветовал человек в белом. – Какие приметы у него, ну?
- Вот, Ерг, знакомься. Это Альхейм, мой слуга.
– Шрам! – простонал Николай Иванович, на всякий случай отклонившись подальше от своего опасного собеседника. – Здоровенный, вот тут… – Он указал на правый висок.
- Слуга? - Ерг, почесывая толстый живот, медленно обошел вокруг гвардейца. - Да, тебе, старой развалине, пригодится. Горожанин, что ли?
– Тогда это Опалин, – объявил незнакомец. – Что он сказал?
– Что сказал? Ну, что Соньку убили. Про хахаля ее расспрашивал. Все как обычно.
- Горожанин, - кивнул Мирра. - Бывший. Ты нас не слушай, Альхейм, мы о своем говорить будем. Набери пока воды.
– Еще что-нибудь было?
– Вроде нет. Мамаша поплакала и пошла ужин готовить. А Степану все равно. Он Соньку особо не любил никогда. Знамо дело, падчерица – не родная дочь.
Наполняя бурдюк, Альхейм не переставал оглядываться. То ему казалось, что шатровик оказался на шаг ближе, то скорпион вроде бы повел жалом. Интересно, а если тут появится настоящий хищник, сможет ли Ерг его вовремя заметить? Но еще интереснее Альхейму было знать, пробовали ли так поступать его земляки. А если да, то почему у них не вышло. Жаль, что спросить не кого.
– Ладно, – сказал человек в белом костюме. – Можешь идти. И это… Продолжай следить. Если что, звони. Понял?
Старики разговаривали тихо, гвардеец слышал только журчание речи Мирры и скрипучий рык Ерга, но слов разобрать не мог. С бурдюком в руке он подошел к ним, и те сразу замолчали.
Николай Иваныч просиял, стал клясться, что собеседник может на него положиться, что он всегда, что не подведет… Потом отступил и, поминутно оборачиваясь и выражая всем своим видом готовность услужить, быстро удалился.
Стоявший под деревом человек докурил сигару, бросил окурок и тщательно растер его ногой.
- Скажи, Ерг, неужели настоящие насекомые не могут распознать твои чучела?
– Значит, Опалин, – пробормотал незнакомец, щуря светлые глаза. – Ну-ну…
После чего без остатка растворился в лабиринтах московских улочек, исчез, сгинул, и город стер следы его шагов.
- Может, и могут, - недружелюбно отозвался тот, поглядывая из-под кустистых бровей. Альхейм с трудом сдерживал улыбку, глядя на голу макушку старика - кроме ладоней, это было единственное, свободное от волос место на его теле.
- Но они не приходят, да?
Глава 12. Нянька
- Приходят. Так ты что же, - Ерг хитро прищурился, - ты думаешь, что эти чучела могут отпугнуть насекомых, да? Ну, ты и дурак!
Начался серьезный допрос.
Ф. Достоевский, «Бесы»
Старец оглушительно расхохотался, ему вторил Мирра, который, правда, еще и подмигивал Альхейму.
Казачинский ждал следующего дня с нетерпением. Отчего-то он был уверен, что одно из двух недавних расследований движется к завершению и что Опалин вот-вот назовет имя убийцы. Однако утром, едва Юра явился в угрозыск, его ждало разочарование: Петрович вручил ему новехонький ордер на получение летнего обмундирования установленного образца и велел катиться прямиком на склад.
– Да я потом могу… – начал Казачинский.
- Ох, дурак! - отсмеялся Ерг и утер слезы. - Да это я для души их тут понаставил, чтобы не скучно было. Кроме того, я их всех знал. Вот тот шатровик, например - Хмурый, много лет здесь жил, за холмом гнездо было. Но однажды не по росту кусок отхватить решил… Его бы свои сожрали, мертвого, да я пожалел, отбил тело, мясо съел, соломой набил, вот, теперь красуется. Хороший был паук, забавный. Хмурился все время.
– Не потом, а прямо сейчас, – отрубил Петрович. – И если они опять будут пытаться всучить тебе старье или не тот размер, пригрози, что будешь жаловаться. Все ясно? Шагом марш! И вот еще что: заверни на обратном пути в парикмахерскую и скажи, чтобы тебя подстригли. А то ходишь весь обросший, смотреть тошно. Угрозыск, положим, не армия, но у нас тоже есть кое-какие правила насчет внешнего вида…
Альхейм внимательно посмотрел на Мирру, тот незаметно повел бровями.
Бунтуя в душе, Казачинский все же догадался заглянуть в кабинет, где сидел Яша, и тот посвятил его в подробности расследований.
– С убийством в парке Горького заминка, – сообщил Яша. – Выяснились непредвиденные обстоятельства.
- У тебя есть оружие? - спросил гвардеец.
– А Опалин где?
- Ага, - кивнул Ерг. - Даже оруженосец есть. Вон, за домом стоит, посмотри.
– С утра допрашивал дворника Яхонтова – ну, того, который с Пречистенки, а сейчас со спецами внизу ругается.
– Почему?
- Правда, сходи посмотри! - захихикал Мирра.
– Ну, они бабу с твоей фотографии опознать не могут, а он уверен, что она должна быть в картотеке. Требует Михалыча вызвать, а он в отпуске сейчас.
– Что за Михалыч? – заинтересовался Казачинский.
Гвардеец, стараясь держаться независимо, осторожно обогнул угол домика. Там располагался незамеченный им прежде огород, окруженный невысоким заборчиком. По всем представлениям Альхейма, от посевов не должно было остаться ни следа. Однако он узнал капусту, морковь, помидоры и кабачки.
– Светоч, – без намека на иронию ответил Яша. – Всех преступников помнит в лицо, и дела их, и биографии. Уникальный человек. Одна беда – ему за семьдесят уже.
– А-а, – протянул Казачинский. Уголовный розыск завораживал его, как сложный, странный механизм, сулящий встречи с необычными людьми, которые в своем роде компенсировали необходимость возиться с преступниками и доказывать их вину. – А дворника отпустили?
Дальше рассматривать времени не было, потому что гвардеец увидел человека. Нет ничего удивительного, что чучелом скорпиона Ерг не мог обмануть скорпионов настоящих, потому что Альхейм сразу понял, что смотрит на мертвеца. Натянутая на кости черепа кожа, почерневшая на солнце, куртка, качаемая ветром на тощих плечах. Он и в самом деле было оруженосцем, этот парень: на нем висело не менее трех десятков всевозможных колющих и режущих предметов. Три копья, вкопанных в землю и поддерживающих конструкцию, пять или шесть мечей, два лука, и огромное множество топориков и ножей.
– Кто ж его отпустит? – изумился Яша. – Не, ну, по его словам, он пьет и вроде как с утра еще ничего, а вечером напивается и засыпает. Но это же не алиби.
– Али… что?
Альхейм не стал подходить к мертвецу. Он явно не служил в Гвардии, если судить по наряду, а в остальном мог происходить откуда угодно.
– Это когда в момент совершения преступления ты совершенно точно находился в другом месте, – объяснил Яша. – Слушай, ты чего книги-то не читаешь?
– Я читаю, – оскорбленно ответил Казачинский. – Знаешь, а я бы поверил, что, когда дом профессора грабили, дворник спал без задних ног. Это объясняет, почему бандиты его не убили.
- Уже насмотрелся? - удивился Мирра, когда Альхейм вернулся к ним. - Странно, мои потаенники возле него по часу стоят, любуются.
– Ну да, детей убили, а дворника пожалели. Жалостливые какие, – фыркнул Яша. – Не, Яхонтов подозрителен. Просто так его не отпустят.
- Дурачье! - заржал Ерг и старец вторил ему тонким хихиканьем.
– А пожарного этого, Федора Пермякова, который к домработнице ходил, Яхонтов не помнит? Я помню, что он не пожарный вовсе, но нам ведь придется его искать?
- Огород не тронут, - Альхейм сохранял серьезность. - Как это может быть?
– Что ты меня спрашиваешь, ты у Опалина спроси, – проворчал Яша, поправляя очки. – Только он тебе не ответит. Он всегда сообщает ровно столько, сколько считает нужным.
- Он наговоры знает, - пояснил Мирра. - Пошепчет, и к этому месту больше ни одна тварь не подойдет. У него и от людей наговоры есть, да, Ерг?
Смирившись, Казачинский отбыл на склад – выбивать себе форму, а Яшу Опалин вскоре вызвал к себе и поручил ему сопровождать Петровича, который должен был найти и допросить Евгения Богдановского – любовника убитой в парке студентки Левашовой.
- От людей есть, - кивнул тот, немного помрачнев. - От таких старых уродов, как ты, нету, вот что обидно.
– Какая у нас версия? – спросил Петрович напрямик. – Девушку убили, приняв ее за другую? Или что?
Мирра зашелся в таком приступе веселья, что гвардеец испугался за его здоровье.
– Никаких версий, – отрубил Опалин, насупившись. – Все версии – только после фактов. Ты говоришь с Богдановским, потом едешь в парк Горького, идешь в ресторан на пароходе, предъявляешь фотографии официантке Находкиной и выясняешь, кого именно из двух женщин она видела 11 июля. Яша идет с тобой и учится на практике. Всё!
- Ты думаешь, к его дому можно вот так просто выйти? - спросил старец, закончив хихикать. - Нет, ни горожане, ни потаенники не смогут. Будут по Холмам взад и вперед бродить, а ничего не найдут.
После ухода коллег Опалин закурил папиросу, приоткрыл окно, чтобы выветрился дым, перечитал показания дворника Яхонтова и, позвонив по телефону, велел доставить на допрос Варвару Резникову, няньку убитых близнецов.
Когда конвойные милиционеры привели Варвару и удалились, Опалин предложил ей сесть. Она с сомнением поглядела на казенный жесткий стул, но после некоторого колебания осторожно присела на его краешек. Раздавливая в пепельнице окурок, Иван не переставал исподволь следить за нянькой. Из всех эпитетов к ней больше всего, наверное, подходило слово «заморенная». Он знал, что ей двадцать с небольшим, но Варвара казалась старше своих лет. Худая, тонкогубая, лишенная ярких красок, она чем-то напоминала стертую картинку, сутулилась и смотрела настороженно, как человек, не ожидающий от жизни ничего хорошего.
- Я бы отыскал ручей, и шел по течению, - твердо сказал Альхейм, буравя Ерга взглядом.
– Как у вас тут… – пробормотала Варя, скользнув взглядом по большим, массивным, темным шкафам, еще дореволюционным, которые при последнем царе числились за московским сыском, а потом кочевали с угрозыском по нескольким адресам, пока не очутились в кабинете Опалина на Петровке. В шкафах хранилась часть дореволюционных архивов, и порой Иван открывал дверцу, вынимал из пахнущей пылью стопки какую-нибудь папку и просматривал ее содержимое. Ничего уникального там не было, обычные полицейские дела, и, читая их, Опалин все больше убеждался, что люди не меняются, что они убивают, грабят, мошенничают по одним и тем же причинам, какие бы времена ни стояли на дворе и чьи бы портреты ни красовались в казенных кабинетах.
- А ты попробуй! - с вызовом сказал тот и даже сделал шаг вперед. Они были одного роста, если не считать каблуков гвардейца. - Попробуй! Зайди вон за холм, да и вернись!