Ларкира зажала рот, чувство вины захлестнуло ее, когда разгоряченная, сердитая и раздраженная магия закружилась у нее в горле.

Я почувствовал подступившие слезы. Конечно, она права. Кто, как не Мод, был мне матерью?

– Сердись на меня! – беззвучно крикнула Ларкира своим силам. – Только не на них!

– Она писательница, – сказал я. – Вы это знаете, да?

– Ты должна обрести спокойствие, – сказали Ачак. – Постараться лучше и заполнить им каждую клеточку своего тела. Убеждай свою силу так, словно это младенец, которого ты не желаешь будить.

– Знаю. Я прочла почти все ее книги.

Ларкира закрыла глаза, пытаясь обрести спокойствие, о котором говорили Ачак, но ее разум витал то там, то здесь, а магия казалась сердитой стаей птиц. От нее требовалось лишь завязать ленточки на воротничках своих сестер с помощи песни, но в своем отчаянии ей удалось только заставить обеих истекать кровью.

– Понравились?

Видение изменилось, поплыло к другому воспоминанию, та же библиотека, но уже другой день.

Крик эхом разнесся по комнате, Ния хватала ртом воздух, пока пыталась подняться с пола и сесть.

– Очень, очень. В них есть сострадание. Наверное, она была чуткая женщина.

Запаниковав, Ларкира бросилась к ней, но Ачак удержали ее.

Я невольно рассмеялся:

– Еще раз, – потребовали они.

Ларкира покачала головой.

– Вообще-то, нет. Она была гораздо холоднее Чарльза. Почти не вылезала из своего кабинета, где сочиняла и курила, и лишь изредка выплывала в клубах табачного дыма, пугая детей. Мое присутствие в доме она, по-моему, просто терпела. Порой во мне она видела союзника, порой – источник раздражения. Но уже давно ее нет в живых. Почти полвека. Однако я часто ее вспоминаю, потому что в определенной степени она стала частью национального сознания. Книги, фильмы. Похоже, ее знают все. Теперь она и на посудном полотенце.

– Нет! – взглядом умоляла она.

– Как это? – не поняла миссис Гоггин.

– Еще раз, – повторило существо. – Заставь их погрузиться в сон.

– Писательская фишка, – пояснил я. – Помните картинку – восемь стариков, якобы лучшие из лучших? Йейтс, О\'Кейси, Оливер Сент-Джон Гогарти и прочие. Картинка эта была везде – на плакатах, кружках, столовых приборах и подставках. Писательницу никогда не допустят на посудное полотенце, говорила Мод. Долгое время так и было. Но вот сподобились. Теперь и она точно посередке полотенец.

Ларкира посмотрела на своих сестер, обе тяжело дышали из-за кошмаров, которые она непреднамеренно вызвала в их головах.

– Так себе увековечивание, – усомнилась миссис Гоггин.

– Если ты не можешь обуздать свою силу даже с теми, кого любишь, тебе не удастся контролировать ее с незнакомцами, – объяснили Ачак.

– Пожалуй.

Ларкира бросила на древних свирепый взгляд, желая направить свои силы в их сторону.

– У тебя есть братья или сестры?

– Нет.

– А хотел бы иметь?

– Да, было бы неплохо. Я вам рассказывал о Джулиане. Он был мне как брат. Пока я не понял, что влюблен в него. Я жалею, что не познакомился с Джонатаном.

– Я думаю, он бы тебе понравился.

– А я так просто уверен. Наша единственная встреча оставила приятное впечатление. Наверное, нехорошо так говорить, но мы с вами нашли друг друга только благодаря его смерти.

– Знаешь, за семьдесят с лишним лет на белом свете я поняла одно: мир этот – полное говно, – навалившись на стол, сказала миссис Гоггин. Выбор слова меня удивил. – Никогда не знаешь, что тебя ждет за углом, но чаще всего какая-нибудь гадость.

– Несколько циничный взгляд на жизнь, миссис Гоггин.

– Не думаю. И по-моему, нам пора отказаться от официоза, как ты считаешь?

Я кивнул:

– Вот только не знаю, как к вам обращаться.

– «Кэтрин» тебя устроит?

– Вполне.

Ачак подняли темную бровь.

– В парламенте я никому не разрешала так себя называть. Приходилось оберегать авторитет. Помню, однажды Джек Линч назвал меня по имени, и я ему выдала: премьер-министр, говорю, еще раз позволите себе такую фамильярность, и на месяц двери буфета для вас закроются. На другой день я получила букет и записку с извинением, адресованную миссис Гоггин. Хороший был человек. Ну еще бы, родом из Корка. Земляк мой. Я его простила.

– Я бы в жизни не назвал вас по имени. Я трепетал перед вами. Как и все другие.

– Да ну? Странно, ведь я сама доброта, – усмехнулась Кэтрин и добавила: – Ты помнишь, как вы с другом прикинулись взрослыми и дули пиво, а я вас шуганула?

– Конечно! – Я рассмеялся, припомнив те счастливые озорные дни с Джулианом. – А заодно вы приструнили священника.

– Разве?

– Ну да. Прежде с ним никто так не разговаривал. А уж тем более женщина. Что его и взбесило.

– Ай да я.

– Ай да вы.

– Ты был с тем самым парнишкой, которого потом похитили?

– С ним. Это случилось всего через несколько дней.

– Да уж, история всех взбаламутила. Кажется, ему отрезали ухо?

– И еще по пальцу на руке и ноге.

– Ужас. – Кэтрин покачала головой. – Когда он умер, газетчики себя вели беспардонно.

– Мерзавцы! – При воспоминании о том времени в душе моей всякий раз вскипала дикая злоба. – Годами о нем молчали, а тут обрадовались – как же, такая новость! Помню, какая-то женщина позвонила на радио – мол, она так ему сочувствовала в истории с похищением, а теперь он вызывает гадливость. Согнать бы всех этих голубых в кучу, сказала она, да расстрелять, пока всех нас не заразили.

– Но он-то не был геем?

– Нет.

– Бедный мальчик. Вот тебе Ирландия. Как думаешь, когда-нибудь наша страна изменится?

– Мы этого уже не застанем.

Она вдруг закрыла руками лицо (совсем как министр финансов в своем углу), и я встревожился, что чем-то ее расстроил.

– Миссис Гоггин… Кэтрин… что с вами?

– Все хорошо. – Она убрала руки и вяло улыбнулась. – Ты, наверное, хочешь кое-что узнать. Почему не спросишь?

– Меня не интересует то, о чем вы не хотели бы говорить. Повторяю, я не ищу повода причинить вам боль или доставить неприятности. Можем поговорить о прошлом или же забудем о нем и направим взгляд в будущее. Как вам угодно.

– Понимаешь, я никогда об этом не говорила. Ни с кем. Даже с Шоном и Джеком. И с Джонатаном. Он ничего не знал о том, что произошло в сорок пятом. Сейчас я об этом жалею. Не знаю, почему не рассказала ему. Надо было. Он бы меня не осудил, нет. И попробовал бы тебя разыскать.

– Если честно, я бы хотел узнать, как оно все получилось, – сказал я осторожно.

– Еще бы. Было бы странно, если б ты не захотел. – Кэтрин помолчала и прихлебнула пиво. – Пожалуй… пожалуй, стоит начать с моего дяди Кеннета.

– Хорошо.

– История долгая, так что запасись терпением. Я выросла в маленьком поселке Голин, что в Западном Корке. Родилась я в 1929-м, мне было всего шестнадцать, когда все это случилось. Конечно, у меня была семья – мамаша, папаша, всё как положено. И выводок братьев, один другого глупее, и только самый младший, Эдди, был славный парнишка, но слишком уж робкий.

– Я даже не слышал о Голине, – сказал я.

– О нем никто не слышал. Кроме тех, кто оттуда родом. Вроде меня. И моих родных. И дяди Кеннета.

– Вы с ним ладили?

– О да. Он был всего на десять лет старше и всегда меня выделял, чувствуя схожесть наших характеров, а я так вообще от него была без ума. Ох, какой красавец! Единственный мужчина, в кого я по-настоящему влюбилась. Не подумай, мы не были кровными родственниками. Он женился на тетушке Джин, маминой сестре. Если не ошибаюсь, родом он был из Типперери, но ему это простили. Знаешь, его все любили. Высокий, ладный, немного смахивал на актера Эррола Флинна. Смешно рассказывал анекдоты. Здорово играл на аккордеоне – как затянет какую-нибудь старую песню, все плачут. Я-то была совсем девчонкой. Шестнадцать годков всего, дуреха непутевая. Сама без памяти втрескалась и постаралась его влюбить в себя.

– Это как же? – спросил я.

– Ну как, завлекала. Подлавливала его одного, заигрывала беспрестанно. Сама не понимала, что делаю, но мне это нравилось. На велике прикачу к нему на ферму, через изгородь болтаю с ним, а сама, бесстыжая, юбку вздергиваю. А я, знаешь, была хорошенькая. Просто конфетка. Все поселковые парни зазывали меня на танцы. Но я положила глаз на Кеннета. На окраине поселка был пруд. Однажды ночью Кеннет и тетушка Джин надумали искупаться. Голышом. А я подглядывала. И все видела – как он ее обнимал, что с нею делал. И жутко хотела, чтоб он так же обнимал меня и то же самое делал со мною.

– Вы ему признались?

– Не сразу. Все говорили, Кеннет и Джин – прекрасная пара. Они всюду ходили под ручку, что даже для женатых было дерзко. Отец Монро провел с ними беседу. Мол, плохой пример для молодежи, парни и девушки, глядя на них, пустятся во все тяжкие. Помню, Кеннет покатывался со смеху, когда о том рассказывал. Представляешь, говорит, из-за того, что мы ходим под ручку, наш поселок вмиг превратится в Содом и Гоморру!

И тогда я просунула руку ему под локоть и говорю: может, тебе со мной так походить? До сих пор помню его лицо. Его обалделость и желание. О, я наслаждалась своей властью над ним! Я чуяла ее в себе. Тебе этого не понять, но рано или поздно всякая девушка осознает свою власть над мужчиной. Обычно лет в пятнадцать-шестнадцать. Сейчас даже раньше. Осознает, что власти у нее больше, чем у всех мужчин вместе взятых, ибо мужчинами руководят их желания и отчаянная потребность в женщине, и в том наша сила. Я всегда верила, что если б женщины объединили эту свою власть, они бы правили миром. Но они этого не делают. Не знаю почему. А мужчинам, тупым слабакам, хватает ума понять, что главенство дорогого стоит. И в том они нас превосходят.

– Ко мне это не относится, – сказал я. – Я никогда не главенствовал. Вечно был тем, кто хочет, а не тем, кого хотят. Всю жизнь я изнывал от желания, и только Бастиан ответил мне взаимностью. Всем прочим был нужен не я, а мое тело – нечто плотское и осязаемое. Для них я был никто, а с Бастианом все стало по-другому.

– Потому что он тебя любил.

– Потому что любил.

– Может, оно и к лучшему. С женщиной хлопот не оберешься, но мужчина ей все прощает, если сам имеет возможность пошалить. Я-то не понимала, какую беду затеваю. Но, говорю, наслаждалась тем, что заставляла мужчину сходить с ума от желания. И вот однажды он дошел до ручки – сграбастал меня и поцеловал, и я, не будь дура, ответила ему поцелуем. Ни до, ни после я так не целовалась. Дальше – больше, оглянуться не успели, как у нас разгорелся, что называется, роман. После школы я прибегала к нему, он уводил меня на сеновал, и там мы как сумасшедшие кувыркались.

– Рискни, – сказала сестра, казалось, читая мысли Ларкиры. – Но причинение вреда нам не поможет причинить меньшую боль им.

– Значит, это он мой отец?

– Он. Из-за нашей связи бедняга жутко переживал. Он ведь любил жену и казнился тем, что делает. После всякой нашей встречи плакал. Бывало, я злилась и думала, что он хочет и рыбку съесть, и в пруд не лезть. Но вправду испугалась, когда он сказал, что бросит жену и убежит со мной.

Ларкира снова взглянула на сестер. Ей было всего шесть, Нии и Арабессе восемь и десять, но они продолжали возвращаться к этим кошмарным сеансам, стоически находясь перед ней, подбадривая и хваля одними лишь взглядами. Ларкира чувствовала себя наихудшим из монстров. Ей нужно было научиться контролировать себя. Она должна была. Либо так, либо навсегда остаться немой.

– Вы этого не хотели?

– Нет, это было бы чересчур. Меня и так все устраивало, и потом, я знала, что если убегу с ним, то через месяц ему надоем. Однако с той поры и я чувствовала свою вину.

– Но вы же девчонка, а он – взрослый мужчина, – сказал я. – Сколько ему было, двадцать пять? Двадцать шесть?



– Двадцать шесть.

– Значит, он отвечал за свои поступки.



– Да, конечно. Но ему бы и в голову не пришло закрутить любовь со мной, если бы я его к тому не подталкивала. Он не из таких. Хороший был человек, сейчас-то я понимаю. Потом дурман схлынул и он решил со мной порвать, заклиная все сохранить в тайне. Но я, идиотка молодая, взбеленилась: черта с два, говорю, думаешь, поматросил и бросил? Но Кеннет уперся и даже плакал – мол, никогда не думал, что превратится в такую скотину. Дескать, он по слабости мною воспользовался, но если б вернуться назад, он бы в жизни так не поступил. Умолял все забыть, как будто ничего не было, и я, видя его муку, наконец сообразила, что совершила нечто дурное. Я тоже расплакалась, потом мы обнялись и решили расстаться друзьями, поклявшись, что грех наш никогда не повторится и никто ни о чем не узнает. Повернись оно все иначе, мы бы, наверное, сдержали слово. Постепенно история эта забылась бы, и мы считали бы ее просто большой ошибкой.

– Ты должна гордиться своими достижениями. – Слова Долиона прогнали картины из прошлого.

– А что случилось?

Ларкира снова сидела в освещенной камином комнате вместе со своим отцом. Тем не менее ее голова все еще кружилась от навязчивых воспоминаний, и она сделала несколько успокаивающих вдохов, усмиряя свою магию.

– Ты и случился. Я поняла, что жду ребенка. А в те времена не было позора страшнее. Я не знала, что делать, кому довериться, а потом мать проведала, рассказала отцу, тот – священнику, который уже на другой день в церкви Богоматери Звезды Моря перед соседями и родными заклеймил меня шлюхой.

– Ачак были хорошими учителями, – в конце концов сказала Ларкира, стараясь скрыть горечь в голосе.

– Так и назвал?

– Именно так. Тогда в стране заправляли попы, ненавидевшие женщин. Боже мой, они ненавидели все, что касалось плотского желания, и хватались за любую возможность унизить нас и оскорбить. Наверное, потому, что сами страшно вожделели запретной плотской любви. Втихаря-то они, конечно, шустрили. И тогда, и сейчас шустрят. Ох, Сирил, что он обо мне говорил! А потом дал пинка. Мог бы – забил бы насмерть. На глазах всего поселка предал меня позору и выволок из церкви, а мне всего шестнадцать и ни гроша в кармане.

– И им пришелся бы по душе твой скромный ответ. – Долион пристально посмотрел ей в глаза. – Уверен, это урок хороших манер, который они хотели бы преподать Нии.

– А что Кеннет? – спросил я. – Он-то вам не помог?

– Нам всем хотелось бы этого, – задумавшись сказала Ларкира.

Ее отец рассмеялся, раскатисто и низко.

– Да, именно. Но есть еще один вопрос, который мы должны обсудить. – Долион сел. – Ты использовала свою магию до того, как закончился твой Лиренфаст.

Ларкира насторожилась.

– Да, – призналась она, – но ради помощи другому.

– Разве за те недели, что ты провела в низинах, не было других, кому ты могла бы помочь своей магией?

– Возможно, но…

– И разве смысл твоего поста не в том, чтобы понять несправедливость тех, у кого нет даров потерянных богов? Что если ты будешь бороться или спасать, то лишь с помощью своего разума или кулаков?

– Да, отец, – еле слышно ответила Ларкира. Быть совершенной в вопросах магии было для нее более чем утомительно, но, как всегда, она должна была сохранять спокойствие. – Но, видишь ли, я направлялась домой… мой Лиренфаст практически закончился. И ты знаешь, что до этого, в течение нескольких недель, я сдерживала свою магию, укротила ее, даже когда мне отрубили палец. Должна заметить, тупым клинком. – Ларкира показала предмет обсуждения. – Я думаю, что мои действия принесли не вред, а только пользу. Особенно учитывая, что мужчина, которому я помогла, является гостем на моем сегодняшнем празднике, хотя я никогда не слышала о таком человеке, как Дариус Мекенна из Лаклана.

В ответ на это Долион продолжал хранить молчание.

Ларкира насторожилась:

– Отец, кто такой Дариус Мекенна из Лаклана?

– Как ты только что сказала, гость.

– Да, но почему у меня такое чувство, что он нечто большее, чем просто гость.

– На самом деле не он беспокоит меня, а скорее его отчим, – признался Долион. – Хейзар Бруин, герцог Лаклана.

– Дариус – лорд? – Ларкира моргнула. «Титул объясняет его элегантный наряд», – подумала она. Однако это не объясняло, почему лорд находился в нижних кварталах… и, более того, почему человек такого высокого ранга был вежлив с ней, жалкой оборванкой. – Они старые знакомые семьи? – спросила Ларкира. – Я никогда не слышал об этом Лаклане.

– Земли Лаклана находятся на юго-востоке Адилора, недалеко от рек, которые ведут в море Обаси. Лорд Мекенна написал Совету от имени своего отчима о возможном торговом договоре, касающемся полезных ископаемых, которые они могут добывать. Совет договорился встретиться с ним и герцогом на этой неделе, и так получилось, что встреча совпала с твоим днем Эвмара.

– Получается мой праздник еще и деловая встреча.

– Не все так просто, как кажется на первый взгляд, – напомнил ей Долион.

– Безусловно, – согласилась она. – И что еще насчет лорда и его отчима?

Несколько мгновений Долион изучал ее, и Ларкира видела, отец раздумывал, как много стоит рассказать ей.

– У Короля Воров есть подозрения, что герцог может заниматься незаконным распространением одурманивающих веществ. А именно разновидностью выкаченной из других магий – форрии.

– И что? – нахмурившись, спросила Ларкира. – В Королевстве Воров люди постоянно балуются подобным.

– Да, но у Короля нет записей о том, что герцог когда-либо проникал в Королевство Воров, – объяснил Долион. – И тут напрашивается вопрос: кто в Королевстве обеспечивает его этим? Подобные сделки запрещены за пределами города.

– Почему? – возразила Ларкира. – Если разрешено практиковать подобное в самом Королевстве, почему имеет значение, что кто-то занимается этим за пределами земель?

Долион вздохнул, и Ларкира проглотила обиду, заметив, насколько он разочарован ее словами.

– Моя дорогая, у Королевства Воров есть определенная задача, – сказал Долион, сплетая пальцы на животе. – Как можно дольше сдерживать хаос. Если ты хочешь торговать крадеными товарами, прекрасно, но приноси их на Теневой рынок. Если хочешь закачать яд в свои вены, будь нашим гостем, но делай это в стенах притона, где процессом можно управлять и контролировать. Стоит произойти утечке, и именно тогда воцаряется настоящий хаос. И чаще всего начинаются войны. Хотя Король Воров и безжалостен, он не фанат войны.

– Да, – согласилась Ларкира. – Я знаю, что так и есть. Значит, учитывая все сказанное, будет ли герцог нашей следующей миссией?

Долион беспечно махнул рукой.

– На сегодняшний день все это слухи. Мы узнаем больше, когда придет время. А пока давай поговорим о более приятных вещах. Например, твоем подарке. Тебе бы понравилось вот это? – спросил он, вставая и подходя к большому деревянному шкафу в углу. Подняв золотую защелку, ее отец распахнул двери, показывая огромного пепельно-серого ястреба, величиной почти в половину роста Ларкиры, сидящего в позолоченной клетке.

– Кайпо! – Ларкира подбежала к существу. Звук ее голоса разбудил ястреба, и он вскрикнул. – Ты все это время держал его здесь? – Она быстро открыла клетку и сорвала с нее шоры. Василькового цвета глаза забегали, но Ларкира с нежностью положила руку ястребу на спину и тихо прошептала: – Это я, старый друг.

Кайпо толкнул ее клювом, его крылья задрожали.

– Каждый день ему позволяли летать в тренировочном куполе, – объяснил отец. – Я боялся выпускать его из дома. Он бы отправился прямиком к тебе.

– Как и должно быть. – Ларкира отступила назад, позволяя великолепному существу выпрыгнуть из своей позолоченной тюрьмы на пол. Ястреб расправил массивные серебристые крылья, посылая по комнате небольшую бурю, тем самым заставляя шуршать бумаги и раздувая огонь.

Кайпо приспособился к своему новому пространству, к низким потолкам и стенам без окон, уменьшаясь в размерах, пока стал не больше среднего краснохвостого ястреба.

Цокнув, Ларкира позвала его сесть к ней на предплечье.

– Больше никаких клеток, любовь моя, – прошептала она. «Я единственная, кто должен страдать», – мысленно закончила Ларкира.

Кайпо был редкой породой, даже в колоритном Адилоре. Ястреб мутати, Кайпо обладал способностью изменять размер в соответствии с окружающей средой и целями. Ларкира не знала, где отец нашел его, но как только он принес его домой, Ларкира почувствовала, как ее магия поет для этого существа. И в ответ Кайпо вцепился в нее, как будто мог слышать тихую песню ее сердца. Благодаря своим дарам Ларкира имела странную связь с певчими птицами и была способна полностью подражать им. Но ее любовь к этому ястребу была гораздо глубже, и теперь, снова воссоединившись с Кайпо, Ларкира действительно чувствовала себя как дома.

– Ты счастлива, моя певчая птичка? – спросил Долион.

Ларкира улыбнулась, когда Кайпо подтолкнула ее палец, чтобы она продолжала гладить его.

– Да, очень.

– Хорошо. И сегодняшний вечер, ты готова к нему? – Ларкира встретилась взглядом с голубыми глазами отца.

– К какой части?

– Ко всем.

– Я больше готова ко второй части праздника, нежели первой, – призналась она.

– У вас, девочек, всегда так, – усмехнулся Долион, откидываясь на спинку стула и кладя руки на живот. Он был похож на гризли, готового вздремнуть.

– Отец, однако меня беспокоит одна деталь.

– М-м-м, и какая?

– Лорд Мекенна, – призналась Ларкира, ее пульс участился, когда разум заполонили образы высокого мужчины и его добрая улыбка. – Я была довольно грязной, но как ты думаешь, он может узнать меня сегодня вечером?

Глаза Долиона озорно блеснули в свете костра.

– Думаю, нам придется подождать и проверить.

Глава 4

Лорду Дариусу Мекенне было невероятно скучно, но точно не из-за недостатка развлечений или роскоши. За последние два месяца это был пятый день Эвмара, который заставил его посетить отчим, и легкомысленность юных леди начинала утомлять. Дариус не был видящим, однако прекрасно понял намерения Хейзара. Много лет его отчим оставался вдовцом, а теперь отправился на поиски новой невесты. И, судя по виду величественного поместья, в котором они оказались, – с множеством залов, наполненных грандиозным великолепием Адилора, и бальным залом, в котором размещались весьма влиятельные гости, – Хейзар искал не просто какую-нибудь новую невесту, а неприлично богатую.

Юная леди, виновница сегодняшнего торжества, определенно подходила по всем статьям.

В Джабари не было ни короля, ни королевы, городом управлял Совет из шести элитных домов, и Бассетты принадлежали к одному из них.

Если бы Дариус верил, что подобный брак поможет его народу, он бы первым встал на защиту супружеского счастья своего отчима. Но он лучше многих других знал, что ничего из приданого будущей невесты Хейзара не попадет на земли Дариуса и жителей. Нет, герцог обладал даром заставлять исчезать ценности и прочие драгоценные вещи.

Рукой в перчатке Дариус крепче сжал свой напиток, и его грудь обожгло жаром, стоило ему подумать о своих людях, находящихся на грани голода. Налоги были непомерно высокими, а продуктов было так мало, что жители его земель едва ли выживали в таких условиях. И все это из-за легкомыслия другого. Стараясь не скривиться, Дариус посмотрел на своего отчима, находившегося на другом конце огромного бального зала.

Тогда как Дариус предпочитал сливаться с толпой, Хейзар Бруин любил выделяться. Одетый в длиннополый фрак цвета перванш с черной отделкой и соответствующий жилет поверх белой накрахмаленной рубашки, его отчим казался состоятельным герцогом. Даже его туфли на фиолетовой подошве подходили к образу.

«Цени детали, – часто говорил он Дариусу, – именно они отличают немногих имеющих значение от тех, кому подобное не дано». Когда Хейзар только стал отчимом Дариуса, такие уроки были редкостью, но с годами, когда здоровье матери Дариуса день ото дня ухудшалось, они стали ритуалом, к которому она умоляла его отнестись серьезно. В свои последние дни единственным утешением, за которое, казалось, могла уцепиться его мать, была ее вера в то, что она оставит своему сыну какое-то подобие сознательного взрослого.

Дариус насмешливо фыркнул.

Ни один из них не мог себе представить, насколько безнравственным и испорченным окажется этот человек.

Вспомнив о матери, Дариус подавил новую волну ярости, смешанную с сердечной болью.

Почему герцогиня завещала поместье Хейзару, вместо того чтобы придерживаться обычного права наследования по крови? Почему она не оставила его своему сыну? Дариус часто лежал без сна, уставившись в темноту, когда его охватывало беспокойство, и размышлял, не разочаровал ли он свою мать в последние дни ее жизни. Разве он не показал ей, каким ответственным мужчиной способен стать?

«Конечно, она не хотела, чтобы наши земли превратились в то, что они представляют собой сейчас», – подумал Дариус.

Именно это убеждение побуждало Дариуса продолжать заниматься тем, чем он занимался, искать решение, которое могло бы помочь возродить его земли и вернуть им великолепие, которым они обладали, пока оба его родителя оставались в живых. Ибо это были единственные времена, когда Дариус был счастливым.

Глубоко вздохнув, Дариус отхлебнул вина, не ощущая его сладости. Его разум занимали мысли о двух встречах, которые он провел в городе. Об одной Хейзар знал, но, скорее всего, не собирался присутствовать на ней, бросив Дариуса заключать вселяющее ужас торговое соглашение с Советом Джабари. О другой встрече Хейзар ничего не ведал, но, силы небесные и морские, она была намного важнее первой.

Дариус проделал большую работу – и его чуть не ограбили в процессе – чтобы найти проводника, способного привести его в место, о котором говорили только шепотом. К тому самому человеку, который правил тайным миром магии и греха. Так будет, если создание, с которым он вел дело, действительно появится сегодня вечером и отведет Дариуса туда, куда он так отчаянно хотел попасть. «О потерянные боги, – подумал Дариус, – надеюсь, он придет». В противном случае, он терпел все это, – Дариус окинул восхищенных завсегдатаев вечеринки беглым взглядом, – напрасно.

– Дариус, это ты, ты старый брюзга. – Полный молодой человек подошел и хлопнул его по спине.

Дариус вздрогнул от внезапного контакта, его сердце сжалось, а по коже пробежал холодок. Он не любил, когда к нему прикасались без предупреждения.

– Как приятно видеть тебя здесь, – сказал его старый одноклассник, одетый в одежду на размер меньше.

Фрез Чаутблах учился в Южной академии Адилора вместе с Дариусом, и, хотя был достаточно милым парнем, обладал неудачным даром превращать самые интересные истории в скучные, а самые скучные истории в чертовски невыносимыми.

– Фрез, – успокоившись, поприветствовал Дариус. Он надеялся, что продолжая сидеть в конце зала, найдет немного покоя, но его снова ждало разочарование.

– Что заставило тебя проделать весь этот путь до Джабари? – спросил Фрез, делая глоток того, что, несомненно, было одним из многих бокалов вина, учитывая, что низ его светлых усов теперь был окрашен в бледно-красный.

– У меня есть дело к Совету.

– Дело, говоришь. – Фрез покачнулся, чуть пролив свой напиток. – Не пытаешься ли ты ловить рыбу в разных водах? Поймать что-нибудь с красивыми жабрами?

Дариус поднял брови на грубое описание женщины.

– Нет. Только бизнес.

– Я люблю рыбачить, – продолжал Фрез. – В смысле ловить рыбу. А не то, на что намекал ранее. – Глядя на Дариуса остекленевшими глазами, он пьяно улыбнулся. – Ты ведь догадался, верно? Что раньше я на самом деле говорил не о рыбалке с приманкой и леской? А о том, чтобы подцепить дамочку?

«Силы моря Обаси», – подумал Дариус, допивая остатки напитка и протягивая пустой стакан проходящему мимо слуге.

– Да, я понял.

– Хорошо, хорошо. Я работаю над этим. Мама говорит, что мне при любой возможности нужно практиковаться в искусстве ведения беседы.

«Пожалуйста, потерянные боги, – безмолвно молился Дариус, – не дайте мне стать объектом следующего мучительного урока».

– Я записал выражения, которые считаю умными, – продолжал Фрез. – Ой! Вообще-то, ты мог бы мне помочь. – Фрез пошарил во внутреннем кармане пиджака, безуспешно пытаясь удержать свой кубок. Несколько капель красного брызнуло ему на грудь. – Я могу прочитать тебе кое-что, и ты скажешь мне, если…

В бальном зале прозвучал гонг, заставивший гостей замолчать, и Дариус вздохнул от облегчения.

Они с Фрезом повернулись на звук, а люди вокруг них волной двинулись вперед. Незнакомцы теснили Дариуса, из-за чего его охватила легкая паника, а дыхание стало прерывистым.

Теперь он оказался ближе к первым рядам, чем ему хотелось бы, но любая мысль об отступлении отпала, стоило ему увидеть впечатляющую семью, стоявшую перед ними. На вершине мраморной лестницы возвышался гигантский, похожий на огромный валун, мужчина с гривой темно-рыжих волос, которые переходили в густую бороду. Он был одет в темно-красный длиннополый фрак, оторочка из кожи и золотых нитей обрамляла край его одеяния, богато украшенный меч висел у него на бедре. Справа от него стояла фигуристая рыжеволосая дама в персиковом с белым платье, в то время как слева – высокая, эффектная брюнетка в темно-фиолетовом. Дариус никогда бы не догадался, что они родственники, если бы не похожие умные голубые глаза, которые пристально смотрели на аудиторию.

Чернокожий мужчина, одетый в безупречный кроваво-красный смокинг с длинными фалдами, выступил вперед и чистым и звучным голосом объявил:

– Имею честь представить вам Долиона Бассетта, графа Рейвита, из второго дома Джабари, и его дочерей, леди Арабессу Бассетт и леди Нию Бассетт.

Зал наполнился аплодисментами, раздались одобрительные возгласы, но затем граф улыбнулся, взмахом руки останавливая присутствующих.

– Для меня большая честь сегодня вечером видеть вас всех в качестве наших уважаемых гостей на праздновании дня Эвмара моей младшей. С самого ее рождения я ждал и боялся этого дня. Достижение совершеннолетия, когда ты становишься по-настоящему независимым в этом мире, – пугающий момент для любого, но я горжусь девушкой, которой она стала, и знаю, что буду гордиться ею еще больше в будущем. И хотя моя дорогая Джоанна, – грустная улыбка тронула уголки его губ, – не может отпраздновать с нами, я знаю, она гордилась бы так же сильно, как и я. Поэтому с величайшей любовью и честью я представляю вам свою дочь, леди Ларкиру Бассетт.

Граф отступил в сторону, и вперед вышла высокая девушка в голубом, ее волосы цвета слоновой кости блестели в ярком свете. Прижимающиеся к Дариусу тела были забыты, и его сердце замедлилось, как будто утренний туман после дождя ворвался в комнату. Глоток свежего воздуха, вот кем была Ларкира Бассетт. С лучезарной улыбкой она вложила свою руку в перчатке в руку отца, и тот положил ее на сгиб своего локтя.

Аплодисменты стихли, музыка заиграла вновь, а присутствующие продолжили тихо переговариваться, когда Бассетты спустились по лестнице и обошли различных гостей. Фрез продолжал бессмысленно болтать рядом, но все внимание Дариуса было сосредоточено на семье, когда они медленно приближались, пока он вдруг не почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом, что свидетельствовало лишь об одном: кто-то наблюдал за ним. Он наблюдал за ним.

Дариус поймал взгляд темно-карих глаз отчима с другого конца комнаты, как раз в тот момент, когда на него упала тень.

«Нет, – подумал Дариус, – не сейчас, когда он смотрит. Пожалуйста, пусть это будет не…»

– Лорд Чотблак и лорд Мекенна.

Глубокий, рокочущий голос графа заполнил пространство.

– Очень рад, что вы оба смогли присоединиться к нам на сегодняшнем празднике и, конечно, герцог. Он здесь? – Долион Бассетт, ростом на добрую голову выше Дариуса, осмотрел комнату.

– Да, ваша светлость. Где-то среди веселья. – Низко склонившись, Дариус выпрямился и увидел, что перед ним стоит вся семья. Две старшие сестры расположились на шаг позади отца, выглядя так, словно им немного скучно, в то время как Ларкира продолжала держать отца за руку. Она одарила Дариуса робкой, заинтересованной улыбкой, и стоило увидеть ее вблизи, как… ему показалось, в ней было что-то почти… Но нет, с чего бы ей казаться знакомой?

– Спасибо, что пригласили на сегодняшний вечер, – сказал Дариус графу. – Для нас большая честь присутствовать здесь, и позвольте мне пожелать вам счастливого дня Эвмара, миледи. – Его взгляд снова упал на леди Ларкиру.

Она открыла рот, чтобы ответить, но тут вмешался Фрез:

– Моя мать была в полном восторге, когда получила приглашение, – сказал Фрез. – Она шлет свои извинения за то, что не смогла присутствовать сама, но, как вы знаете, ваша светлость, по вечерам ее часто подводит здоровье.

– А как насчет раннего утра? – спросила леди Ния Бассетт, теребя свои тонкие прозрачные перчатки.

– Прошу прощения? – Фрез выглядел немного сбитым с толку, когда к нему обратилась рыжеволосая красавица.

– Я спрашивала о раннем утре. – Девушка перевела взгляд на него. – Если она так слаба поздними вечерами, как она себя чувствует, когда просыпается?

– Боюсь, она разбита, – вмешалась леди Арабесса.

– Если только не похожа на цветок пустыни, – ответила леди Ния. – Закрывается под звездами, оживает под солнцем.

– Это обычный цветок, – поправила леди Арабесса. – Обычные цветы спят по ночам.

– Я совершенно уверена, что с цветами пустыни происходит то же самое.

– Тогда зачем вообще уточнять разницу? Просто скажи, что она похожа на цветок.

– Потому что я думаю, цветок пустыни – более подходящее описание для женщины, чем обычный старый цветок, – объяснила леди Ния. – Любой поклонник может написать стихотворение, сравнивающее женщину с цветком. Но уточнив вид, что ж, он добьется большего. Вы не согласны, лорд Чотблах?

Бедняга, несомненно, позеленел:

– Я, э-э, это…

– Что скажете вы, лорд Мекенна? – Леди Ларкира прервала унылое бормотание парня, переключаясь на Дариуса. – Когда вы пишете любовное стихотворение для своей возлюбленной, вы уточняете, о каком именно растении идет речь?

Дариусу потребовалось время, чтобы прийти в себя, успокаивающий ритм голоса леди Ларкиры казалось убаюкивал его разум.

– Нет, миледи, – наконец промолвил он. – Я считаю использование сравнения с растениями в любовной поэзии слишком прозаичным.

– В самом деле? – Она подняла брови. – А что вы используете взамен?

– Мне еще предстоит найти возлюбленную, чтобы узнать об этом.

Леди Ларкира на мгновение задержала взгляд на Дариусе, и на ее щеках появился легкий румянец.

– Видите, сколько седин прибавили мне дочери за эти годы, – усмехнулся граф, с неприкрытой любовью глядя на своих детей.

Из-за этого взгляда постыдная искра ненависти опалила сердце Дариуса, и он отвернулся как раз в тот момент, когда музыканты заиграли вальс.

– Ах. – Долион похлопал по руке свою младшую дочь. – Пришло время для твоего первого танца, моя дорогая. Кто будет твоим партнером?

Вопрос повис в воздухе на неловко долгое время. Дариус знал, было бы по-джентльменски просить у леди Ларкиры разрешения стать ее партнером, но, будучи уже порядком взвинченным, он больше не хотел ощущать на себе чужие руки, какими бы нежными ни были прикосновения этой леди. К тому же он был не в настроении улыбаться и говорить фальшивые любезности, особенно когда его отчим, скорее всего, наблюдал… Ничего хорошего не выйдет, если Хейзар подумает, что Дариус заинтересован не только в девушке, но и во всем остальном. Подобные вещи имели тенденцию пропадать, исчезая совершенно бесследно.

И все же, чем дольше никто не произносил ни слова – Фрез все еще напоминал трусливого зайца, – тем сильнее леди Ларкира съеживалась от смущения, ее взгляд часто обращался к нему.

Зараза.

– Разве право первого танца принадлежит не отцу? – спросил Дариус. – В Лаклане мы начинаем именно так.

– Нет. – Долион выдержал его пристальный взгляд. – В Джабари мы начинаем не так. – В этой фразе была скрыта не столько угроза, сколько совет: «Давай, парень. Подумай хорошенько».

Дариуса охватила паника, ему хотелось подтолкнуть к имениннице любого стоявшего неподалеку гостя, но вместо этого он осознал, что, стиснув зубы, сам поднимает руку в перчатке и спрашивает:

– Не окажете ли вы мне великую честь, позволив стать партнером в вашем первом танце?

К своему облегчению, Дариус едва почувствовал нежные пальцы леди Ларкиры в своих, когда вел ее в центр бального зала. Сохраняя на лице бесстрастное выражение, он скользнул рукой по ее тонкой талии, притягивая девушку ближе, прежде чем подхватить темп и поравняться с другими кружащими по залу танцорами. Сердце Дариуса учащенно забилось, в то время как хватка девушки была не более чем шелестом птичьего крыла, и, находясь так близко, он уловил мятно-лавандовый аромат ее мыла. Ничего неприемлемо удушливого и чрезмерного, совсем не похоже на то, что использовало большинство дам из высшего общества. Это еще больше взволновало Дариуса, и, сам того не осознавая, он притянул партнершу ближе. Несмотря на его нежелание находить прочие поводы для комплимента, он был вынужден признать, что леди Ларкира оказалась отличной танцовщицей. Хотя Дариус полагал, что обладал достаточно скудным опытом, чтобы сделать подобный вывод. Но все же он мог оценить ее скорость и легкость, то, как она легко позволяла ему направлять ее.

– Осталось всего несколько песчинок. – Ее мягкий голос вырвал его из раздумий. – И вам больше не придется беспокоиться.

– Что?

– Вальс скоро закончится, – пояснила леди Ларкира. – А вместе с ним и ваши страдания.

Дариус нахмурился:

– Я не страдаю.

– Нет? – Она бросила на него насмешливый взгляд. – Моему отцу пришлось практически заставить вас танцевать со мной, за что я приношу свои извинения. И только что вы выглядели так, будто вас больше интересует разгадывание занимающих ваш разум загадок, чем участие в разговоре. Сестры всегда говорили, что мое присутствие едва ли можно вынести, и вот теперь я начинаю им верить.

Дариус быстро поискал глазами своего отчима, но обнаружил только море наблюдающих за ним незнакомцев.

– Мне жаль, если все выглядело так, как вы описали. – Он крепче обнял леди Ларкиру, когда они сделали два поворота. – Поверьте, вы более чем сносны в качестве партнера по танцам. Просто я не очень опытен в светских мероприятиях. По крайней мере, не такого рода.

– Такого рода? – спросила леди Ларкира.

– Званых вечерах.

Она рассмеялась, и легкий звук пронзил его насквозь.

– А я-то думала, что это прием по случаю дня рождения.

– Да, да, конечно. И снова, примите мои извинения.

«О силы потерянных богов, парень, перестань причитать как дитя».

– Нет. – Она широко улыбнулась. – Вы правы. Будь моя воля, я едва ли стала тратить время на подобное.

– Тогда почему мы все здесь? С трудом верится, что ваш отец относится к тому типу мужчин, которые смогли бы отказаться вам в какой-либо просьбе.

– Что заставляет вас так думать? – Голубые глаза леди Ларкиры искрились озорством, и Дариус поймал себя на том, что более пристально наблюдает за ней и за тем, как желтое свечение, укрощающее зал, сверкает на ее замысловато заплетенных волосах.

Она действительно казалась Дариусу знакомой, но, возможно, причина крылась в ее жизнерадостности. Он не привык к такой живости, и, похоже, ему не доставало подобного.

– У всех нас есть роли, которые нужно играть, – продолжала она. – Как, например, вы, смелый лорд, пришедший мне на помощь в моем первом танце, несмотря на одолевавшие его сомнения.

– Я не сом…

– Неправда. – Она придвинулась к его боку, чтобы покружиться. – Нет необходимости лгать, милорд.

В ее голосе слышалась насмешка, словно какая-то скрытая шутка.

– Вы всегда так откровенны? – спросил Дариус.

– Как я уже сказала, нет нужды лгать.

«Вот только ложь – это все, что я когда-либо знал», – подумал он.

– Значит, у вас никогда не возникала необходимость во лжи? – усомнился Дариус.

– Конечно, возникала!

Он моргнул, глядя на нее сверху вниз.

– Теперь вы противоречите самой себе.

– Нет, я говорю, опираясь на контекст.

– Понятия не имею, что это значит.

– Это значит, что я откровенна, когда не вижу необходимости поступать иначе, и лгу, когда того требуют обстоятельства.

– Вы очень своеобразны.

– Спасибо. – Она расплылась в улыбке, и Дариус не мог ничего с собой поделать – он рассмеялся в ответ.

Этот звук удивил не только его, но и леди Ларкиру. На ее лице был написан триумф, пока он продолжал вести ее в танце.

– Судя по вашему предыдущему комментарию, – сказал он, – могу ли я сделать вывод, что вы отмечаете свой день рождения по-другому еще и в другой день?

Она лукаво улыбнулась.

– Вроде как пытался. Выскочил из церкви, хотел всучить деньги, но я швырнула их ему в лицо. По глупости я во всем винила только его, но теперь понимаю, что сама виновата не меньше. Бедняга, он жутко боялся. Если б открылось, что он отец ребенка, его жизнь рухнула бы, он бы не пережил скандала. Ну вот, автобусом добралась я до Дублина и жила там вместе с Шоном и Джеком до того дня, как Шонов отец приехал убивать их обоих и в том почти преуспел. Джек Смут выжил чудом. В тот вечер ты и родился. На полу остывающее тело Шона, Джек в луже крови, натекшей из него и меня, а ты воплем возвещаешь о своем прибытии в этот мир. Но у меня был план. Я задумала его вместе с горбуньей-монашкой, помогавшей таким, как я. Падшим женщинам. Мы сговорились, что она отдаст младенца в семью, которая мечтает о ребенке, но не может завести собственных детей.

– Ночь еще так молода, лорд Мекенна, – сказала она, когда вальс подошел к концу. – Как и я.

Они оба на мгновение замерли, однако он все еще держал ее руку, другая же покоилась на талии девушки, их дыхание участилось от небольшого физического напряжения – по крайней мере, Дариус винил в этом танец, – пока вечеринка гудела, постепенно размывая все вокруг.

Я прикрыл глаза. Вот, значит, как я родился. Вот как оказался у Чарльза и Мод на Дартмут-сквер.