— Работники вокзала хотели определить Олю в Умиленье. Не удивляйся — так у нас называется одно местечко, где, начиная с двадцатых годов…

— Знаю-знаю, детский приют на территории бывшего Авраамиева монастыря. На озере, километрах в тридцати от города.

— Ого! — подивилась Ирина его краеведческой осведомленности. — Да, все верно. Но, по счастью, в тот момент на вокзал по своим делам зашла жена Петра Капитоныча Воейкова. Вот она и взяла девочку. Сказала, раз уж ей с супругом к пятому десятку своих детей Бог не дал, они станут воспитывать приемного. Тем более что с таким заболеванием девочке требовался особый уход, которого в приюте обеспечить не смогли бы.

— Петр Капитоныч? — Барон напряг память. — Бывший начальник милиции?

— Он самый. Юра, ты меня просто поражаешь. Всего сутки в Галиче, а такие глубокие познания.

— И что же эти, которые Воейковы, даже не попытались разузнать о судьбе родных девочки?

— Петр Капитонович, насколько мне известно, пытался что-то выяснить по своим милицейским каналам. Но, сам понимаешь, какое было время — война, тысячи детей-потеряшек по всей стране. Да и от самой Оленьки толком ничего путного добиться не получилось. Даже когда она пошла на поправку. В ее детской головке, в памяти ее остались лишь крохотные обрывки, кусочки воспоминаний. Причем довольно путанных и странных. Например, она рассказывала, что ее папа работает на Северном полюсе, а мама поехала его навестить. Что с полюса они сперва заедут в Ленинград, где заберут брата Юру и какую-то Лёлю, и после этого все вместе приедут к ней, к Оленьке. И вот как тут разберешь — где правда, а где детские фантазии?

— Согласен. Не разберешь. А Ольга знает, что она Воейковым не родная дочь?

— Да. Когда девочка подросла, те ей честно все рассказали. Но это никоим образом не изменило ее прежнего отношения. Оленька продолжала называть Петра Капитоныча папой, а Серафиму Макаровну мамой. И я считаю, это справедливо и правильно. В конце концов, старики подарили ей настоящее, а не казенно-приютское детство… И все-таки, Юра, я никак не могу взять в толк, почему эта история так сильно тебя захватила? Посмотрись в зеркало — на тебе же буквально лица нет!

— Ириша, а после вчерашних медицинских процедур у тебя весь спирт закончился?

Она недоуменно пожала плечами:

— Вроде оставалось еще немного, на донышке.

— Не нацедишь? С донышка? Очень нужно.

— Ну хорошо. Сейчас. Только… — Ирина смущенно улыбнулась. — Отвернись, пожалуйста. Мне надо одеться.

Выскользнув из-под одеяла, она торопливо похватала с полу разбросанные вещи и прошлепала босыми ногами на кухню. А через пару минут вернулась и протянула Барону граненый стакан, наполненный примерно на четверть.

Протянула молча, но вопросительно — ждала объяснений.

Он залпом выпил. Не морщась. Будто воду.

Не сразу, собравшись с мыслями, а главное — с духом, отчеканил:

— Понимаешь, Ириша, мы с твоей Ольгой не просто земляки. Она… В общем, это сестра моя. Родная. Брат, который должен был за ней приехать вместе с мамой и с Лёлей, — это я.

* * *

Закончив доклад, Анденко не удержался и, как бы между прочим, добавил:

— И заметьте, Иван Никифорович, на все про все ушло меньше суток. Я, конечно, не хочу показаться нескромным…

— Да знаю я, Григорий, знаю, что вы с Захаровым большие молодцы.

— А вот как бы еще это ваше знание, товарищ майор, донести до товарища комиссара 3-го ранга? В свете вынесенного на днях взыскания?

— Угу. Вот прямо сейчас и метнусь. Ты, Анденко, губенку-то обратно заверни. Что за народ? Им доброе слово скажешь, так они тут же норовят на шею сесть. Короче, браты-акробаты, давайте по делу и по существу.

— Есть по существу.

— Прямо сейчас отправляйтесь составлять подробный рапорт о своих изысканиях по Барону. Только пусть пишет Захаров, у него почерк разборчивей. Как закончите — сразу тащите в машбюро. Пусть сделают две — нет, сразу три копии. Задача ясна?

— Так точно.

— Вот и ладушки. А я постараюсь сегодня же согласовать бумагу с начальством.

— На предмет? — насторожился Анденко.

— Отошлем в Москву. Утрем столичным носы, чтоб не больно-то возносились.

— А-а-а?..

— А дальше пускай сами волохаются. С этим Бароном-Алексеевым.

— Это что ж получается? Мы с Мыколой пахали, а урожай москвичам собирать?

— А ты как думал, Гриша? Наше дело — молотьба да хлебосдача, — язвительно вставил свои пять копеек Захаров.

Иван Никифорович нахмурился:

— Ишь ты, тоже мне, пахари сыскались! Поглядел бы я на вас, голубчиков, после денька реальной, на току, молотьбы… Ты, Захаров, про \"двое дерутся — третий не мешай\" слыхал?

— Ну слышал.

— Только без ну! А уж если там еще и Комитет, как вы говорите, пристегнулся, то лучше нам в эту бучу не соваться.

— Да в том-то и дело, что комитетчики к ограблению в Охотном Ряду интереса не имеют, — эмоционально запротестовал Анденко.

— Это только твои догадки или есть конкретные факты?

— Пока догадки. Но, согласитесь, товарищ майор, в противном случае мы бы получили из Москвы не приблизительный словесный портрет, а полноценное описание Барона — со всеми установочными данными и с фотографией.

— Зачем же они тогда запросили архивные материалы на Алексеева?

— А шут их знает. Может, по какой-другой истории взялись крутить.

— А что, если Барон — комитетский агент? — озвучил неожиданно постучавшуюся в голову версию Захаров. — Потому материалы и изъяли. Чтобы следов на него не сыскалось.

— Ты еще скажи, что сами комитетчики его и подрядили хату в Охотном подломить? — съязвил Анденко.

Съязвить-то съязвил, а сам призадумался.

Может, Захаров не так уж и неправ? Может, они и в самом деле на чужие грядки вперлись да так наследили, что мама ой?

— Стоп, машина! А то вы сейчас договоритесь! — осадил подчиненных Накефирыч. — Тем более все эти ваши рассуждения не более чем гадание на кофейной гуще.

— Вы начальник, вам виднее, — буркнул Анденко.

И, похоже, этим своим \"начальником\" задел начальника за живое.

— Хорошо, допустим, сугубо теоретически, придержим мы материал по Барону. И чего дальше? Вот конкретно ты, Григорий, что предлагаешь?

— Брать Барона самим!

— Брать! Ты же сам, не далее как пару дней назад, уверял меня, что взять их, кроме как на самой краже, проблематично. Что, дескать, Хрящ — калач тертый, по-глупому палиться не станет. Да и Барон, как выясняется, не из простых свиней.

— Иван Никифорович, мы вчера, ввечеру, с инспектором Захаровым малость покумекали. Дозвольте изложить соображения?

О том, что кумекание проходило под двести на брата с пивным прицепом, Анденко благоразумно умолчал.

— Излагай.

— План такой: выписываем наружку за Хрящом и за Любой, ориентируя топтунов на установление связей, подходящих под описание Барона. Цель, понятное дело, не в подведении под задержание, так как вменять ему сейчас можно только московский эпизод. Нам же требуется установить ленинградское лежбище Барона.

— Легко сказать — выписываем. Да на наружку очередь на полгода вперед.

— А тут уж, извиняюсь, ваша, Иван Никифорович, ипостася.

— Чего сказал?

— Да я и сам толком не знаю. Просто слово нравится.

— Знаешь, Анденко, мне вот тоже одно слово нравится. Его еще часто на заборах пишут. Но это, согласись, еще не повод его озвучивать?.. Ладно, допустим, устанавливаем логово. Дальше что?

— А дальше негласно заходим в отсутствие хозяина и проводим осмотр на предмет вещичек, согласно описи похищенного из Охотного Ряда. И, заодно, из квартиры обувного директора.

— И замдиректора Кузнечного рынка, — напомнил о своем, нераскрытым грузом висящем, Захаров.

— Само собой. И как вам план, товарищ майор?

— Особенно мне нравится выражение \"негласно заходим\". А уж как оно прокурору понравится! Хорошо, предположим: проследили, установили, зашли. А если не сыщется там вещичек?

— А на этот случай у нас припасен запасной план за номером два.

— И на все-то у них ответ сыскивается. И что там за план?

— План № 2 покамест в стадии разработки, — признался Анденко. — Но кое-какие мыслишки по этой части уже имеются.

— Гриш, ты забыл про Бельдюгу сказать, — напомнил Захаров.

— А этот пассажир здесь каким боком? — как-то странно насторожился начальник.

— Мне стало известно, что у Барона могут быть какие-то делишки с Бельдюгой. Он же — Бельдин Алексей Константинович. Говорят, того снова видели в Ленинграде.

— Я в курсе.

— Я в курсе, Иван Никифорович, что вы в курсе. Это я персонально для инспектора Захарова уточняю. А какого рода делишки, догадаться нетрудно, учитывая, что после пятой, если память мне не изменяет, ходки Бельдюга, по состоянию подорванного на лесоповалах здоровья, с голимым криминалом завязал. И теперь занимается исключительно посредничеством в части сбыта вещей и предметов с трудной судьбой. Есть сведения, что под Бельдюгой ходит несколько оборотистых хлопцев, так что на Барона можно попробовать выйти и через этих субчиков.

— Поздно спохватились, голуби.

— То есть?

— Вчера вечером Чесноков взял вашего Бельдюгу.

— Как?!

— Как? Решительно и беспощадно.

— И за что?

— А вот это надо будет у Чеснокова уточнить — может, за задницу, а может, и за воротник. А вы, браты-акробаты, я так понимаю, до сих пор не в курсе? — Майор Грабко неодобрительно покачал головой. — М-да… Взаимодействие в нашем богопротивном учреждении выстроено будьте-нате. А ведь взял Бельдюгу Петр Ефимович, между прочим, с поповского фарфора блюдом. Что проходит по списку украденного из квартиры твоего, Григорий, обувного директора.

— Мать моя женщина! И как же Чесноков на него вышел?

— Вышел и вышел. Тут ведь можно и так и эдак повернуть, — рассудил начальник. — Можно сказать, случайно. А можно, и личным сыском. К слову, Чесноков вчера же, по горячим следам, Бельдюгу и допрашивал. Да только по результатам доложиться отчего-то не удосужился. О чем и толкую — дисциплинка у нас в последнее время…

Иван Никифорович снял трубку, пару раз крутанул телефонный диск.

— Петр Ефимович, ты на месте? Прекрасно. А почему я все еще не наблюдаю у себя протокола допроса Бельдина?.. Ах, как раз собирался? Прелестно. Опять же у меня здесь Анденко с Захаровым. Ошеломленные и предвкушающие. Давай поднимайся. Ждем.

* * *

На главной, она же единственная, в Галиче площади, носящей, как водится, пафосное название площадь Революции, Барону и Ирине предстояло расстаться. Здесь их пути расходились — ей налево, к музею, ему направо — к вокзалу.

В данную минуту Ирина испытывала чувства смешанные, двойственные. С одной стороны — искренне радовалась, что Юрий нашел сестру, равно как гордилась тем фактом, что эта \"находка\" состоялась не без ее деятельного участия. С другой — испытывала тягостную печаль и тревогу, не будучи до конца уверенной в том, что человек, которого всего за один вечер умудрилась узнать и полюбить, вернется.

Барон интуитивно догадывался о ее терзаниях, а потому старался максимально деликатно зафиналить церемонию прощания. Огорошенный новостями о судьбе Ольги, все свои эмоции и чувства по отношению к Ирине он задвинул на второй план. Решив, что разберется и с ними, и с самим собой не здесь и не теперь — позже.

Да что Ирина! Даже доселе занимавшая едва не все его мысли жажда мести и твердое намерение привести в исполнение собственный приговор в отношении Самарина как-то сами собой приутихли, подуспокоились. В конце концов, что такое редкостный подонок дядя Женя в сравнении с вынырнувшим из небытия ангелочком Оленькой?

— Может, мне все-таки проводить тебя, Юра? Давай я быстренько добегу до музея и отпрошусь?

— Не стоит, Ириша. Во-первых, неизвестно, на какой и во сколько проходящий мне удастся сесть. А во-вторых, не люблю я все эти вокзальные досвиданки. Дальние проводы — лишние слезы.

— Так моя мама, покойная, любила говорить.

— Вот видишь. То ли дело встречи, правда?

— Правда.

— Ты случайно не в курсе, сколько идет поезд до Перми?

— Смотря каким ехать — скорым или пассажирским. В любом случае чуть меньше суток. Часов восемнадцать — двадцать.

— Всего-то? Плевое дело. В таком случае, думаю, деньков через пять-шесть жди меня обратно. Если, конечно…

Барон артистично запнулся, не докончив начатой фразы.

— Если что?

— Если это не слишком самонадеянно и нагло с моей стороны. Я про \"жди\".

Ирина наградила его печальной усмешкой:

— Перестань, тебе не идет.

— Что не идет?

— Ты прекрасно знаешь, Юра, что я УЖЕ начала ждать тебя.

Барон поставил чемоданчик на землю и, наплевав на условности и приличия, прилюдно обнял Ирину, крепко прижав к себе.

— Дорогой ты мой человечек! Спасибо тебе.

— За что?

— Есть такая старая, еще дореволюционная присказка: \"Не было ни гроша, да вдруг алтын\". Вот так и со мной приключилось. Не было у меня за последние без малого лет эдак двадцать ни единого по-настоящему счастливого дня. Как вдруг — р-раз! И привалило. И тебя встретил, и сестру благодаря тебе нашел.

Они стояли на площади Революции и целовались.

Страстно. Долго. На зависть и на осуждение семенящих вокруг прохожих.

В числе последних оказалась и бредущая на работу музейная кассирша, она же на полставки уборщица, тетя Глаша. Застав Ирину Петровну в объятиях вчерашнего посетителя, она потрясенно выпялилась на этих двоих, а когда секундный шок от увиденного прошел, прибавила шагу, восхищенно бормоча под нос: \"Ай да Ирка! Ай да тихоня наша!\"

— …Ты, самое главное, вернись. Пять дней, шесть, десять. Это неважно. Сколько тебе потребуется, столько и… А я буду ждать.

— Я обязательно вернусь. Я тебе клян…

— Нет-нет! — Ирина решительно накрыла его рот своей ладошкой. — Клятва связывает человека. А я не хочу, чтобы ты был обязан мне всего лишь неосторожно данным словом.

— Хорошо. Не буду. Просто вернусь.

* * *

Барону свезло. Отстояв к окошечку кассы каких-то двадцать минут, он умудрился заполучить верхнюю боковую полку на скорый \"Москва — Хабаровск\". Прибытие поезда ожидалось менее чем через час, который он взялся коротать на лавочке на перроне.

Благо погода шептала и позволяла, а Барону было о чем подумать и покурить…

Некоторое время спустя его окликнула давешняя железнодорожница Лида.

— О, корреспондент?! Никак отбываешь?

— Здравствуйте, красавица. Да, отбываю.

— А что наши ветераны? Успел поговорить?

— Увы мне. Времени не хватило, — углядев на лице Лиды легкое разочарование, Барон поспешил реабилитироваться: — Но зато я побывал и в детском доме, и в вашем музее, где мне все подробно и детально рассказали.

— Музей у нас примечательный. Одни самовары чего стоят, таких, как у нас, даже в Костроме нет.

— А шитые картины крепостных крестьян?! У-у-у!

— Там у них женщина замечательная работает. Ирина Петровна. Моя внучка к ней в рисовальный кружок ходит. Чистое золото, а не женщина.

— Да что вы говорите?

— Я тебе, корреспондент, дело говорю. Вот про каких людей в газетах надо писать.

— Учту. Возьму, так сказать, на карандаш.

— Возьми-возьми. А то, какую газету ни раскроешь: про председателя колхоза — есть, про передовика производства — имеется. А про обНАкновенного, просто хорошего человека — не пишут. Скажешь, не так? Мол, брешет тетка языком своим поганым?

— Все правильно вы говорите, Лида. Спасибо вам за… наколочку. На Ирину Петровну.

— Ну, легкой тебе дороги, корреспондент. И не забудь статейку прислать, ты обещал.

— Как же, как же. Помню. \"Галич, вокзал, красавице Лиде\".

Железнодорожница Лида двинулась дальше по своим железнодорожным делам, а Барона вдруг охватило нестерпимое желание выпить. Причем немедленно. Он сходил в привокзальный буфет, купил четвертинку, тут же ополовинил ее, а оставшуюся часть закупорил носовым платком и убрал в карман. После чего вернулся на ту же скамейку, где обнаружил смешного вихрастого паренька лет четырех-пяти.

Тот сидел на скамейке, весело болтая ногами, и с выражением блаженства на густо-веснушчатом лице уплетал мороженое.

— Здорова, брат!

— Здласьте.

— Ты чего тут в гордом одиночестве?

— Сизу.

— Да я вижу, что сидишь. А где родители?

— Мама за билетом посла. Папа на лаботе.

— Не возражаешь, если я тут рядышком присяду?

— Не возлазаю, — великодушно разрешил мальчуган и, покосившись на горлышко выглядывающей из кармана Баронова пиджака бутылки, авторитетно уточнил:

— Это водка?

— Да нет, ситро.

— Неплавда. Водка.

— Откуда такие познания в столь юном возрасте?

— Мой папа такую пьет. А мама на него лугается.

— Правильно делает.

— А на тебя тоже? Лугаются?

— На меня, брат, некому ругаться, — развел руками Барон. — А то бы, само собой.

— Хоцесь, я на тебя полугаюсь?

— Сделай такое одолжение.

— Опять назлался? А седня по какому поводу? Или тебе узе и повод не нузен?

— Есть повод, дружище, есть. Душа у меня болит, понимаешь?

— А это где? Где голова?

— Это здесь, — указал Барон в область сердца.

— А у меня там никогда не болит. Только где локоть и еще коленки.

— Счастливый человек. Как звать-то тебя?

— Зейка.

— Как-как? Гейка?

— Неа. Зейка.

— Женя! Быстренько сюда! — раздалось за спиной призывно-зычное. — Мы уходим!

— Я посел, — сообщил малыш, спрыгивая на землю. — Не болей.

— Я постараюсь. Давай, брат Женька, счастливо тебе.

— И тебе, блат. Сяастливо.

Барон, улыбаясь, проводил взглядом смешного мальчонку, а когда тот с матерью удалился, тотчас помрачнел, невесело задумался: \"Э-эх! Зейка-Гейка! Хоть и вором ты был, и, судя по всему, грехи и куда посерьезнее за тобой водились, а все-таки, как ни крути, спас ты мне жизнь. Цели такой, понятно, не ставил, однако же спас. Причем дважды. Первый раз, когда из Ленинграда вывел, а второй — когда мину на себя принял. По большому счету, именно благодаря тебе, друг ситный, в моей жизни появились Хромов, Митяй, Клавдия и еще несколько замечательных людей. Равно как вчерашняя Ирина и завтрашняя, хочется верить, Ольга. Так что помолился бы я за душу твою грешную, бродяга Гейка Равилов, да только не умею, не обучен\".

Воровато осмотревшись по сторонам на предмет милиционера, Барон достал из кармана чекушку, запрокинул голову и допил остатки. Затем скосил глаза на часы: ровно через 25 минут скорый поезд \"Москва — Владивосток\" начнет обратный отсчет километрам, с каждым проворотом колес на шажок приближая его к Ольге.

Интересно, ёкается ли ей сейчас, в эту самую минуту?



Рассказывает Григорий Анденко

Ума нет — считай, коллега.

Это я о Чеснокове. Нет, конечно, Петр Ефимович — сотрудник заслуженный, в милицейских кругах авторитетом пользующийся. Обратно — воевал, боевые ордена и медали имеет. Здесь вопросов нет, сплошь почет и уважуха. Но! Брать Бельдюгу нахрапом и пытаться открыто, внаглую, раскрутить на подельников — это ж какое надо самомнение иметь! Да об Бельдюгу, если хотите знать, по молодости сам дядя Ваня Бодунов зубы обламывал. А уж тот был оперативным сотрудником от Бога, не чета нашему \"доскопочетному\" крючкотвору[76].

Ну да, положа руку на сердце, а ногу на ногу, Бельдин и сам хорош — это ж надо было так глупо спалиться. Нет, я, конечно, на уме у Бельдюги не был…

(Тьфу, черт! Нахватался от Вавилы жаргонизмов!)

…но, судя по всему, накануне у хронического не только рецидивиста, но и алкоголика трубы горели так, что полный караул. Вот ветеран уголовного труда, похоже, и подрезал из схрона на скоренькую продажу первое подвернувшееся под руку. В данном конкретном случае — поповскую посудину. Подрезал, а после, как на грех, вывела его кривая прямиком на Чеснокова. Шанец один к тыще, а вот — поди ж ты!

Вообще, даже неловко за былую легенду преступного мира. Он и сам небось, сидючи в камере, сейчас терзается и наверняка уже сочинил более героическую версию своей поимки. В противном случае сокамерники на смех поднимут. И полетит по городам, весям и крыткам малява про то, как лоханулся честный жулик Бельдюга, умудрившись краденую вещь легашу втюхать.

(Кстати, надо взять этот факт на заметку. Авось когда-нибудь да сгодится.)

А вышло так: вчера, отпросившись с обеда, Петр Ефимыч возвернулся домой, переоделся в штатское и, наскоро перекусив, отправился с женой по магазинам — приискать подарок на грядущий в субботу юбилей свояченицы. А та, как выяснилось, неровно дышала к фарфору.

(Губа не дура!)

Сунулись супруги в пару-тройку магазинов, покривились на ширпотреб и далее зачесали по комиссионкам. Вот в одной из них, что на 6-й Советской, ихний интерес к старой посуде срисовал Бельдюга. Учитывая, что в своем затрапезном пиджачишке, в очочках, с обвислыми усами и блестящими залысинами, Чесноков выглядит как заурядный предпенсионного возраста счетовод, профессиональная чуйка Бельдина не сработала — смолчала. А потому, притормозил он супругов на выходе из магазина, засветил блюдо и предложил приобрести — за недорого и к обоюдному согласию. Чтоб, дескать, и ему на комиссионном сборе не терять, и им не переплачивать.

У Петра Ефимовича, к его почтенным годам, накопился целый воз хронических заболеваний. За исключением, однако, склероза. Так что блюдо из ориентировки похищенных вещей он опознал. Тем более Бельдюга запросил за фарфор раз в пять меньше реальной стоимости, что само по себе настораживало.

И тогда, в кои-то веки проявив оперативную смекалку, Чесноков, сославшись на нехватку пятнадцати рублей, попросил жену обождать его в компании с любезным продавцом (по сути, оставил благоверную в залог уголовнику!) и направился как бы здесь рядом, как бы домой, как бы за деньгами. А на деле — за ближайшим постовым, на пару с которым они и произвели задержание. Тут же, на месте, оформив, чин по чину, изъятие блюда.

Этим своим героическим поступком Петр Ефимович срубил для отдела полновесную палку и одновременно на корню загубил мою изящно выстроенную комбинацию. Причем, по стечению обстоятельств, это случилось ровно в тот момент, когда мы с Мыколой перекусывали в \"Котлетной\" на Балтах, отмечая удачный, сверхинформативный визит в адрес гражданки Красиковой.

* * *

— …То бишь не только по краже не колется, но и адреса временного проживания озвучить не желает? Я тебя правильно понял?

— Так точно, Иван Никифорович, — виновато подтвердил Чесноков. — Крепкий орешек. Крепкий и наглый.

(А ты как думал, Петр Ефимыч? Пришел, увидел, допросил? Ха! Да из Бельдюги даже сталинского призыва энкавэдэшники словечка выбить не могли. Притом что по тем временам выбить — совсем не метафора. На себе, слава богу, испытать не доводилось, но думается, что подкованными сапогами под ребра — удовольствие ниже среднего.)

— И что теперь мыслишь делать?

— Разгуливать по городу с краденой вещью под полой рискованно. И раз уж Бельдин крутился в районе Советских улиц, то, скорее всего, имеет угол где-то поблизости. Думаю опросить участковых Дзержинского, Куйбышевского и Адмиралтейского районов на предмет подозрительных и незарегистрированных. Быть может, поступали сигналы от жильцов, соседей.

— Суеты много, а практической пользы ноль, — не удержавшись, откомментировал я.

— Это почему же ноль? — нервно спросил Чесноков.

(Очки его запотели, а лицо, всегда чисто выбритое, гладкое, сейчас помялось и покрылось багровыми пятнами. Понятное дело, переживает человек. Кабы я допустил такого рода промашку, еще не так терзался бы.)

— Я почти уверен, что через денек-другой Бельдюга сам назовет адрес.

— Как это? — удивился Захаров.

— Элементарно. Прознав об аресте пахана, его кодла, как это принято в подобных ситуациях, кинется вывозить с хаты мутные вещички. Если уже не вывезла. Потом там сделают генеральную уборочку: полы помоют, пустые бутылки сдадут, пальчики сотрут повсеместно. И — шут с вами, граждане начальнички, приходите, обыскивайте. \"Авось выкопаете два-три земляных ореха. Их так любят свиньи\".

— А при чем здесь орехи?

(М-да, культура чтения у нынешней молодежи явно не на должной высоте!)

— Это цитата, о мой необразованный друг. Роберт Льюис Стивенсон, \"Остров сокровищ\", перевод Николая Чуковского.

— А-а…

— Боюсь, Петр Ефимович, в данном случае Анденко прав, — нехотя заключил Накефирыч, вытягивая из пачки беломорину. — И если Бельдюга продолжит настаивать на версии \"нашел блюдо на помойке\", сыскать весомые контраргументы для прокуратуры будет труднехонько.

— Попадись мне этот подонок лет десять назад, я бы с ним по-другому поговорил! — напускно ощетинился \"герой дня\".

(Интересно, а по-другому — это как? Мошонку, что ли, ему дверью защемить?)

— К слову, мы уже сейчас можем влегкую вменить ему, самое меньшее, три эпизода: проживание без регистрации, нарушение статьи 40 \"Положения о паспортах\"[77] и тунеядство.

— Вменить-то мы можем, — согласился с Чесноковым начальник. — Да только Бельдюге эти эпизоды, что тому слону дробина. А вот вещички, у обувного директора потыренные, боюсь, теперь долго о себе знать не дадут.

(И тут меня осенило! Недостающий в плане № 2 кирпичик нарисовался сам собой и четко встал на отведенное ему место.)

— Иван Никифорович! Дозвольте озвучить предложение?

— Рационализаторское?

— Еще какое.

— Ну давай. Излагай.

(И я изложил. Ух как я изложил! У Чеснокова даже челюсть отвисла…)



Петр Ефимович вернул челюсть в исходное положение и с интонациями Совинформбюро отчеканил:

— Так называемое предложение Анденко есть не что иное, как грубое подстрекательство. Несовместимое с основополагающими принципами советского уголовного права.

— Извините, Петр Ефимович, но тут мы с вами расходимся в формулировках. Мое предложение — не подстрекательство, а всего лишь провокация.

— Не вижу принципиальной разницы.

— Между тем она есть. Подстрекатель — лицо, напрямую заинтересованное в совершении преступления и в результатах преступной деятельности. Провокатор же не заинтересован в совершении преступления с позиции результата, а наоборот, заинтересован в его выявлении, раскрытии и передаче исполнителя в руки правосудия.

(О как щас сказал! Боюсь, на бис повторить не смогу.)

— Вот только не надо разводить здесь… Ты эту свою казуистику, Анденко, для прокуратуры прибереги. Там тебе за подобные рационализаторские предложения такие хлопоты устроят, что мало не покажется.

— А у вас, Петр Ефимович, стесняюсь спросить, другое решение имеется? Как и на чем взять Барона?

— Пока нет. Надо подумать. Помозговать.

— Ну-у, с этим всяко не ко мне. Лично я думаю редко, мне это вредно.

— Григорий! — рыкнул на меня Накефирыч. — Во-первых, перестань хамить. А во-вторых, сядь, не нависай.

— Ничего, я постою.

— За постой деньги берут, а посиделки даром… Вот, молодец. Ты, Петр Ефимович, безусловно прав. Предложенная Анденкой комбинация… э-э-э… не вполне законопослушная. Но зато… э-э-э… Иное дело, не факт, что Барон вообще заглотит эту наживку.

(На последний аргумент у меня имелся предусмотрительно заготовленный довод.)

— Иван Никифорович, вы же сами, буквально пять минут назад, посетовали, что вещички, у обувного директора потыренные, теперь долго о себе знать не дадут. Ваши слова?

— Мои. И что с того?

— Барон наверняка имел дело непосредственно с самим Бельдюгой, а потому его шестерок может и не знать. Логично?

— Вполне.

— В таком случае арест Бельдюги для Барона обернулся прямым убытком, так как денег от реализации вещей с кражи на канале Грибоедова он теперь не получит. По крайней мере в обозримом будущем не получит. Так?

— Допустим.

— Следовательно, узнав об аресте, Барон либо: а) срочно отправится за своей долей от реализованного похищенного обратно в Москву, либо: б) пойдет на новое преступление. И вот во втором случае мы ему деятельно поможем. В принципе, ничего сложного нет. Самое главное — сочинить для подставной хаты правдоподобную легенду.

— А что ты вкладываешь в понятие \"правдоподобная\"?

(Похоже, Накефирыч всерьез увлекся моей безумной идеей. Значит, надо ковать железо, пока горячо.)

— Я сегодня перед работой заезжал в Главк и на скорую руку переговорил со следователем, который летом 1956-го сажал Барона.

— Заезжал, а мне ничего не сказал? — ревностно заметил Захаров.

— Ну извини, не успел.

— Без ну! — спародировал начальника Мыкола.

И предсказуемо словил на себе начальственную укоризну.

— Со слов следователя, восьмерик свой Алексеев получил от судьи скорее не за нанесенный ущерб, а за статус пЭрсоны, которую посмел обнести.

— Даже так? И что там была за персона?

— Замдиректора ДК пищевиков, некто Калинкович.

— Кхе, невелика фигура.

— Фигура, может, и невелика, да только супруга у него — дочь первого секретаря обкома.

— Ты это, Григорий, к чему клонишь?

— А к тому, что если допустить, что и остальные наши догадки верны, у Барона, похоже, тяга к работе с квартирами крупного… как бы это выразиться?..

— …рогатого скота? — докончил за меня Мыкола.

— Але! Ты мне тут контрреволюцию не шей! Я имел в виду крупного партийного и номенклатурного руководства.

Майор Грабко крепко задумался, молча и густо подымил, а потом озвучил свою крепкую думку:

— Может, как раз по этой причине Бароном старший брат и заинтересовался?

— Так в этом деле еще и комитетские замешаны? — изумился Чесноков. — Тогда вообще зашибись! Блуд на блуде сидит и блудняком погоняет.

(Я счел за благо оставить эмоциональную реплику старшего по возрасту и по должности без комментариев. Иначе разговор мог снова свалиться в плоскость перебранки. А оно мне надо? Мне сейчас важно Накефирыча дожать.)

— Иван Никифорович, я прекрасно отдаю себе отчет в том, что предлагаемый нами план довольно сырой. Но в случае принятия положительного решения мы с инспектором Захаровым обязуемся довести его до ума в кратчайшие сроки. С учетом озвученных вами и Петром Ефимовичем предложений и замечаний.

— Само собой, — авторитетно подтвердил Мыкола.

— У меня все, доклад окончен.

Майор Грабко старательно затушил папиросу, откинулся на спинку кресла и… расплылся в довольной улыбке.

(Ну чисто котяра, сметаны обожравшийся. А ведь, похоже, выгорит у меня. Ей-богу, выгорит!)

— А что, Петр Ефимович, согласись, не самые плохие кадры мы с тобой взрастили, а?

Чесноков в ответ неопределенно пожал плечами.

(Дескать, может, так, а может, и об косяк. Да и наплевать!)

— Хорошо, Григорий, по первому варианту возражений у меня не имеется. Готовьте задание для наружки за Хрящом и за этой, как ее?..

— Люба. Красикова.

— И за Любой. Я постараюсь оперативно согласовать.

— Только желательно, чтобы наблюдение велось круглосуточно. Барон вполне может и ночью объявиться. И обязательно указать, что в случае фиксации контакта объекта с Бароном наблюдение переключается на интересанта. Цель — установить адрес проживания. В случае попытки отъезда Барона из города сопроводить до вагона и дождаться отправки.

— О, видал, Петр Ефимович? Как яйца курицу учат?

(Согласен, что-то я и в самом деле… приподохамел.)

— Виноват, товарищ майор. Признаю, глупость сморозил.