Но однажды к нему как-то умудрилась добраться его пожилая родная тетка и предложила переехать к ней в городок Пилтене, где у нее имелся собственный домик. Расставаться со своим некогда обжитым хозяйством, в котором давно уже и живой дух скотины выветрился, было все равно непросто. Всю ночь Андрис просидел на покосившемся, черном от дождей и времени пороге, непрерывно куря одну за другой самокрутки, а наутро забил досками крест-накрест пыльные окна и отправился вместе с теткой в город. В последний раз оглянувшись с околицы на свой невзрачный домишко с глинобитным полом внутри и с чугуном без дна вместо трубы, Андрис крепко-накрепко закусил губу, чтобы не расплакаться, и уже увереннее зашагал в будущую, как ему представлялось, светлую жизнь.

Тетка, очень похожая лицом на мать, страдала какой-то неизлечимой нутряной хворью, смотрелась до того исхудавшей и больной, что при взгляде на нее у Андриса всегда щемило сердце от жалости. Но несмотря на это, тетка имела довольно живой, общительный характер, и скучно с нею не было. К тому же Андрис вскоре познакомился со своей будущей невестой по имени Анеле.

Это была девушка невысокого роста, с длинными вьющимися белобрысыми волосами, заплетенными в тугую толстую косу. У нее были слегка коротковатые пухлые руки с такими же короткими, похожими на сардельки пальчиками с обгрызенными ногтями и пухлые лодыжки, выглядывавшие из-под цветастой юбки, когда Анеле куда-нибудь торопилась по своим делам. На полном личике, которое выглядело как румяное яблоко, у нее всегда сохранялась беззаботная улыбка, готовая в любую секунду выставить на всеобщее обозрение крепкие белые зубы.

Анеле постоянно носила соломенную шляпку с аккуратным цилиндрическим верхом, подвязывала голубенькую ленту под мясистым подбородком. Общий вид девушки говорил о том, что барышня имеет характер излишне веселый, даже ветреный, и в общении с незнакомыми людьми эта юная барышня восемнадцати лет от роду, надо думать, весьма неразборчива. При разговоре Анеле смешно морщила свой курносый носик, на щеках ее образовывались трогательные ямочки, а руки всегда находились в движении, что также говорило о бурном проявлении ее чувств. Она проживала в квартире с бабушкой преклонных лет, по-родственному заботилась о ней и заодно помогала старухе-портнихе шить на дому платья.

Управившись с необходимыми делами, Андрис, выйдя в сад, тщательно вымылся по пояс под рукомойником, затем надел дешевую, слегка поношенную, купленную на базаре на свою первую в жизни зарплату сотрудника милиции одежду — светлую сорочку, серые брюки, начищенные до блеска коричневые ботинки — и собрался выйти из дома, чтобы отправиться на свидание со своей девушкой.

— Андрис, — окликнула тетя, с интересом наблюдавшая с постели за его приготовлениями, — помнишь золотое правило — к барышням принято ходить с цветами?

— Помню, тетушка, — отозвался с улыбкой парень, чмокнул ее в прохладный лоб и торопливо вышел в сад. На расположенной у стены дома клумбе он быстро нарвал розовых астр, привстав на носки, заглянул через открытое окно в комнату, негромко сказал: — Тетушка, до утра не ждите.

— Аль я не понимаю, — донесся из глубины довольно бодрый голос старухи, потом раздался приглушенный смех, и тотчас следом за ним пожилая женщина зашлась натужным кашлем, на морщинистых глазах выступили слезы, но она все равно нашла в себе силы шепотом произнести: — Сама молодая была…

Андрис вывел из сарайчика старенький велосипед, которым раньше владел сгинувший на войне муж тети, на ходу запрыгнул в седло. Видавшая виды несложная техника равномерно скрипела, когда парень с силой налегал левой ногой на педаль. Проехав два квартала, он свернул в тихую глухую улочку и сразу же увидел в тусклом свете луны темный силуэт лошади, стоявшей с понуро опущенной головой, запряженной в легкую, с закрытым верхом бричку.

Он холодно размышлял о Лео Баярде и Эдди Майо. Часа два назад купил газеты и в вечернем выпуске «Пари-Суар» увидел заголовок: «Французские интеллектуалы на содержании у фашизма?» Имена не назывались, но Фалько знал, что это лишь вопрос часов: все пули ложились в одну мишень, и скоро в «яблочке» окажется герой испанских небес. С саркастической ухмылкой он спрашивал себя, даст ли Коминтерн Баярду время защититься публично или решит вопрос быстро, пока скандал не разгорелся. Такой исход, в конце концов, устроил бы всех, за исключением, разумеется, Баярда. А длить эту историю, двигаться по спирали заявлений и опровержений – значит, еще сильней пятнать репутацию. И Фалько, знакомый с советскими методами, не сомневался, что Москва будет резать по живому.

«Кто это мог приехать на ночь глядя к Пеликсасу? — машинально подумал Андрис, продолжая не спеша крутить педали, зная, что хозяйка дома, Илзе Эглитис, находится в КПЗ. — Не иначе, его дружки из какой-нибудь деревни неподалеку».

Тут мысли его, естественно, обратились к Павлу Коваленко. Фалько никогда не видел руководителя группы «А», но знал основные вехи его биографии: киевский еврей, во время Гражданской войны партизанил, устраивал акты саботажа, диверсий, террора, а потом поступил на службу в контрразведку ведомства, которое называлось сперва ГПУ, а потом НКВД. Сталин поручил ему координировать деятельность коммунистов в Испании. В «красной зоне» Коваленко был человеком Москвы и непререкаемым авторитетом, контролировал испанскую политическую полицию и доставку оружия, отвечал за транспортировку золота из Банка Испании, включая и то, что было потеряно в Танжере. Но особенную известность снискали ему чистки инакомыслящих – по официальной терминологии, «агентов империализма», – проводимые в последние месяцы, когда пошли повальные казни бойцов интербригад и испанских троцкистов, заподозренных в измене.

Заинтригованный этим обстоятельством, к тому же наслышанный об убийстве старика Эхманса из Тобзина и пропажей его упряжи, кстати, по описанию очень схожей с этой, Андрис резко затормозил, упираясь ногами в землю. Прислонив велосипед к ограде, полез через частокол. Парень уже находился по ту сторону частокола, как вдруг почувствовал, что нечаянно зацепился рубахой за торчавший из поперечной жерди ржавый гвоздь. Мысленно взвыв от подобной несправедливости, он попытался аккуратно освободить рубаху. Но то, что без труда можно было сделать днем, в темноте не представлялось возможным, и тогда Андрис без сожаления рванул на себя подол рубахи; послышался треск раздираемой ткани. Не обращая внимания на болтавшийся сбоку выдранный клок, парень осторожно двинулся через палисадник к дому, к окну, где виднелась тусклая полоска света. Подкравшись к высокому окну, Андрис уцепился кончиками тонких пальцев за подоконник, подтянулся, заглянул внутрь помещения в узкую щелочку подвернувшегося уголка шторы.

Мысль, неожиданно пришедшая на улице в голову, сразу же нашла свое подтверждение в лице находившихся в зале вооруженных людей из леса. Сквозь стекло, напрягая свой и без того острый слух, Андрис смог расслышать, как низкорослый, плюгавенький на вид человек с черным протезом вместо правой руки, который, судя по ориентировке, и был тем самым командиром недобитых фашистов-коллаборационистов Улдисом Культей, негромко распоряжался:

Оглядывая эту панораму и зная, что Коваленко сейчас в Париже, Фалько не нуждался в хрустальном шаре, чтобы предсказать судьбу Лео Баярда. Если настали такие времена, что людей расстреливают, не утруждая себя доказательствами их вины, появление в Париже такой фигуры, как советский чекист, равносильно приходу шакала в овчарню.

— Ну-ка, парни, несите другую простыню. Будем казнить предателя.

От этого сравнения Фалько снова усмехнулся задумчиво и горько. Приливы и отливы бытия, подумал он. Лотерея. Каждому из нас сужден свой час, но для одних он настанет раньше, чем для других.

На полу лежал со связанными руками Пеликсас. От слов полковника он принялся дергаться всем туловищем, как огромный червяк, напрасно пытаясь развязать руки, хрипел, скрежеща зубами:

— Что ж ты, падла безрукая, делаешь? Своих братьев-латышей убиваешь?



— Не брат ты мне, шкура продажная, — отвечал со злобным выражением на лице Улдис, с чрезмерным интересом наблюдая, как парни принесли простыню, смочили ее водой, затем туго скрутили и ловким умелым приемом сделали на конце петлю. — Пианино сюда.

Собрав вещи, он в последний раз обвел взглядом номер и ванную. «Взглядом цыгана», как называли это его инструкторы. Ничего не оставляй после себя, говорили они, и прежде всего – ничего такого, что может тебя выдать. Иногда забытый клочок бумаги, письмо или счет, раздавленный окурок могут привести к непредсказуемым или опасным последствиям. Люди его ремесла должны покидать место своего пребывания, как призраки, исчезать бесследно. Выйти из ниоткуда и быть готовыми без усилия вернуться в никуда.

Он положил шляпу и плащ рядом с чемоданом на кровать. Потом закурил и взглянул в окно. На бульваре быстро темнело. Снаружи не доносилось никаких звуков, и, казалось, что город накрыт колоколом, из-под которого выкачали воздух. Сквозь ветви деревьев видно было, как вспыхнули уличные фонари и замелькали фары машин, а чернота неба наконец поглотила последние багрово-красные пятна над колокольней Сен-Жермен.

Дайнис и Виерстурс с торжествующими ухмылками с готовностью приволокли от стены массивный музыкальный инструмент, установили под люстрой. Каспар быстро переставил с пианино подсвечник на стол. Ступив на деловито подставленный Харальдом стульчик, он поспешно взобрался на тускло мерцающую в робком дрожащем свете витых свечей гладкую блестящую поверхность музыкального инструмента, в эту недобрую минуту предназначенного исполнить роль эшафота. Криво улыбаясь, Каспар подергал рукой крюк, убеждаясь в его надежности, затем перекинул через него жгут из мокрой простыни и крепко завязал на узел.

Андрис уже представил, что будет дальше: накинут петлю на жилистую шею Пеле, который будет ее изо всех сил напрягать, чтобы хоть на минуту, хоть на секунду отсрочить свою казнь. Но, к сожалению, сделать это при всем его желании уголовник-рецидивист не сможет в силу того, что от обреченного на смерть человека уже ничего не будет зависеть. Улдис Культя даст команду, и эти душегубы с радостью отодвинут пианино в сторону. И останется Пеликсас висеть с посиневшим перекошенным лицом и с высунутым языком, и если ему несказанно повезет, то может случиться так, что и не обмочится. Но это вряд ли.

От Коваленко мысли его невольно перешли на Еву. Это было неизбежно. Он всегда старался не думать о ней, но порой не удавалось удержать полет воображения или воспоминания. Не мог он избавиться и от странной печали, одолевавшей его в такие минуты и столь похожей на теплый моросящий дождик над пустошью.

Андрис на одних каблуках круто развернулся и, уже не таясь, рванул через палисадник, лихо сиганул через ограду, подхватил велосипед и что есть духу понесся к своему дому. Там он оставил велосипед валяться на дороге, быстро завел «Виллис» и погнал на всей скорости, на какую только был способен подержанный американский внедорожник, по извилистым улицам Пилтене в отдел милиции.

В оконном стекле отражались абрис худощавого лица и огонек сигареты. Фалько вынул ее изо рта и совершенно беззвучно произнес имя этой женщины.

Ева Неретва.

Еще на подъезде к зданию бывшей городской самоуправы Андрис лихорадочно соображал, как ему поступить. И в конце концов он решил дежурного не беспокоить, потому что тот сразу начнет задавать лишние вопросы, чтобы доложить своему непосредственному начальнику Эдгарсу Лацису, а на это уйдет уйма времени. К тому же дверь на ночь запирается, и пока дежурный, неповоротливый и меланхоличный, в довольно пожилом возрасте младший сержант Баукус раскачается, тоже пройдет время.

У него никак не получалось забыть ее. Для этого нужна вторая жизнь, а ему, кажется, и первой-то не дожить.

Ева Неретва, она же Ева Ренхель, она же Луиза Гомес. Сотрудник Управления специальных операций НКВД.

«Приезжих надо будить», — пришел к окончательному выводу Андрис.

«Будь осторожен», – сказала она ему однажды – в ту странную ночь, в 108-м номере танжерского отеля, как раз в те минуты, когда ее товарищи пытали радиста Фалько.

И как только он так подумал, так прямо перед подъездом, где горела мутная лампочка, освещая пятачок булыжной мостовой, с таким проворством повернул влево, что «Виллис» едва не опрокинулся, сильно наклонившись на противоположную сторону. Проехав несколько метров вдоль стены, Андрис резко нажал на педаль, запахло жженой резиной, и машина стала как вкопанная. Водитель мигом запрыгнул на капот, под которым продолжал тарахтеть горячий двигатель, и забарабанил костяшками пальцев в дребезжащее стекло.

Жива ли она еще, спросил он себя.

Неожиданный визг тормозов снаружи, а затем громкий стук мгновенно разбудили спавших оперативников. Журавлев, Орлов и Еременко вскочили с постелей, словно ужаленные.

Последнее, что рассказал ему о ней адмирал, – после потери республиканского золота она уплыла в Марсель на лайнере «Маршал Лиоте», и там след ее затерялся. Может быть, вернулась в Испанию, может быть – в Советский Союз, узнать точнее невозможно. Второй вариант не внушал оптимизма – в России бушевал сталинский террор, шли чистки, судебные процессы, расстрелы. Каждый советский вельможа, попадая в опалу, тащил за собой семью, друзей и подчиненных. Чтобы выжить, люди называли на допросах десятки имен – и все равно не выживали. Советских шпионов со всей Европы – и Испания не была исключением – отзывали в Москву, где их ожидали застенки, пытки, сибирские лагеря или пуля в затылок в подвалах Лубянки.

«Не верю, что мы и вправду любили друг друга», – сказала она в Танжере, когда занимался хмурый рассвет, а через мгновение в тумане загремели и засверкали орудийные выстрелы – начался бой между республиканским сухогрузом и франкистским миноносцем. «И я не верю», – ответил ей Фалько. И оба солгали. Тогда прошло лишь несколько часов после того, как они сошлись в смертельной схватке, из которой никто не вышел победителем. Тогда в последний раз встретились их глаза – ее, обведенные кругами усталости на лице со следами побоев, и его – поблескивающие, как стальные опилки; и Ева, и Фалько были измучены, избиты, и он, и она потерпели поражение в те минуты, когда шел ко дну «Маунт-Касл» и горстка смельчаков погибала в открытом море. Ева тогда почти беззвучно и без выражения произнесла: «Последней картой играет Смерть», – так, будто смутная мысль сама собой возникла у нее на устах.

Еременко, чья кровать находилась возле окна, поспешно распахнул створки; почувствовал, как в груди учащенно забилось сердце, с силой гоняя по сосудам горячую кровь, хриплым голосом спросил:

Потом она исчезла в тумане, а Фалько еще неделю мочился кровью.



— Что случилось?

Ночь была теплая, так что он оставил плащ и шляпу в номере. Ему хотелось есть, и весьма кстати пришелся бы бокал бургундского за легким ужином. Фалько вышел на улицу и, миновав статую философа, направился к бистро «У Брюно», расположенному тут же, на углу улицы Бонапарта.

Мерцая ошалелыми глазами с одного на другого, Андрис начал торопливо рассказывать оперативникам о том, чему несколько минут назад стал невольным свидетелем. Вполуха слушая его взволнованный рассказ, Еременко уже натягивал на семейные трусы брюки, прыгая по прохладному полу на одной ноге. Потом по-быстрому сунул босые — потому что времени надевать носки не было — ступни в ботинки, заправил рубаху. Одной рукой накидывая на плечи пиджак, другой вынул из-под подушки пистолет и, на ходу засовывая его в карман, следуя примеру Орлова и Журавлева, полез следом за ними через окно.

Он проявил беспечность и сейчас же за это поплатился.

— Пошевеливайся, капитан! — нетерпеливо крикнул находившийся на взводе Орлов, уже сидя на переднем месте.

Внезапно в мозгу прозвучал сигнал тревоги. Включился сам собой. Звоночек этот ни с чем не спутать. Благодаря такому свойству натуры Фалько до сих пор и оставался жив.

С невероятным грохотом пробежав по капоту, Еременко ступил ботинком на приборную доску и прямо с нее прыгнул на заднее сиденье, к подвинувшемуся Журавлеву.

Вражеская территория, сказал инстинкт.

— Живо! — снова крикнул Орлов и, побуждая водителя к действию, шумно хлопнул его ладонью спине. — Не тяни кота за хвост, сержант!

У тротуара стоял автомобиль, и внутри виднелись два темных силуэта: стоял он именно там, где кроны деревьев создавали темное пятно, с которым бессилен был справиться свет уличного фонаря. Фалько все понял, еще не успев осознать, и сделал еще три шага. Потом остановился.

Не успел он окончить последней фразы, а Андрис уже дослал рычаг передачи вперед, дал по газам — доли секунды колеса прокрутились на месте, опять запахло жженой резиной, и «Виллис» резво понесся по булыжной мостовой. Орлов едва успел удержать на голове свою фуражку, распустил ремешок и заправил под подбородок; преодолевая шум мотора и свист бившего в лицо ветра, крикнул:

– Шагайте дальше, – по-французски сказали у него за спиной.

— Молодчина, сержант!

Приказание прозвучало особенно убедительно оттого, что к пояснице справа прижался ствол пистолета или револьвера. Фалько на миг замешкался, и тогда нажали сильней.

Внутренне Андрис, может, и порадовался его словам, но внешне остался непроницаем, ни одна черточка не дрогнула на его лице. Он все так же сосредоточенно глядел перед собой на небольшой участок дороги, освещенный желтым подрагивающим светом фар, поочередно выхватывающим из темноты серые стены домов, ограды палисадников и отцветшие кусты сирени и акации. На спине у парня пузырем надувалась от быстрой езды рубаха, звучно хлопала оторванным клоком.

– К машине, – произнес тот же голос.

До поворота в глухую улочку, на которой находился дом Илзе Эглитис, оставалось проехать метров триста, как вдруг оттуда появилась запряженная в бричку лошадь и рысью затрусила в противоположную сторону.

— Вот они! — закричал Андрис и еще сильнее вдавил педаль газа, стараясь нагнать уезжавших бандитов. — Стреляйте, товарищ майор! Уйдут!

— Быстрее! — заорал Орлов вместо того, чтобы стрелять. — Пока они сообразят, что да как, мы их нагоним!

Фалько, не питая особых надежд, поглядел по сторонам. Никто из редких прохожих ничего не заметил.

Бричка стремительно приближалась: еще немного, и можно было оттеснить ее к ограде какого-либо палисадника или прижать к стене дома. Но, видно, и находившиеся в бричке люди заметили, что машина не просто так едет за ними, а именно старается догнать. Ослепленные фарами, они не могли видеть сидящих в ней милиционеров, но сразу догадались, что дело здесь нечисто, и тогда Виерстурс принялся неистово нахлестывать лошадь по крупу, с лихостью пьяного извозчика раскручивая над головой кнут. Ошалевшая от боли лошадь немедленно перешла в галоп, на какое-то время бандитам даже удалось оторваться от преследовавшей их машины.

— Стреляйте, товарищ майор! — умолял Андрис, чувствуя, что «Виллис» уже не может развить достаточную скорость, чтобы на грунтовой неровной дороге догнать мчавшуюся галопом напуганную лошадь с подскакивающей на ухабах бричкой. — Уйдут!

– Вперед, или выстрелю.

Орлов выхватил из кобуры пистолет, потом приподнялся и левым коленом уперся в сиденье. Держа двумя руками ТТ, покачиваясь от быстрой езды, прицелился и выстрелил. В свете фар было видно, как пуля, угодив в край крытой повозки, вырвала из брезентового тента клок, и в стороны брызнули белые, как обглоданные мослы, щепки.

В гангстерских фильмах с участием Шарля Буайе или Джорджа Рафта[70] или в комиксе из иллюстрированного журнала Фалько полагалось бы резко обернуться и избавиться от угрозы, нокаутировав того, кто угрожал. Но дело было не на экране и не на бумаге: судя по ощущениям, к спине приставлен ствол такого калибра, что пуля в клочья разнесла бы Фалько правую почку и печень. И потому он, как пай-мальчик, повиновался, не протестуя и не требуя объяснений. Покорился обстоятельствам.

— Промазал, — упирая на «р», с досадой прорычал Орлов. — Сволочи!

Внезапно верх брички откинулся назад, и из повозки бандиты открыли по машине беспорядочную пальбу из автоматов. Андрис стремительно спрятал голову за приборную доску, наблюдая за дорогой одними глазами, едва не выпустив из рук руль. Машина вильнула, но водитель быстро справился с управлением. Но одна из пуль все же угодила в левую фару, и она погасла. Осколки с силой разлетелись, с визгом чиркнув по капоту, поранив лицо Андриса чуть выше брови, откуда мелким ручейком сейчас же побежала кровь.

— Эдак мы машину угробим! — крикнул Андрис и на всякий случай отстал от брички. В его голосе прозвучали откровенные нотки сожаления.

Задняя дверца «воксхолл-туринга» открылась, и Фалько, пригнув голову, залез в машину.

– Двигайся. Руки на спинку переднего сиденья.

— Давай, Андрис, давай! — настойчиво просил Орлов. — Не время сейчас машину жалеть!

Он выполнил приказ, а человек, который держал пистолет у его поясницы и сейчас ни на сантиметр его не отодвинул, уселся рядом. От него пахло табаком, а оружие он скрывал под перекинутым через правую руку плащом. Покосившись, Фалько сумел различить в слабом, приглушенном листвой свете фонаря костлявое лицо под черным беретом. Впрочем, его больше интересовали двое на передних сиденьях. В водителе он без труда узнал Пти-Пьера. Сидевший рядом обернулся к Фалько.

Теперь по бричке стреляли все оперативники, стараясь уложить любого из бандитов.

– Уделите мне время для обстоятельного разговора, дружище Начо, – услышал тот интеллигентные интонации Лео Баярда.

— Не давайте им носа высунуть! — запальчиво проревел Орлов, паля в сторону брички, старательно целясь в кучера. Но когда перестрелка с бандитами стала неистовой, он живо обернулся к сидящим позади него Еременко и Журавлеву, скаля по-волчьи зубы, в бешенстве крикнул: — Лошадь не убейте!



— Тоже мне, умник нашелся! — мигом отозвался Еременко, который целился, свесившись через правый борт, прикусив от усердия нижнюю губу, как будто это могло ему помочь не промахнуться. — Не учи ученого.

Что говорить, бывали в жизни Фалько ситуации поприятнее. Но и эта не вполне безнадежна, мысленно прибавил он в виде утешения. Могло быть и хуже. Он размышлял об этом, сидя в кресле в каюте на барже, покуда водил наметанным глазом вдоль стен, примечая все, что могло бы создать препятствия, и все, что могло бы оказать содействие. Баржа была пришвартована у набережной Сены неподалеку от виадука в Отёй. Время от времени слышался шум проходящих поездов.

За городом до бандитов наконец дошло, что тягаться лошади с автомобилем дело безнадежное, тогда они повернули через луговую низину к реке. Наезжая колесами то на островерхие холмики, то на вырытые сурками норки, немилосердно раскачиваясь, подпрыгивая, бричка с каждой минутой приближалась к блестевшей в лунном свете воде. «Виллис» тоже не отставал, словно лошадь и машина были связаны между собой невидимой нитью. О том, чтобы прицельно стрелять в таких условиях, не могло быть и речи. А тут еще перед рассветом и синие сумерки сгустились, смазав серым окружающие предметы. Перестрелка сама собой стихла. Только изредка с одной и с другой стороны раздавался для острастки одинокий выстрел.

– Можно закурить?

Баярд сидел напротив и наблюдал за ним с любопытством.

Бричка, не доехав метров десяти до реки, неожиданно угодила правым колесом в глубокую сурчиную нору. Она на всем ходу накренилась, сидевших в ней бандитов отбросило на эту же сторону, и бричка, потеряв устойчивость, перевернулась. Вывалившиеся из повозки бандиты вскочили и, пригибаясь, побежали к реке, петляя будто зайцы, боясь, что шальная пуля оборвет их никчемную жизнь, и быстро скрылись под берегом.

– Нет, разумеется. Нельзя.

Ехать в свете одной фары было неудобно, к тому же левый глаз у Андриса постоянно заливала стекавшая из раны кровь, и его приходилось то и дело вытирать кончиками потных пальцев. Поэтому, когда «Виллис» подъехал к реке, ни на берегу, ни в воде уже никого видно не было. Стояла оглушающая тишина, лишь где-то в камышах одиноко крякнула со сна дикая утка.

Фалько продолжал осматриваться. Пахло сыростью. Каютка была обставлена парусиновыми креслами. На иллюминаторах висели кружевные занавески, по стенам – картины в современном духе. Обстановка уютная и даже кокетливая. Печь, плита, какую топят углем, а под зажженной керосиновой лампой на покрытом клеенкой столе – бутылка вина и два бокала. Имелись и люди в количестве трех – Лео Баярд, Пти-Пьер и человек в берете, державшийся несколько поодаль, как бы обеспечивая со стороны стабильность ситуации. Он оказался худым как щепка и сидел на ступеньке трапа, ведущего на палубу, а рядом лежал его револьвер немалого калибра.

— Упустили! — зло выкрикнул Орлов, безрассудно мечась взад-вперед по берегу, потом в запале сорвал с головы фуражку и ударил ею по колену, хрипло произнес: — Твою мать! — Помолчал и злобно добавил: — Все одно мы их переиграем.

– Ну, рассказывайте, – сказал Баярд.

Когда первая волна неудержимого гнева от того, что не сумели ни задержать, ни пристрелить хотя бы одного паршивого бандита, схлынула, мужчины обратили внимание на лошадь. С оборванными постромками она стояла неподалеку и казалась слегка размытой серыми сумерками. Ее потные бока загнанно вздымались, кожа нервно вздрагивала; прядая ушами, она перебирала ногами, глухо ударяла копытами в землю и шумно фыркала.

Фалько взглянул на него с хорошо разыгранным недоумением. По пути от Сен-Жермен и дальше, пока его в темноте вели по набережной и потом заставили по сходням подняться сюда, на эту баржу, он успел выстроить несколько линий обороны. Один из элементов базовой подготовки – отрицать все, даже если тебя взяли с дымящимся стволом в руке. Это недоразумение! Какого дьявола вам нужно?! В первый раз вижу… и так далее. К чести Баярда следовало признать, что он не унизился до спора. И ограничился лишь тем, что слушал, кивая в такт словам Фалько, и время от времени, когда машина проезжала какой-нибудь освещенный участок, оборачивался, словно в самом деле питал к нему интерес. И сейчас вел себя примерно так же.

— Журавлев, — сказал на повышенных тонах Орлов, время от времени поглядывая с берега на воду, зеркальная поверхность которой отсвечивала голубым неживым светом, — садись на кобылу верхом и скачи в отдел. Звони Лацису, пускай приезжает к Пеле. Предчувствие у меня нехорошее… А мы с Еременко поедем к нему домой… Верхом-то умеешь хоть ездить? — спросил он через минуту уже более спокойным голосом, видя, что Илья ведет лошадь на поводу, но не садится.

– Что, черт возьми, я должен рассказать?!

— Пускай немного охолонет, — ответил Журавлев слегка обиженным голосом и повел лошадь дальше, что-то негромко и ласково нашептывая ей на ухо.

– Расскажите о своей роли в этом заговоре. Он для меня предельно ясен, но я не вполне понимаю, какое место в нем было отведено вам.

— Надо потом кобылу хозяевам вернуть, — ни к кому конкретно не обращаясь, сказал со вздохом Орлов. — А уж телегу пускай сами забирают. Поехали, сержант, — окликнул он Андриса, который с расстроенным видом внимательно рассматривал пострадавшую от вражеской пули фару, словно машина для него была одушевленным предметом.

– О каком заговоре вы говорите?

До дома Пеликсаса добрались довольно быстро, хоть Андрис и оберегал свой «Виллис», что было заметно. Глядя, насколько он осторожно переключает рычаг передачи и аккуратно объезжает подозрительные в мутной темноте холмики и колдобины, Орлов ухмыльнулся, но промолчал.

– Для начала скажите, на кого вы работаете.

– О черт. Ни на кого я не работаю.

Пока в очередной раз, чуть не плача, Андрис, шмыгая носом, разглядывал разбитую фару, Орлов и Еременко ушли в дом. Тяжко и протяжно вздохнув, Андрис вытер подушечкой сгиба ладони продолжавшую кровоточить ранку на лбу и тоже вошел в дом. Как час назад он и предполагал, подсматривая в щелку в окно, так все и случилось. Чувствуя, как к горлу подступает тошнота при виде до неузнаваемости опухшего и синего лица недавно еще живого Пеликсаса и мокрого пятна на брюках между его ног, парень зажал рот ладонью и отвернулся.

– На Германию? На Франко?

— Хорошо, что дом не запалили, сволочи, — услышал он за спиной негромкий голос Орлова, говоривший с кипящей внутри злобой.

– Да это же просто смешно!

– Может быть, вы коммунистический агент-провокатор? – Баярд говорил терпеливо и немного наставительно. – За всем этим стоит Коминтерн?

– По-моему, вы сошли с ума.

Глава 13

Баярд окинул его долгим взглядом и вздохнул:

– Послушайте, Игнасио Гасан, или как вас там зовут по-настоящему… И вы, и я знаем, с какой целью вас прислали в Париж и подвели ко мне… Так что я хочу объяснить вам расклад. – Он показал на шофера: – С Пти-Пьером вы уже знакомы: он был механиком в моей эскадрилье. Господина в берете зовут Веццани, он корсиканец. Летчик. Воевал в Испании в интербригаде, а потом перешел ко мне.

Ни Орлов, ни Еременко, ни Журавлев, ни сам начальник милиции Эдгарс Лацис не ожидали, что лесные бандиты поступят столь радикальным образом по отношению к своему пособнику в борьбе с советской властью, уголовнику Пеле Рваное Ухо. Ловко придумав и провернув эту хитрость с Пеликсасом, они-то надеялись на самое малое: рассорить между собой коллаборационистов и местных уголовников, чтобы вызвать у них недоверие друг к другу и тем самым исключить в дальнейшем всякий сговор между их преступными шайками. И вдруг им так подфартило! Неожиданное убийство одного из главарей преступной группы предателями, а в недавнем немецкими холуями, оказалось сейчас как нельзя кстати и даже сыграло на руку оперативникам. Теперь надо было придумать, как по горячим следам с умом закрепить внезапный успех.

Упомянутый в виде приветствия поднес указательный палец к брови. На Фалько он смотрел с неприязненным любопытством. Рядом с ним на ступеньке трапа в свете керосиновой лампы поблескивала хромированная сталь револьвера.

– Оба – мои старые и верные товарищи, – продолжал Баярд. – Мы раз двадцать летали вместе, вы понимаете, что это значит? Иными словами, расхождений между нами нет ни малейших. Они отлично знают, кто я такой. А теперь пришла пора узнать, кто такой вы.

— Куй железо, пока горячо, — гремел раскатистым басом Клим Орлов и от удовольствия потирал сухие ладони, в волнении расхаживая по кабинету.

– Гупси Кюссен… – начал было Фалько.

В какой-то момент он остановился против Еременко, который сидел задом наперед на стуле, навалившись грудью на скрещенные на спинке руки, с интересом наблюдая за Климом.

Баярд прервал его, вскинув руку:

— Еременко, — обратился Орлов к капитану, с хитринкой щуря свои зеленоватые глаза, — одну идею ты уже подкинул. Вон как дело повернулось удачно. Так что, друг мой ситный, поднапрягись, да и выдай на-гора другую идейку. Например, о том, что нам делать с нашими сидельцами? Ну-ка, поделись своими мыслишками на этот счет.

Вчерашний, казалось бы, незначительный эпизод с рецидивистом Пеликсасом, когда его по совету Еременко выпустили из КПЗ одного и отправили домой, ведя с ним, в общем-то, незамысловатую игру, на которую особой надежды не было, укрепил симпатии Эдгарса Лациса к Орлову и вызвал невольное уважение к молодому сотруднику госбезопасности Еременко. Ожидая от капитана новые мысли, Лацис приподнялся со стула, облокотился на стол, за которым сидел, весь подался вперед, с напряженным вниманием приготовившись выслушать ответ.

– Меня также очень интересует, какую роль сыграл в этом деле пресловутый Гупси. Но он исчез, и мне придется довольствоваться вами.

– Ерунда какая-то, честное слово…

И Еременко его ожидания не обманул. Не сводя умных пронзительных глаз с Орлова, стоявшего перед ним не шелохнувшись, с выжидательным любопытством следя за его действиями, он порывисто встал со стула и, с шумом отодвинув его в сторону, негромко, но отчетливо сказал, едва заметно улыбаясь уголками тонких губ:

И снова Баярд взглядом заставил его замолчать. Он смотрел изучающе, как будто между ними было установлено увеличительное стекло.

– Должен отдать должное вашему исключительному профессионализму. Всего за неделю соткали идеальную паутину. Не в одиночку, разумеется, – с помощью других. Но свою роль исполнили безупречно. И одурачили меня полностью.

— Грозить уркам не поможет, клали они на нас… А вот донести до их убогого умишка, что жить им осталось самое большое до рассвета, это нынче первая для нас задача… Надобно вбить в их мозги мысль, что лесные приятели теперь им не приятели, а самые что ни на есть ярые враги… Если до их сознания достучимся, проникнем в закостенелые от преступлений их душонки, исход может быть для нас самый благоприятный. Мысль понятна? — со значением спросил он и взглянул на Орлова и Лациса с заговорщицким видом.

– Никого я не дурачил.

— Предлагаешь новый спектакль учинить?! — неимоверно оживился Орлов, с пониманием отнесясь к его словам. — Голова-а, — от души похвалил он и горделиво взглянул на Лациса, как будто сам придумал столь простую, но действенную идею.

– Вы недооцениваете мои умственные способности. Мои – и моих товарищей. И напрасно.

В коридоре послышались торопливые шаги, и в кабинет вошел Журавлев. Все трое разом обернулись в его сторону. Вид у офицеров был такой, как будто Илья застал их в самый неподходящий момент.

Баярд замолчал. Потом улыбнулся – в тусклом свете керосиновой лампы улыбка казалась зловещей. Ладонью он отбросил волосы со лба.

— Чего вы? — спросил он с тревожными нотками в голосе, переводя недоуменный взгляд с одного на другого. — Случилось что?

– Одна только Эдди не поверила вам, помните? Слишком красив, сказала она. Слишком элегантен, слишком обаятелен, слишком щедр, слишком безупречен. – Он улыбнулся шире. – Женская интуиция. А я дурак, не принял ее слова на веру.

— Илюшенька свет Иванович, — с ласковой певучестью, не свойственной его шумоватому и дерзкому характеру, произнес Орлов, и у Журавлева от его непривычных слов и голоса в несказанном удивлении непроизвольно поползли вверх лохматые брови, — сходи-ка ты, родной, в КПЗ да распорядись, чтобы сюда привели вчерашних бузотеров. Одна нога здесь, другая там.

Фалько, делая вид, что смотрит ему в лицо, на самом деле подробно оглядывал каюту. Это был отработанный прием – притворяться, что смотришь в одну точку, тогда как глаза движутся по ее периферии. Он искал, чем бы воспользоваться: тут сгодилось бы что угодно – карандаш, вилка, пепельница.

С мыслью о том, что Клим, должно быть, чокнулся на почве недавнего визита в дом к повешенному Пеле Рваное Ухо, Илья, пятясь, вывалился в коридор. Вскоре он вернулся в сопровождении двух милиционеров, которые привели Эзергайлиса и Новицкиса, бесцеремонно подталкивая их стволами пистолетов в согбенные спины.

— Товарищ майор, — доложили конвоиры Лацису как непосредственному своему начальнику, рассерженно впихнув бандитов в кабинет, — по вашему приказанию преступников на допрос доставили.

Но на столе были только бутылка и два бокала.

— Свободны, — вяло отмахнулся Эдгарс Лацис, с откровенным любопытством взирая на поникшие фигуры соплеменников, приготовившись наблюдать, как Орлов и Еременко будут наводить ужас на бывалых урок.

Послышался приглушенный шум поезда по мосту, застучали на стыках рельс колеса. Баярд, сидя напротив, продолжал перечислять преступления Фалько. Он и его приспешники вываляли в грязи людей, которые могли бы причинить франкистам вред. Он переводил деньги в швейцарский банк, о котором Баярд понятия не имел, и вручил ему чек – якобы свой спонсорский вклад в создание антифашистского фильма. И потом представил эту сумму как взятку или плату за предательство.

– Вы последняя мразь, – добавил Баярд. – Грязная подосланная крыса.

— Ну так что, кровопийцы народной трудящейся кровушки, не надумали ничего нам рассказать? — въедливо поинтересовался Орлов, шагнув к мужчинам так близко, что они в испуге отшатнулись. — Не желаете облегчить свою незавидную участь откровенными признаниями? Так сказать, повиниться пред трудовым народом за свои грехи. Вам это зачтется… советской властью.

– Я все же хотел бы покурить, – настойчиво сказал Фалько, желая использовать все возможности.

Баярд не удостоил его ответом. Почти угрожающе он придвинулся почти вплотную – так, что их лица оказались рядом. Сдерживаемая ярость горела в глазах, сводила губы в тонкую, твердо прочерченную линию.

— А не в чем нам признаваться, — по-петушиному вскинул растрепанную голову Эзергайлис по прозвищу Циклоп, кося сбоку уцелевшим в драке глазом на Клима, словно старался определить по выражению его лица, насколько тот ему поверил. — Чисты мы, гражданин начальник, перед законом, аки апостолы перед Господом нашим Иисусом Христом.

– Пусть вас не обманывают мои манеры. Я не всегда был задирой-интеллектуалом, Гонкуровским лауреатом, «анфан террибль» французских левых. Да и сейчас не вполне таков, каким могу показаться. Я сидел в окопах Первой мировой, я воевал в Испании за свои идеалы. И продолжаю воевать. И на самом деле наш разговор – часть этой борьбы. И то, как я намереваюсь поступить с вами, – тоже… Вы слушаете меня?

— Верное он слово сказал, — неохотно разжал спекшиеся губы Новицкис, кинув на своего приятеля взгляд. — А все, что раньше было, быльем поросло. Молодые были, желторотые.

– Слушаю.

– Я предполагаю, что вы профессионал. А такие люди не станут действовать без подготовки, наобум. И потому надеюсь, вы осознаёте все, что я говорю. Ночь у нас с вами будет долгая. Особенно долгой она покажется вам… И потому оставим предисловия, чтобы не утомляться больше, чем нужно.

— Наверное, по праздникам и свечи в церкви ставите? — быстро спросил Орлов.

Баярд поднялся на ноги, распрямился – головой под самый потолок каюты.

— В костеле, — мрачно поправил его Новицкис Коряга. — Это у вас, у русских, церкви.

– Мне нужно знать, кто все это организовал. Вам понятно? Только так я сумею предотвратить главный удар. И понять, есть ли шансы выжить.

— Ты гляди-ка! — искренне удивился Еременко. — Прямо двое святых у нас в городке объявились. Надо же! Орлов, может, тогда отпустим таких добрых людей по домам?

Фалько, поняв, что первая линия обороны прорвана и время работает против него, решил отвести войска на вторую.

— А пускай идут, — беспечным голосом ответил Клим. — Хоть на все четыре стороны.

– Шансов немного. Мне так кажется.

Настал черед удивиться Лацису, который такого поворота событий никак не ожидал и теперь с недоумением и тревогой переводил взгляд с одного на другого, решив про себя, что, видно, что-то пошло не так, раз товарищи вздумали бандитов отпустить восвояси.

От этих слов Баярд высоко поднял брови:

– Ага. Все-таки вы знаете больше, чем говорите.

— Чего ждете, идите, — сказал Еременко и даже отвернулся, сделав вид, что они стали им уже безразличны.

– Самую малость. Зато умею домысливать.

Но тут неожиданно вмешался Журавлев, который все это время молча наблюдал за поразительно мирной беседой преступников и оперативников. Несколько минут назад Илья вернулся с улицы, где передавал украденную у убитого старика Эхманса лошадь его сыну Балодису. Тот, как только узнал, что нашлась лошадь, так сразу явился к отделу милиции, прошагав пешком пару десятков верст, несмотря на хромую ногу. Последние несколько сот метров он едва волочился, подтягивая отказывавшую ступать больную ногу, обутую в кожанцы, обмотанные до колен пыльными от дальней дороги холщовыми онучами. Увидев свою лошадь, о которой, судя по ее исхудавшим бокам и выпирающей костлявой хребтине, лесные чужаки нимало не заботились, молодой Эхманс заплакал. «Кормилица ты моя», — пробормотал он и, обняв лошадь, поцеловал в унылую морду. И она, как видно, его узнала, потому что тоже прижалась к лицу молодого хозяина и негромко заржала.

– Вот как? И что же именно?

И вот теперь Орлов с Еременко вдруг решили этих бандитов отпустить, вместо того чтобы выбить из них показания. Они хоть и не были причастны к убийству старого Эхманса, все же кое-что должны были об этом знать, да и за ними, как пить дать, тоже небось водились грешки, связанные с кражами и всякими другими противоправными действиями.

Фалько быстро соображал. Искал, чтó сказать сейчас, чтó приберечь для третьей линии обороны. И не находил ничего подходящего. Баярд, словно почувствовав, поглядел на своих спутников, а потом на него:

Видя, что Новицкис и Эзергайлис, нерешительно потоптавшись на месте, все еще не веря в удачу, осторожно направились к выходу, Журавлев возмутился:

– А знаете, почему вас не связали? Потому что можно просто держать вас под наблюдением – Веццани бьет без промаха. И еще потому, что мы все трое в глубине души мечтаем, чтобы вы, друг мой, выкинули какой-нибудь фортель, и тогда можно будет со спокойной совестью прострелить вам руку или ногу. Однако вы ведете себя на редкость благоразумно.

— Орлов, ты что, белены объелся, чтобы вот так дать им уйти? Они, значит, всякие преступные дела творили, а с них все как с гуся вода? Это что же получается…

– Никаких фортелей выкидывать не собираюсь. Зато готов рассказать все, что мне известно об этой афере, хоть известно и немного…

Но договорить ему Клим не дал. Ухмыляясь во все свое обветренное и смуглое от загара лицо, он с живостью повернулся к Илье, с наигранной бодростью ответил:

– Вы называете это аферой?

– Разумеется. Афера и есть.

— Да успокойся, Журавлев! Им и жить-то осталось всего ничего. Пускай хоть перед своей ужасной и скоропостижной смертью налакаются водки в сладость. Все умирать будет веселее. А то их дружок и приятель Пеле Рваное Ухо на том свете небось заждался… С Богом-то особо не поговоришь, ему некогда, да и не об чем лясы точить с этим идиотом, водившим дружбу с предателями своего народа.

– И намерены рассказать то немногое…

Новицкис и Эзергайлис замедлили шаги, настороженно прислушиваясь к его словам, поразившим их. Присутствующим в кабинете было отлично видно, что дальнейшее движение в сторону двери, до которой осталось не больше двух метров, дается им с великим трудом. И в какой-то момент очевидная мысль все-таки дошла до их затуманенного каждодневным распитием водки и других алкогольных напитков сознания, которое, впрочем, никогда особо умом не блистало. Бандиты замерли, постояли несколько мгновений, переваривая услышанное, затем медленно обернулись, шаря хмурыми растерянными глазами по лицам оперативников.

– Именно так.

— Пеле убит? — хриплым голосом спросил Новицкис. — Как это случилось?

– Что же, например?

– Все организовал Гупси Кюссен.

— А вы разве не слышали? — в наигранном удивлении округлил глаза Еременко и тут же нарочито спохватился; беря дурной пример с Орлова, с желчью ответил: — А-а да, вы же сидели в КПЗ и ничего не знаете. Его не просто убили, а повесили под потолком на скатанной простыне на крюке от люстры. Прямо над тем местом, где вы на днях отмечали с дамами праздник. Слабак оказался ваш приятель, обмарался, зараза. Дешевка!

Баярд снова поднял брови:

— А Культя ему на прощанье похоронный марш на пианино сыграл, пока ваш дружок болтался с выпученными глазами, — подхватил с довольным видом Орлов и для наглядности, нагоняя еще больше страха на уголовников, на себе жестом показал, как бы завязав веревку вокруг шеи и высунув розовый язык, а потом со словами: «Пам-бара-бам», с веселым видом побарабанил пальцами по столу и тотчас заржал, как застоявшийся жеребец, обнажая свои прокуренные желтые зубы. — Так что у вас одна дорога теперь… прямо к Пеле.

– Гупси?

Еременко с горестным видом кивнул, тем самым подтверждая истину сказанных Климом слов, с тяжелым вздохом заметил:

– Да.

– А на кого он работает?

— А прежде Культя со своими дружками-приятелями отрубили Пеликсасу топором кисть… — Он растопырил свои руки, подвигал ими вверх-вниз и сказал: — Правую. Да, правую кисть. Ну а о том, что кости переломали, говорить даже смысла нет.

– Этого я не знаю. Но работает он не бесплатно.

Устроив весь этот спектакль, Орлов и Еременко увидели, как у бандитов расширились от страха зрачки. Да и сам Журавлев, быстро догадавшийся, что все это подстроено специально, глядя на эту комедию, лишь диву давался, насколько товарищи смогли убедительно сыграть и запугать урок, которые только на вид были ершистыми, а на поверку оказались довольно трусоватыми типами, не желавшими погибать мучительной смертью.

Баярд не кивнул, а медленно, задумчиво наклонил голову. Казалось, он размышляет над словами Фалько. Потом взглянул на Пти-Пьера, который все это время неподвижно стоял, прислонясь к переборке, и тот вытащил из кармана клещи и моток шнура.

— Так что теперь люди Улдиса Культи ждут не дождутся, когда вы выйдете отсюда, чтобы расправиться с вами, — внес свою лепту в разговор сообразительный Илья.

– Сейчас мы вас все-таки свяжем, – холодно произнес Баярд. – И рот заткнем… Не потому, что боимся, что вас услышат… Кто тут услышит? А для собственного моего комфорта. Неприятно слушать вопли в закрытом помещении, да еще таком небольшом.

Эзергайлис поворочал жилистой шеей, как будто воротник рубахи вдруг стал ему тесен, с трудом сглотнул пересохшим горлом и, облизав спекшиеся с похмелья синие губы, хрипло проговорил:

Неторопливо приблизился Пти-Пьер. По тупому выражению глаз, по жестокости и безразличию, которыми веяло от его коренастой фигуры, Фалько ясно вообразил свое ближайшее будущее. Время истекало, и вторая линия обороны грозила вот-вот пасть.

— На самом деле?

Эдгарс Лацис, смекнув, что одноглазого бандита особенно взволновало известие о том, что его корешу безжалостно отрубили руку, молча вынул из лежавшей на столе папки с чьим-то уголовным делом исписанный листок и со значительным видом помахал им перед его растерянным лицом.

– Любопытно, сколько вы продержитесь, – сказал Баярд. – Мне эта процедура будет внове. Никогда прежде не применял… Должен сказать, это всегда шло вопреки моим принципам, но, согласитесь, сейчас обстоятельства чрезвычайные.

Эзергайлис часто-часто замигал единственным морщинистым глазом, не сводя с листа завороженного взгляда, с шумом поскреб на тугом затылке всклоченные путаные волосы и решительно сказал грубым голосом:

Пти-Пьер уселся напротив и принялся разматывать шнур. Клещи он положил на стол, но, как с сожалением заметил Фалько, слишком далеко. Не дотянешься – пуля Веццани окажется проворней.

— Каюсь, лабаз мы брали… налет на кассу совершили мы… и поджог школы тоже наших рук дело. Школьницу Аквиле изнасиловал Пеликсас… мы с Корягой к этому не причастны. Любил покойный так развлекаться с девчонками. — Его губы задрожали, и бандит размашисто перекрестился справа налево, как и положено лютеранину. — Директора пищекомбината Гедмиса убили люди Культи… Больше ничего не знаю… Отправляйте меня в тюрьму.

– А для Пти-Пьера это дело привычное, – добавил Баярд. – Вы, наверно, и сами догадались, не правда ли?

— Придурок! — рявкнул Новицкис и без замаха снизу ударил подельника в подбородок. Потом вцепился руками в его шею и принялся душить, бешено вращая выкатившимися из орбит глазами.

Третья линия обороны, решил для себя Фалько. И последняя. Если и она не выдержит, останется только все же схватить клещи или бутылку, принять выстрел, ну а дальше – как говорится, «встанет солнце в Антекере, а сядет, где бог захочет…» Уж куда кривая вывезет.

Циклоп захрипел, но как стоял, так и продолжал стоять, не шелохнувшись, лишь опухшее лицо его начало пугающе синеть.

– Я коммунист, – сказал он.

Журавлев подскочил к разбушевавшемуся Коряге, ловко заломил руку за спину и коротко ударил носком сапога сзади под колено. Ноги у бандита подкосились, и Новицкис рухнул на колени, уткнувшись лицом в пол, исходя теплой слюной и возбужденно скрипя зубами от негодования.

Секунд на пять воцарилось молчание. Баярд смотрел на него с открытым ртом.

– Не верю.

Эзергайлис, морщась, сплюнул в ладонь кровь из прокушенной щеки, поводил языком во рту, затем тщательно вытер обслюнявленную руку о брюки и, обращаясь к Коряге, громко и внушительно произнес:

– Управление специальных операций, – твердо продолжал Фалько. – Если со мной что-нибудь случится, вы – все трое – покойники.

Пти-Пьер, не слушая диалога, уже собирался завести ему руки за спину и связать, но Баярд жестом его остановил.

— Зато мы жить будем. Отсидим свое и вернемся в Латвию. Нет у меня желания погибать от поганых рук Культи, как Пеле. И ты, думаю, тоже хочешь жить. Так чего же нам раньше времени непонятно за что подыхать.

– Боюсь, я так и так покойник… – Глаза его враждебно уперлись в лицо Фалько. – Итак, что значат ваши слова?

— Пусти, — просипел, дернувшись, Новицкис и затих, сипло дыша в пол. — Все расскажу… ничего не утаю.

– Во французской компартии у вас есть враги. Коминтерн считает вас человеком ненадежным и слишком влиятельным. Человеком, который не подчиняется партийной дисциплине, неуправляем, своеволен и чересчур самостоятелен. И потому ищут предлоги, чтобы опорочить вас.

— Вот и славненько, — обрадовался Орлов. — Отбудете срок и с чистой совестью вернетесь в советскую Латвию, которую к тому времени мы освободим от таких вот упырей, как Культя. Жен себе найдете… Вон баба Пеле Илзе Эглитис уже вдова… И Давал… — На секунду запнувшись, он поправился: — Гражданка Цериба свободна… Так что вам повезло, у вас вся жизнь впереди.

– Опорочить – или уничтожить?

Журавлев ослабил хватку, взял сзади Новицкиса за ворот пиджака и рывком поставил его на ноги.

— Смотри у меня, — предупредил Илья и потряс у него перед носом кулаком. — Разделаю как бог черепаху.

– Нет, речь только о политической смерти. Цель – развенчать вас. Подрезать крылья герою испанской войны. Есть мнение, что вы слишком тщеславитесь своим участием в ней.

Баярд смерил его взглядом:

Хмуро взглянув на рассерженного парня в звании старшего лейтенанта, Новицкис выдавил на своем лице подобострастную улыбку. Потом вытер ладонью под носом выступившую от усердия во время драки каплю и послушно заложил руки за спину.

– Чушь какая…

Мысленно радуясь тому, что надуманный блеф сработал до того удачно, что за полчаса разом раскрыто несколько уголовных дел, которые уже практически отошли в разряд глухих, Эдгарс Лацис позвал дожидавшихся за дверями конвоиров.

– Может быть. Но так они считают.

– Формально я не коммунист, но они знают, что я беззаветно предан партии.

— Уведите, — распорядился Лацис, кивнув на Новицкиса и Эзергайлиса. — Завтра отвезем в краевое управление МВД к следователю. Пускай там с ними разбираются.

Фалько сделал вид, что силится произнести чье-то имя.

Как только понурые фигуры Циклопа и Коряги скрылись за дверью, Еременко с задумчиво опущенной головой, хмуря брови, не спеша прошелся по кабинету, о чем-то упорно размышляя. Дойдя до дальней стены, где висели портреты генералиссимуса Сталина и основателя ВЧК Дзержинского, он вдруг круто развернулся и широким шагом вернулся к товарищам, с недоумением наблюдавшим за его бесцельными хождениями.

– Тук-хачевский, – выговорил он наконец.

Поочередно всматриваясь в их лица, собрав под припухлыми от недосыпа глазами мелкие морщинки, с твердой уверенностью сказал, четко разделяя слова и резкими, короткими жестами рубя воздух ребром ладони, как палашом:

– Генерал?

— Враг наш хитер и изворотлив… А не как было на фронте… там чужие, здесь свои. Краями нам не удастся с ними разминуться… Тут чья возьмет, тот и будет козырным тузом. Хитростью надо брать их… хитростью. Надобно нам перехитрить эту сволоту, чтобы от нее избавиться окончательно. Потому нам требуется разработать операцию. И кое-какие наметки у меня уже на этот счет имеются. И даже знаю, какая сволота станет главным героем.

– Он самый.

— А с женщинами что будем делать? — спросил Лацис, который слушал капитана госбезопасности очень внимательно, глядя на него поверх очков, соглашаясь, кивая.

– Ну, и при чем тут он?

Еременко быстро взглянул на Орлова, желая услышать его мнение.

– В Москве идет суд над ним и другими участниками фашистского заговора.

— Отпускать их надо, — немного помолчав, ответил Клим, пожевал свои серые губы и, поморщившись, добавил: — Пускай готовятся к похоронам Пеле. Он хоть и уголовник отъявленный был, но пускай его похоронят по-человечески. Его смерти не позавидуешь…

– Это мне известно. Совершенно нелепые обвинения. Я хорошо его знаю.

Глава 14

– Вот в этом-то все дело.

Маслянистый свет неожиданно качнувшейся лампы озарил хмурое лицо Баярда.

Ксендз Юстус Матулис, устало шаркая подошвами тяжелых ботинок по выщербленным бетонным ступенькам, привычно поднялся на колокольню, собираясь звонить к обедне. Жившие там голуби непринужденно бродили по неровной поверхности зацементированного пола, непрерывно воркуя, величественно покачивая головой. При виде его сутулой фигуры они неохотно взлетели, стали кружить над островерхим шпилем колокольни.

– Что за ерунда… Какое отношение это имеет ко мне?

Ладонью прикрывая прижмуренные глаза от солнца, святой отец взглянул в бесконечную синь неба. Редкие облака, невесомые и пушистые, как рваные комья козьего пуха, неподвижно стояли на месте. Ксендз потянул за свисавшую веревку, увесистый язык колокола, медленно качнувшись, ударил в тулово, и сейчас же горячий воздух, напитанный душистыми запахами луговой травы и подтаявшей липкой смолы дальнего леса, наполнился чистым и волнительным звоном.

Юстус Матулис блаженно прикрыл глаза, раскачиваясь вместе с языком колокола, подчиняясь его мелодичному ритму. А когда глаза открыл, у него даже перехватило дыхание при виде двух полуторок с солдатами, которые подъезжали к городу с восточной стороны, где располагался хутор Селе-Лиде. Ксендз поспешно повис на веревке, стараясь быстрее затормозить раскачанный язык колокола, затем привязал конец веревки к металлическому ограждению, проворно спустился на два пролета.

– Вы дружили с ним? Гостили у него на даче у Черного моря?

На площадке он достал из ниши бинокль, вновь поднялся на колокольню, стал внимательно вглядываться в подъезжавшие машины с военными. В кабине первой полуторки за оконным стеклом, рассыпающим во все стороны яркие солнечные зайчики, смог разглядеть сосредоточенное лицо Ильи Журавлева. По мере приближения к городку полуторок волнение охватывало святого отца все сильнее, у него даже затряслись руки от предчувствия чего-то очень нехорошего.

– И что?

«Должно быть, Советы опять облаву на наших партизан готовят», — мелькнула у него жуткая мысль, заставившая злобно скрипнуть зубами. Но тут он услышал гулкие шаги в костеле, торопливо спустился и, снова спрятав бинокль в нишу, побежал по крутым ступенькам вниз, придерживая полы рясы, на ходу напуская на лицо благочестивую маску.

– А то, что НКВД пристегивает к этому делу вас. Чистит все его окружение, считая, что оно поголовно заражено враждебными настроениями и состоит на жалованье у иностранных держав.

Оказалось, что сегодня пришла лишь одна старуха, проживавшая неподалеку. Мысленно костеря эту худую, длинную как жердь дуру, невовремя припершуюся к обедне, Юстус Матулис тем не менее ей уважительно поклонился.

– Это ложь.

— Швятой отец, швятой отец, — невнятно зачастила запыхавшаяся прихожанка, шамкая беззубым ртом, шевеля бесцветными губами, ловя его руку, чтобы поцеловать, — я вам тут яишек принешла.

– Мне можете об этом не говорить!

С почтением приняв у нее плетеное из лозы лукошко и вытерев обслюнявленную руку о рясу, ксендз понес его к стене, где находился столик для пожертвований. Но на этом колготная старуха не успокоилась, а увязалась следом, надоедливо расспрашивая святого отца о том, как лучше поминать усопших, и выпытывая у него другие религиозные обряды. Своими жалостливыми и неуместными в данный момент вопросами она так успела за какую-то минуту досадить Юстусу Матулису, что он не выдержал.

Явно озабоченный, Баярд прошелся по каюте. Потом остановился возле Веццани с его револьвером, вытащил сигареты и сунул одну в рот.

— Замолчи, — строго приказал он, неожиданно повернувшись сердитым лицом к чересчур многословной прихожанке. — Глаголешь без меры.

– Если даже все так, как вы рассказываете – во что я не верю, – я в отношении Тухачевского особого внимания не заслуживаю… Столько трудов, и хлопот, и денег – неужели все ради того, чтобы вывести меня из игры?

Старуха ошалело замигала морщинистыми веками с реденькими белесыми ресницами, обидчиво поджала губы и, вернувшись в зал, робко присела на краешек скамьи.

– Не знаю. Я выполняю приказ, а приказ был – дискредитировать вас.

Баярд чиркнул спичкой, прикурил и трижды затянулся, прежде чем заговорил снова:

Юстус Матулис занял место за кафедрой, торопливо начал читать Святое Писание. Но как ни старался исполнить все по известным канонам, сосредоточиться у него никак не получалось, и вместо божественного текста выходила какая-то ерунда, так что даже богомольная старуха стала поглядывать на него с подозрением, как видно, сильно беспокоясь за поруганную веру. Тогда святой отец, взволнованный надвигавшимися событиями, кощунственно решил сократить книжный вариант текста и зачастил с такой скоростью, перескакивая где через слово, а где и через целые строки, что листы Евангелия только успевали с шуршанием переворачиваться. Он привычно бормотал молитвы, а сам все время думал о красноармейцах, о том, что не может ни подглядеть, что творится возле здания напротив, ни подслушать. И все из-за этой ненормальной старухи, которая именно сегодня почему-то решила посетить костел, бездумно отсутствуя в другие дни.

– Кто предоставил прессе эти фальшивые документы?

Наскоро прочитав нужные молитвы, Юстус Матулис по-быстрому захлопнул книгу и почти насильно выпроводил старуху за дверь. Оставив дверь чуточку приоткрытой, он стал подглядывать в узкую щелочку и настороженно прислушиваться. А там творилось что-то совсем непонятное и оттого еще более ужасное, от чего у него по спине пробежала нервная дрожь: на площади суетились многочисленные солдаты, бегали взад-вперед, гремя оружием, зачем-то в здание милиции закатили привезенный с собой пулемет максим, потом выкатили его назад и погрузили в кузов полуторки.

– Опять же не знаю. Советская разведка, наверно. Или Коминтерн.

— Лейтенант, — непонятно кому громко прокричал Клим Орлов, беспорядочно размахивая руками, — готовь взвод к погрузке. Скоро выдвигаемся! Да не забудь прихватить с собой гранаты! Патронов побольше!

– А наци? А франкисты?

Пробежал куда-то с озабоченным видом Журавлев, придерживая, чтобы не болтался, офицерский планшет на боку.

Сам начальник милиции Эдгарс Лацис стоял возле порога с заложенными за спину руками, широко расставив ноги, внимательно наблюдал за сборами военных.