– Так-так… А вы что?
– Мы как бы согласились. Попросили задаток. Ну, он и сунул нам по пачке на брата. Мы их тока-тока по карманам рассували, а Шпалер вдруг как завопит: «Мочи` падлу!» И метнулся на него с финкой. Прямо в грудину засадил. Но тот, гад, все равно умудрился вальтера достать и Шпалере аккурат в глаз шмальнул. Наповал. А потом мы с пацанами этого урода палками добили. И – дёру.
– То бишь поступили как сознательные ленинградцы? На происки врага не поддались? Что ж, похвально. А в безмозглые головы ваши не пришла такая простая мысль, что карточки эти, дармовые, фальшивыми оказаться могут?
– Шпалер сам лично проверил. Сказал, вроде всё путём.
– Вроде – у бабки в огороде! А теперь вот с этим самым «путём» на кармане позавчера Сеню Мерзавчика энкавэдэшники взяли. И чем теперь это все обернется – одному богу известно.
– Сеня не вломит.
– Хочется верить, что он не до конца идиот и станет молчать за диверсанта. Иначе при таком раскладе ему однозначно стенка… М-да… С какими же дилетантами приходится иметь дело… Ладно, если грамотно провернете тему с картиной, – считай, будет твоей ватаге полнейшая индульгенция.
– Чего будет?
– Не анализируй. А как сработаете – с меня ящик тушенки.
– Еще бы спиртяги? Братве для сугрева?
– Там видно будет… Всё, свободен…
* * *
– …Барон! Ты чего?
– А? Что?!
– Ты куда-то того… в астрал ушел?
– Я? Да нет, все нормально.
– Просто мне показалось…
– Показалось, что казалось… – Барон тряхнул головой, сбрасывая морок бередящих душу воспоминаний. – Все нормально, Жора. И я – да, могу расширить твой кругозор. В ту блокадную зиму картину Айвазовского парням заказал человек по фамилии Марцевич.
– Ха! – клацнул вставными челюстями завсекцией. – Как же, как же, мог бы и сам догадаться… Да, Анатолий Яковлевич в блокаду поднялся – будьте-нате! Ну да не зря говорят, что и на старуху бывает проруха.
– А что такое?
– После войны, если не ошибаюсь году в 54-м, его самого обнесли, – поведал Георгий Маркович не без злорадства. – Ох, и хорошо взяли! Разве что обои шелковые поленились со стен содрать.
– Иди ты? Вот ведь как.
– Увы, бедняга не пережил подобной подлянки со стороны судьбы-индейки и пару месяцев спустя скончался от обширнейшего инфаркта.
– Мир праху его… Ну да вернемся к нашим баранам: на твой взгляд, конкретно эта картина представляет художественную ценность?
– Ну, это как посмотреть… Если ты полистаешь сей каталог, то обнаружишь, что Айвазовским были созданы десятка полтора вариаций с Неаполитанским заливом: «Залив ранним утром», «Залив туманным утром», «Залив ночью», «Залив лунной ночью» и так далее. Но при всем при том Иван Константинович продолжает оставаться Айвазовским. А значит, любое его полотно представляет как художественную, так и выраженную в денежных знаках ценность… Можно начистоту, Барон?
– Жора, ты меня обижаешь! Мы ведь с тобой не первый год замужем?
– Прости… Я догадываюсь, что твой интерес к этой картине – он, мягко говоря, не случаен. А потому спешу расставить точки над «ё»: лично я не стану – ни покупать ее сам, ни заниматься поиском покупателей. Книги с… хм… трудной судьбой – это одно. Их и почитать, и полистать можно. После чего поглубже во второй ряд поставить. Но палёного каталожного Айвазовского, да еще тройной мокрухой обремененного, стрёмно на стену вешать. Всегда могут сыскаться люди, которые тоже… книги читают. Увидят – выводы нехорошие сделают. Оно мне надо?
– Я тебя услышал, Жора. Благодарю за чай и за консультацию. И – желаю успехов на трудовом фронте.
– Погоди!
– Что?
– Видишь ли, в чем дело: книга, которую ты мне в последний раз подогнал… Я… э-э-э-э… навел справки и понял, что ошибся. Она стоит дороже.
– Я знаю.
– Знал и молчал?
– В тот раз у меня не было иного выхода, – пожал плечами Барон.
– У меня мало друзей, Барон. Зато все они настоящие. – С этими словами Гуревич достал из внутреннего кармана увесистое портмоне. – При этом у меня довольно много врагов, но они в основном так, пар пердячий. – Георгий Маркович отсчитал пять бумажек номиналом в 50 рублей. – Так зачем мне наживать хотя бы и одного врага настоящего? При цене вопроса в каких-то 250 рэ? Вот, возьми.
– Спасибо. – Барон забрал деньги, которые оказались как нельзя кстати. – Однако этим благородным жестом ты все равно не приобрел себе настоящего друга, Жора.
– Но зато избавился от потенциального врага? – лукаво усмехнулся Гуревич. – Как по мне – нормальный гешефт…
Покинув ДЛТ, Барон направил стопы прямиком в «Метрополь» с твердым намерением прокутить струйку-другую от внезапно пролившегося на его голову золотого дождя. Опять же настроение было соответствующее – невзначай озвученное Жорой известие о скоропостижной смерти Марцевича, последовавшей вскоре после обноса его квартиры, Барона изрядно воодушевило. А все потому, что обнос тот стал первым и последним в его уголовной биографии профессиональным грабежом. Вернее, сам Юрка Барон так сие действие не квалифицировал, числя свой исключительно махновский по исполнению налет на Сенной по разряду классической мести. Той самой, что «око за око, зуб за зуб».
Тогда, отправляясь с Филькой на печально известную по блокадной зиме 1942-го квартиру разжиревшего на человеческих страданиях упыря, Юрий понимал, что убить хозяина не сможет ни при каких обстоятельствах. Хотя, что и говорить, руки чесались. И вот теперь, восемь лет спустя, выяснилось, что казнь, пускай и отложенная во времени, состоялась. Состоялась, как ни крути, его, Барона, стараниями…
Ленинград, март 1954 года
Несмотря на то что московский урка Филька в подобных темах был много опытнее, в обносе квартиры Марцевича первым номером выступал Юрка. Этот момент был заранее, еще в Москве, особо оговорен стариком Халидом, и Юрий клятвенно пообещал доверие оправдать…
Остановившись на лестничной площадке перед знакомой дверью, Барон попросил Фильку спуститься на полпролета ниже, дабы не попадать в сектор обзора. Сам же нацепил на нос очки с простыми стеклами, достал копеечный блокнотик и огрызок карандаша и крутанул рычажок звонка.
– Кто? – донеслось из-за двери минуту спустя.
– Из собеса.
Защелкали замки, и дверь приоткрылась на размер щели, сдерживаемой цепочкой.
– Я никого не вызывал.
– А добрые вести, Анатолий Яковлевич, не спрашиваясь, сами приходят. Открывайте, будем вам перерасчет оформлять.
– Какой перерасчет?
Барон перелистал пару страниц блокнотика, делая вид, что сверяется с записями.
– Ну, как же? Вы ведь у нас блокадник?
– Я? Да.
– Значит, все верно. Согласно постановлению Минфина за номером… – здесь Барон снова «подглядел» в блокнотик, – номер 323/бис от 1 января сего года, вам полагается надбавка к пенсии. Надеюсь, лишние 25 рэ в месяц вам не помешают?
– Хм… Не помешают, конечно.
Дверь распахнулась.
– Проходите, только обувь снимайте. Я дам вам тапочки.
– О, благодарю.
Барон зашагнул в прихожую, привалился спиной к двери и скомандовал:
– Заруливай, бродяга.
Увидев выскочившего, аки чертик из табакерки, Фильку, хозяин квартиры вздрогнул и рефлекторно схватился за дверную ручку:
– Это кто?
– Не волнуйтесь, Анатолий Яковлевич, это стажер. Навязали, понимаешь. На мою голову.
Лишь теперь смекнув, что дело нечисто, Марцевич попытался оттолкнуть Барона, но было поздно. Одного неуловимого движения оказалось достаточно, чтобы Анатолий Яковлевич спиной влетел в собственную прихожую и шумно приземлился на пятую точку. Эх, Бабая бы сейчас сюда! Да только блокадный цепной пес получил свой, по всем статьям выслуженный, законный «вышак» еще в 1946-м.
– Я не понимаю, что здесь… Выйдите вон! Я сейчас в милицию позво-ну… – ню..
– Ню-ню, – передразнил Филька, запирая дверь изнутри.
– Милиция – это хорошо, – согласился Барон. – Никак решил явку с повинной оформить? Дело! Лучше поздно, чем никогда.
– К-к-к-какую явку?
– Ну, ты ж у нас человек – и аферами умудренный, и сединами убеленный. Так на кой мне тебе прописные истины читать? О том, что военные преступления срока давности не имеют?
– Нет, я решительно не понимаю – о чем вы?
– Всё! Хорош в сенях держать! Тем более прихожую твою я уже видел. А где у тебя, не побоюсь этого слова, кабинет? Помнится, где-то там? Вот туда и пойдем. Пошепчемся, перерасчет сделаем. Нам ведь давно потолковать следовало. Да все как-то не склеивалось: то ты на курорте, в Ялте, то я на курорте, за Уральским хребтом.
Марцевич с усилием поднялся и, шаркая ногами, обреченно повел непрошеных гостей в святая святых.
Кабинет, что и говорить, впечатлял. Интерьер и обстановка – если не императорские, то великокняжеские уж точно. Даже старинное пианино имелось, хотя сам Марцевич едва ли отличал ноту «до» от ноты «ля».
– Присаживайся, Анатолий Яковлевич. В ногах правды нет, а она нам сейчас – ой как понадобится.
Марцевич покорно плюхнулся в плюшевое гостевое кресло и злобно уставился на визитеров:
– Быть может, вы, наконец, объясните, что здесь происходит и по какому праву вы…
– Барон, а товарищ не понимает! Может, мне объяснить? С легонца?
– Пока не стоит. Возможно, чуть позже. Вот что: мы тут с товарищем потолкуем, а ты пока поброди по хате, пошукай по сусекам. На свой вкус. Только я тебя умоляю! Бронзу не бери. Мне сегодня тяжести носить впадлу. С утра кости ломит. Видать, к дождю.
– Это мы с превеликим удовольствием, – ухмыльнулся Филька и вынырнул из кабинета.
Барон же прошел к письменному столу и устроился в роскошном хозяйском кресле. Марцевич следил за ним настороженно, лихорадочно просчитывая в уме, что же это за такая «беда пришла, откуда не звали».
– Вишь как, Анатолий Яковлевич, оно складывается, – после минутной паузы заговорил Барон. – Ты, небось, думал: столько лет прошло, все быльем поросло? Иных уж нет, а те далече? Нет, конечно, первые 3–5 после войны годков очко наверняка еще поигрывало. Небось, и мальчики кровавые в глазах стояли, и тени из прошлого по ночам наведывались? Но потом пообвык. Успокоился, расслабился. А зря.
– Послушайте! Не знаю, как вас по имени-отчеству. Я вас решительно не понимаю! Какие мальчики? Какие тени?
– Ладно, перейдем от прелюдий к делу. Меня и моего товарища уполномочили провести в твоем, Марцевич, доме экспроприацию ценностей. Посему – предлагаю добровольно выдать оные. В первую очередь нас интересуют ювелирные изделия, монеты и прочая мелюзга. Крупногабаритные предметы сегодня вывозить не будем.
– И кто же это вас… уполномочил?
– Должно быть, Тот, кто не только всегда думает о нас, но и все о нас знает – и хорошее, и плохое. Сразу предупреждаю, временем мы располагаем. Твоя новая женщина, та, что из секции грампластинок в Гостинке, она ведь сегодня до семи работает, так?
Физиономия Марцевича покрылась бледной испариной:
– А откуда вы?..
– А за это время мы всё успеем. И паркет перекурочить, и обои отодрать, и шкафы разломать, и сантехнику расколотить. А оно тебе надо? Отдай по-хорошему и существуй себе дальше. В сносных условиях да с молодой женой. Короче, думай. Даю тебе на всё… – Барон дотянулся до стоящих на столе песочных часов и перевернул их. – Время пошло.
В кабинете воцарилась тишина. Марцевич затравленно смотрел, как в часах бежит песок, продолжая лихорадочно соображать. Барон же выбрался из-за стола и принялся расхаживать по кабинету, осматриваясь и присматриваясь. Оказавшись рядом с пианино, он машинально открыл крышку и одним пальцем, что называется на автопилоте, начал перебирать клавиши:
– Протекала речка. Через речку мост. На мосту овечка. У овечки хвост.
Услышав этот дурацкий текст, Марцевич вскинулся. С момента появления в квартире этих двоих в его глазах впервые отчетливо обозначился страх.
– …Дяденька, а мою овечку не возьмете? За хлебушек?
– Спасибо, девочка. Оставь себе…
– ТЫ?! Ты – Юра?! Тебя и твою сестру сюда Гейка приводил?
Барон с шумом опустил крышку.
– Узнал, старый хрыч? Вот и славно. Извини, Гейка подойти не смог. Хотя у него тоже кой-какие перерасчеты к тебе имеются.
– Он что, тоже жив?
По всему, это известие стало для Марцевича не меньшим потрясением.
И Барон тут же взялся развить тему.
– Например, он посчитался бы с тобой за набой на квартиру профессора Лощинина. Который ты дал доходягам-пацанам. И где они, за пайку харчей, семейство профессора к праотцам отправили. Чтоб тебе, упырю, картину Айвазовского приволочь. Правда, почти всех пацанов вскорости мусора покрошили. В отличие от тебя. Пенсионера-блокадника.
Расценив слова и интонацию Барона как вынесение смертного приговора, Марцевич упал с кресла, бухнувшись на колени.
– А за твое «тоже жив» – отдельное спасибо. Как видишь – живой. Более того, намереваюсь тебя, гниду, пережить.
– Не убивайте! Прошу вас! Я все… я все отдам!
– Картина где? Айвазовский?
– Нету. Христом Богом, нету. Продал. Вскоре после войны.
– Кому?
– Одному ответственному работнику. Из Москвы. Фамилии не знаю, честное слово.
– Допустим. Схрон?
– Да-да. Сейчас. Я сейчас, Юра…
Тайник в виде замурованного в несущую стену металлического сейфа был замаскирован с изрядной изобретательностью. Так что, не поплыви сейчас Марцевич, Барон с Филькой вполне могли бы его и не отыскать. Центральное место в сейфе занимала старинная шкатулка. Как оказалось, доверху набитая самой разной ювелиркой. Барон попробовал на вес – килограммов пять, никак не меньше.
– Серьги, те, что мы с сестрой приносили, здесь?
– Извините, я же не знал, что… Серьги, они тоже проданы, – испуганно пролепетал Марцевич, но тотчас спохватился. – Но цепочка, кажется, не ушла. Где-то здесь, в шкатулке, должна быть.
И, демонстрируя феноменальную память о судьбе каждой хранившейся в шкатулке вещи, очень быстро (минуты не прошло) откопал среди прочих сокровищ действительно ту самую, мамину, с камушком, цепочку.
– С-с-сволочь! – проскрипел зубами Барон и, не удержавшись, съездил Марцевичу по физиономии.
В этот момент в кабинет возвратился Филька: на морде – улыбка до ушей, в каждой руке – по чемодану.
– «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!» – пропел он глумливо. Но тут вдруг запоздало вспомнил слова своей роли, которую они загодя сочинили с Бароном. – Ну чего? Здесь его кончать станем? Как по мне, лучше в ванной. Там гигиеничнее.
Услышав эту угрозу, Марцевич схватился за сердце, а Барон выразительно посмотрел на Фильку, давая понять, что кошмарить терпилу более не требуется.
– Ну зачем же сразу – кончать? Мы с товарищем Марцевичем, можно сказать, только-только нашли друг друга. После долгой разлуки. Поди вон лучше прибери. Там, на столе.
– Мать моя, женщина! – так и ахнул Филька и, бросив чемоданы, принялся жадно распихивать по карманам ювелирку из шкатулки.
– Ладно, Анатоль Яковлевич. Пора нам, как говорится, и честь знать. Но ты не отчаивайся. Коли уж нашлись, теперь более не потеряемся… Мы к тебе захаживать будем. Станем чаи по-стариковски распивать да былое вспоминать. Нам ведь есть чего повспоминать, правда?
– П-правда, – полуобморочно подтвердил Марцевич.
– Вот и славно. А там, глядишь, и Гейка подтянется… Ну всё, пошли мы. Супруге, как вернется, приветы передавай. Видели ее вчера в Гостинке, очень интересная женщина. Одобряю. Нет-нет, не провожай, не нужно.
Лишь после того, как до кабинета донесся звук захлопнувшейся входной двери, Марцевич вышел из ступора и, сотрясая воздух вскинутыми стариковскими кулачонками, по-звериному завыл. Выплескивая наружу свой ужас перед визитерами и свою же к ним ненависть.
Вернувшаяся домой в восьмом часу продавщица из секции грампластинок застала его в таком состоянии, что сразу метнулась к телефону – накручивать «03»…
* * *
Наконец-то москвичи дождались настоящей июльской жары, когда столбики термометров переползли вожделенную отметку +20. А жара и холодное пиво – это, как известно, дуэт классический. Вот только поди сыщи его – холодное. Места надо знать.
Подельники Шаланды – блатари Казанец и Гога – такое место знали. Причем в своих родных Сокольниках. Так что в разгар понедельника, когда большинство москвичей продолжало вкалывать на предприятиях и производствах, мучительно считая часы до завершения первого дня новой рабочей недели, эти двое с комфортом проводили время в ресторане самообслуживания «Прага», что на Майском прóсеке. Благо деньжата отныне водились.
Открытая два года назад, аккурат к выставке «Чехословакия-1960», «Прага» числилась одним из немногих в Москве общепитовских заведений, где можно было выпить хорошего разливного чешского пива. Хотя сам формат («ресторан самообслуживания», без официантов) для тех же чехов представлялся, мягко говоря, диким. А уж про проклятых капиталистов и говорить не приходится. Ну да Казанец и Гога были до мозга костей людьми советскими, а потому на подобные мелочи внимания не обращали. Без официантов еще и лучше – не запалят и не попросят на выход с предусмотрительно захваченной с собою чекушкой. А как вы хотели? Пиво и водка – дуэт не менее классический…
– …Ну, обратно вздрогнем! Предлагаю выпить за Барона. Дай, как говорится, бог здоровья и фарта нашему корешу залётному!
– А можно без придыханий? – скривился Гога. – Без нас ленинградец такой сытый кусок в одну харю все равно не прожувал бы.
– Э-э-э-э, не скажи. Кабы не Барон… – Казанец расплылся в довольной улыбке и похлопал себя по оттопыренному карману. – Сколько годков ремеслом балуюсь, но такую сумму зараз впервые поднимаю… Кстати, ты как мыслишь? Возьмет Вахтанг шкурки оптом?
– Уже забрал. К вечеру Халид обещал окончательный расчет с Шаландой произвести.
– Тогда точно в Крым подорвусь! Все девки мои будут. Ай да Барон! Ай да Шаланда!.. А ты, помнится, хотел на откол идти. А оно, вишь, как обернулось: и дело провернули, и барахлишко меньше чем за неделю пристроили…
За соседним столиком, отгородившись от приятелей развернутой газетой, неспешно и словно бы нехотя цедил кружечку пива мужчина лет сорока в строгом сером костюме. Зато газету изучал с таким неподдельным интересом, что за него делалось немножечко страшновато. Хотелось подойти и сказать: дружище, как можно настолько не понимать своего счастья?! Ведь тебе сегодня исключительно повезло – ты пьешь ледяное, возможно, неразбавленное чешское пиво, о котором 99 % населения СССР могут только мечтать, и даже не мечтать – грезить! Так неужели за ради такого случая ты не способен расщедриться на более приличную закуску, чем трехкопеечная «Правда»?
– Еще картина осталась, – напомнил Гога.
– Барон просил ее зашхерить. Покамест.
– Во-во! А на фиг вообще тогда было ее подрезать? Картина – это тебе не воротники меховые, на которых клеймов нет. Спалимся с ней, к чертовой бабушке!.. Если уж Барон – такой любитель живописной писи, то и забирал бы ее в счет своей доли. А нам еще по пять сотен на брата сверху всяко бы не помешало.
– Хочешь сказать, Шаланда за вычетом доли Барона отслюнявил?
– Вот именно. Ленинградец в прошлый раз почти весь наличман загреб, и теперь… Обратно ему отстегивай.
– И когда он снова заявится?
– А шут его знает. Меня вчера Шаланда на почту гонял, телеграмму в Питер отстучать. Дескать, приезжай, гость дорогой. Мы всю черновую работу за тебя сделали, товар сбагрили. Приходи, кума, любоваться… Разве что… Может, обойдется? Не приедет?
– Эге ж! Раскатал губёнку! Чё Барон – дурак, от таких деньжищ отказываться?
– А ну как повязали его мусорá? Мало ли за ним грехов водится?
– Типун тебе!.. Ох и жаден ты до бабок, Гога! Ради лишней косой готов товарищу беду накликать. Совести у тебя нет.
– А на кой она мне? Опять же, в этой жизни одна только курица от себя гребет. Да и та – назад оборачивается.
– Ну, смотри. Как бы тебе самому за такие пры`нцыпы не огрести. По самое не балуй.
Казанец сердито опустошил кружку и встал из-за стола.
– Ты куда?
– Пойду отолью…
Мужчина за соседним столиком аккуратно свернул газету трубочкой, сунул во внутренний карман пиджака и двинулся следом за Казанцом. Видать, и ему приспичило. Недаром же газетку с собой прихватил…
В мужском туалете наличествовали три писсуара и отдельная кабинка-монплезир (для больших дел). Правда, на захватанной ручке кабинки сейчас болталась табличка «Ремонт». Казанец пристроился у крайнего писсуара, запустил мощную струю, блаженно выдохнул и…
Последнее, что он услышал, – скрип двери за спиной.
А потом – все в его глазах вдруг померкло, и сознание мгновенно отключилось. Разве что струя какое-то время продолжала жить своей обособленной жизнью.
Мужчина в сером костюме подхватил обмякшего Казанца за подмышки, затащил в кабинку и усадил на унитаз. После чего плотно прикрыл дверь, вернул на место упавшую «ремонтную» табличку, помыл руки и вышел из туалета.
Далее мужчина проследовал не к своему столику в зале, а на улицу. Выйдя на крыльцо, он закурил и бросил выразительный взгляд в направлении «Волги», припаркованной метрах в двадцати. С заднего сиденья машины тотчас выбрался собственной персоной генерал Кудрявцев, по гражданке одетый, и направился к ресторану. Когда он поднимался на крыльцо, мужчина в сером костюме произнес негромко: «Полчаса я гарантирую». Владимир Николаевич в ответ молча кивнул и толкнул входную дверь…
В ту секунду, когда скучающий в одиночестве Гога только-только забодяжил себе новую порцию «ерша» и уже собрался ее заглотить, к нему подошел интеллигентного вида мужик. С обычно несвойственным подобным типам нахальством он, не спрашивая разрешения, поставил свою кружку с пивом на их столик и бесцеремонно уселся на место Казанца.
– Алё! Мужик, ты чего – очки дома забыл? Не видишь – занято!
– Ничего-ничего, в тесноте, да не в обиде.
– Ты мало того что слепошарый, так еще и глухой? Русским языком объявлено – занято! Отвали!
– А у тебя самого, Гога, со зрением как? – невинно поинтересовался Кудрявцев, заставив Гогу поперхнуться удивлением.
– ЧЕ-ЕГО щас сказал?
– Дывысь!
С этими словами Кудрявцев сунул под нос Гоге свои, в раскрытом виде, корочки, ответная реакция на которые оказалась исключительно предсказуемой:
– Ой-йо-о-о-о… Генерал?! Ка… а… гэ… э-э-э…
– Сам ты – гэ! – усмехнулся Владимир Николаевич, пряча ксиву. – Челюсть в исходное верни. И лицо попроще сделай… Штаны, надеюсь, не намочил?
– А-а-а-а… Э-э-э-э-э… Я не… Э-э-э-э-э…
– Понятно. – Кудрявцев не без удовольствия отхлебнул пивка. – Времени у нас мало, поэтому предлагаю провести диалог в конструктивном ключе? Идет? – В ответ Гога лишь затряс головой. – Прекрасно. Надеюсь, не нужно объяснять, что наша случайная встреча не должна стать предметом огласки?
– Н-нет… Я понимаю… Толька-а…
– Обойдемся без Толика. Итак, нам доподлинно известно, что на прошлой неделе вы с Шаландой и прочими славными парнями обнесли квартиру в Столешниковом переулке.
– Мы?!.. Мы ничего не… Ка-акую квартиру?
– Мы же с тобой договорились? Либо беседуем здесь и сейчас – коротко, продуктивно и без свидетелей. Либо – мучительно долго, на Лубянке и под протокол. Разницу чуешь?
– Чу… ю…
– Тогда идем дальше: как ты понимаешь, нашу организацию подобного рода преступления интересуют не так чтоб очень сильно. Хоть и обнесли вы человека государственного, причем на неприлично много. Я, в принципе, готов закрыть глаза и на подобные шалости. Но! При одном условии!
– К-кк-аком условии?
– Мне нужен Барон. Человек, который, как я понимаю, был идеологом и разработчиком сего, не решенного оригинальности, налета.
– Да-да. Это все он! Барон! – ухватился за спасительное Гога. – Барон, а еще Шаланда. Лично я вообще к этой теме касательства не имею. Просто попросили вещички отвезти. А что за вещички, чьи – ни сном ни духом. Вот честное благородное!
– Какое-какое?.. Ладно, проехали. Итак, вопрос первый, он же последний: где сейчас Барон?
– Я… я не знаю, гражданин… генерал! Вот честное бла… хм…
– Плохо, – резюмировал Кудрявцев. – Ибо в таком качестве ты мне не интересен.
– Но я знаю, что он скоро должен нарисоваться! Здесь, в Москве!
– Как скоро? Откуда знаешь?
– Как скоро – не скажу. А знаю… Да я вчера сам ему телеграмму посылал. Меня Шаланда попросил.
– Адрес? Текст?
– Там не было адреса. Просто до востребования, на Главпочтамт, Ленинград. А текст… Сейчас… Я, кажется, не выбросил… Бумажку…
Гога принялся судорожно выворачивать карманы.
– Спокойнее. Не стоит привлекать внимание окружающих повышенной нервозностью.
– Вот она. Как Шаланда написал, так я на почте и отстучал. Слово в слово.
Владимир Николаевич ознакомился с содержанием записки, в несколько глотков допил свое пиво и подвел черту:
– А теперь слушай меня очень внимательно. Ибо от этого зависит не только дальнейшее твое небо коптящее существование, но и судьба твоего родственника. Которому вы с каждого налета отстегиваете денюжку за амортизацию транспортного средства марки «Победа»…
Надо ли говорить, что от подобной осведомленности генерала КГБ у потрясенного Гоги челюсть отвисла так, что едва не стукнулась об столешницу?..
* * *
Мужчина в сером костюме не соврал – Казанец очнулся лишь через тридцать пять минут. Обнаружив себя сидящим на толчке, в нелепой позе, с расстегнутой ширинкой и выглядывающим наружу «антоном», он первым делом в панике сунул руку в карман – деньги были на месте. Затем, болезненно поморщившись, ощупал затылок – но ни крови, ни каких-то других следов повреждений не обнаружил. Странно. Тогда как и почему он здесь оказался? Да еще и в таком виде? Неужели вырубился сам? Но с чего бы? С каких-то трех кружек, пускай и с прицепом? А если так, тады – ой. Неужели и в самом деле – всё, кирдык организму? Как говорится, отпели курские соловушки? Казанец выполз из кабинки, склонился над раковиной, открыл кран и подставил затылок под струю холодной воды…
Когда он вернулся в зал, Гога сидел с мрачным лицом и, уже никого не таясь, в открытую пил водку.
– О! Явилась святая душа на костылях! Медвежья болезнь одолела?
– Ва-аще ничего не понимаю, – подсаживаясь, заблажил Казанец. – Прикинь, только дошел до гальюна и – вырубился на хрен! Очнулся – сижу на толчке. И затылок ломит. Думал, может, того… Какие залётные уработали? Но нет – бабки на месте, часы… Вот и гадаю: что это былó?
Гога, не будь дураком, в общих чертах догадывался – что. Однако своими догадками делиться с приятелем не стал, лишь показно пожал плечами:
– Ершить меньше надо, а закусывать – больше.
– Думаешь?
– Тут и думать нечего.
Казанец, вздохнув, потянул было руку за кружкой, но тут же и отдернул.
Может, и в самом деле хватит?
– М-да… Старею, что ли? Раньше – пить пил, но ума вроде не пропивал… Жуть какая… И это – накануне Крыма! Еще не хватало при бабах осрамиться!..
– Поздорову, бродяги! – весело ухнуло за спинами.
Гога, вздрогнув, поворотил голову:
– Тьфу, черт! Ажно нежданчик приключился. Экий ты, завсегда внезапный!
– На том стоим, – гыкнул Шаланда, подсаживаясь. – Так и думал, что здесь вас найду… Ты телеграмму Барону отправил?
– Вчера еще, – кивнул Гога, мысленно перекрестившись. Потому как нарисуйся здесь Шаланда минут на десять раньше – во была бы картина маслом. А может, у комитетчиков заранее все просчитано было? С них, с чертей, станется.
– Сейчас тоже чего-нибудь на зуб кину, и поедем.
– Куда?
– На Рогожский. К Халиду. Его человек весточку прислал: рассчитался Вахтанг за шкурки.
– Вот это дело! – расцвел Казанец. – А мы тут как раз фарт обмывали. За тебя, за Барона пили. Кстати, помнится, ты обещал рассказать, как вы с ним познакомились.
– Ха. Это, други мои, такая история, что без стаканá не изложишь. – Шаланда машинально обернулся в поисках «человека», но запоздало вспомнил, что в «Праге» таковые не водятся. – Тьфу, черт! Забыл, что здесь всё через заднее место. Гога, не в службу – метнись, принеси мне борща, салатик какой, 150 и кружечку пивка.
Гога покорно поплелся на раздачу, хотя внутри него все так и клокотало: «Шестерку себе нашел? Тоже мне – человек и пароход!.. Ну-ну… Банкуй пока, Шаланда!.. Потом опосля поглядим, кто кому передачи носить станет…»
Коми АССР, Усть-Цилемский район, ИТЛ, март 1947 года
Этап от Воркуты до станции Печора по недавно отстроенной Северо-Печорской железной дороге оказался быстр, а потому неудобен: только разложились – сразу на выход. Пока их выгрузили на станции, пока посадили на корточки, пока не спеша суетился конвой, Барон осмотрелся. Медленно поводил глазами, шеей – нет, ничего особенного. Всё, как везде и всегда, – темно, ветер, грязно, мороз. На платформе несколько женщин усиленно делали вид, что не смотрят на сидящий этап. А ведь смотрят, и очень даже с любопытством. В свое время Барон много размышлял над тем, почему это этапы так притягивают взгляды людей? И пришел к выводу, что причин минимум две. Во-первых, это оборотная сторона недоверия к власти, к ее «справедливости». А во-вторых, как ни крути, – следствие отмеченной еще Достоевским жалостливости русского человека не только к преступникам, но и к военнопленным, и вообще ко всем страдальцам. Неспроста же на Руси заключенных в народе величали несчастненькими – «несчастненьких повели».
Когда всех затолкали, а последних буквально забили в автозак (особо при этом усердствовал старший сержант, остервенело утрамбовывавший пассажиров при помощи приклада карабина), Барон оказался притиснутым около клетки двери. После командного «поехали!» он тихонько заговорил с конвоиром:
– Старший сержант, ты что, в себе не уверен?
Конвоир вопросительно-свирепо глянул на него из-под кустистых бровей.
– Я говорю: ты в людях человеков-то видь.
Сержант угрожающе приподнялся было, но тут из-под полуприкрытых век Барона неожиданно блеснул такой взгляд, что конвоира словно финкой по лицу полоснуло. Он даже не понял, почему ему вдруг резко расхотелось взять этого парня за шкирку и хорошенько встряхнуть, чтоб знал свое место…
До лагеря на ухабах доподпрыгивали быстро и столь же быстро и нервно оказались в зоне. Когда с мороза все попали в помещение ШИЗО и туда-сюда разобрались, Барон вновь начал приглядываться. И снова – нет, ничего особенного. Лагерь, он и есть лагерь. Для наблюдательных людей он прозрачен. И это хорошо. Ведь чем больше мы друг о друге знаем, тем нам… ну как минимум безопасней.
Уже на следующий день этапники переехали из ШИЗО в карантин – в небольшой отряд рядом с изолятором. Здесь их переодели и провели по зоне, организовав что-то вроде ознакомительной экскурсии. Заодно объяснили правила и порядки. Разумеется, исключительно официальные и персонально Барону оскомину набившие.
Тем же вечером Шаланда пробрался в отряд, в котором разместили новоселов. Надо сказать, что локальный режим в лагере был жестким, и посещение чужих отрядов грозило тремя сутками ШИЗО. Но после получения малявы очень уж хотелось поболтать. Да и в эту смену вахтеры из зэков, осуществляющие режим, подвернулись не паскудные. За курево вопрос можно было решить. Конечно, на следующий день стукачки в оперчасть всё одно донесут, что чужой отряд посещал такой-то. Но ведь в глаза у опера сексоты этого никогда не заявят, а посему: «Извиняйте, оклеветали, гражданин начальник!» Да и сами оперативники не шибко реагировали на подобные сигналы…
* * *
– …Правда, что с вашим этапом несколько жмуров пришло?
– Четверых профоршмачившихся зарезали. И это еще по-божески, потому что сук
[13] ехало числом мало не в десять раз поболее, чем воров правильных. Те могли и ответить.
На занесенном снегом по щиколотку крыльце, под раскачивающимся на ветру фонарем, смолили папиросы двое – новоприбывший Барон и здешний старожил Шаланда.
– Да уж, навезли подарочков на нашу голову. И так было от автоматчиков не продохнуть, а теперь и подавно. Куды податься честному вору? Да скажи мне кто раньше, что эти крысы станут ноги об воровской закон вытирать и силу в лагерях иметь, я бы в рожу харкнул фантазеру. А теперь… М-да… А самое паскудное, Барон, что здесь, помимо мужиков, у нас до черта еще и обычных фронтовиков чалится. Так они сук чуть ли не за лепших корешей держат.
Барон равнодушно пожал плечами.
– В принципе, оно логично. Как бы – вместе воевали, вместе в окопах кормили, под маслинами ходили. Пока такие, как мы с тобой, типа, на лагерных харчах отъедались…
– Да придурки они! Не секут, что суки – те же блатные, даже толком не перекрасившиеся. Думаешь, все они, дуриком, на фронте родину защищали? Не насильничали, не грабили, не издевались над мирным населением? Да они еще лучше научились там грабить и убивать!
– Это точно.
– Но я рад, что тебя к нам перевели, Барон. Нам такие, как ты, щас до зарезу нужны. Потому как совсем мало честного ворá у нас здесь осталось.
– А ну как не оправдаю высокого доверия?
– Не скромничай. За тебя ТАКИЕ люди отписались! Чибис, Корчмарь, Сашка цыган, Лапа… Мои бродяги, когда маляву читали, разве что не рыдали.
Заметив зэка, бредущего к ним от соседнего барака, Шаланда как-то резко подобрался и посуровел:
– По ходу, к нам топочет? Интересно, за какой такой надобностью?
– Что за чертила?
– О! Это ты в самый кадык попал. Черт он и есть. Гунька это, в шестерках, правда козырных, ходит. У Клыка.
– А обратно интересуюсь, Клык у нас кто?
– Авторитет автоматчицкий.
– Ты что ли будешь Барон? – поинтересовался подваливший шнырь, демонстративно игнорируя Шаланду.
– Добрый вечер. Прекрасная погода, не правда ли? «Зима недаром злится, прошла ее пора…»
– Ты это… – выпучился Гунька. – Ты не того… Э-э-э-э…
– А нельзя ли сформулировать просьбу поотчетливей?
– Эта-а-а… Пошли, короче. Базар до тебя имеется.
– А у кого, стесняюсь спросить, до меня рыночный интерес?
– У Клыка. Вот у кого!
– Хм… Клык… Клык… Что-то не припоминаю? Да, но раз уж у него интерес к моей скромной персоне имеется, возможно, тогда правильней было бы ему самому подойти?
– Ты чё, никак глумишься? Я ж говорю: сам Клык зовет!
– Ах, САМ? Что ж, это, безусловно, меняет дело. Веди меня, таинственный незнакомец.
Гунька посмотрел на Барона как на идиота (редчайший случай – сейчас Шаланда был с ним полностью солидарен) и почапал обратно к бараку, стараясь ступать след в след. Барон двинулся за ним, но Шаланда придержал его за рукав телогрейки:
– Погодь!
Услышав это, шнырь притормозил, недовольно повернул голову.
– Топай-топай. Он догонит, – крикнул Шаланда, после чего сердито зашипел на Барона. – Совсем на голову отмороженный?! Честному вору в одиночку к сукам в барак суваться?!
– Судя по твоим рассказам, этой встречи все равно не избежать. Так лучше сразу верительными грамотами обменяться. Не переживай, я буду предельно осторожен.
– Хоть ты и Барон, но дура-ак, – неодобрительно покачал головой Шаланда и жестом заправского фокусника сунул в рукавицу новичка заточку. – Спрячь. Пригодится.
Благодарно кивнув, Барон отправился догонять шныря.
А обеспокоенный Шаланда, сделав пару глубоких затяжек, загасил папиросу, спрятал хабарик в карман и подорвался к своим. Как оно далее выяснится – проводить экстренную мобилизацию…
* * *