Почему бы не попробовать еще раз, думала она, разворачивая третью конфету. Просто из интереса. Надо же мне понять, что это тогда было – совпадение, или?..
Ох, какое тут может быть «или». Естественно, совпадение. Не думаешь же ты?..
А ведь думаю! – покаянно призналась себе Люси. Я порой еще и не такое думаю. Особенно в полнолуние. Или если башку на солнце напечет. Или когда обожрусь шоколадом – вот как сейчас. С непривычки-то. Как пьяная, и голова кругом. Ух, я вам всем покажу!
Что именно и кому «вам всем» – это она и сама хотела бы знать. Зато намерение «показать» было твердым. И стало еще тверже после четвертой конфеты, съеденной уже дома.
Если уж действительно писать князю, рассуждала Люси, надо просить чего-то совершенно невероятного. Как московская халва в шоколаде в семьдесят дремучем году. А лучше – еще невероятней. Чтобы не удалось потом списать на совпадение, если все получится. Пусть будет настоящий эксперимент. Ученый я или где?
После пятой конфеты она сочла проведение эксперимента своей профессиональной обязанностью и принялась обдумывать заказ. На худой конец, сойдет и парк аттракционов, хотя сейчас лично мне от него немного радости, вестибулярный аппарат совсем ни к черту, думала Люси. Ну и вообще, хочется чего-то совсем уж немыслимо прекрасного. Слопаю еще пару конфет – пойму, чего именно. В детстве меня, если не ошибаюсь, после седьмой осенило. Надеюсь, не придется пересчитывать это волшебное количество с учетом разницы в весе. А то ведь погибну во цвете лет!
Она благополучно одолела еще две конфеты, запила их целым литром зеленого чая, торжественно пообещала себе не прикасаться к сладкому еще лет двадцать и уснула, чрезвычайно довольная неизвестно чем. Вероятно, просто собой и жизнью в целом. Таково благотворное воздействие шоколада, детских воспоминаний и научных экспериментов на здоровый организм.
А проснулась, как и тогда, в детстве, с готовым решением.
– Воздушные шары же! – сказала Люси вслух. – На которых летают. С корзинами. Ветка как раз недавно говорила, что в большом городе это, оказывается, совершенно нереально: нужно договариваться с аэропортом, мэрией и хорошо, если не с самим дьяволом; впрочем, с ним-то как раз было бы проще всего… Какой-то Веткин приятель придумал смешной бизнес – туристов на воздушных шарах катать, стал узнавать, что да как, и его жестоко обломали. Нет, никогда, ни за что. Не-воз-мож-но.
Вот и поглядим.
В тот же день Люси отправилась на княжий холм. В сумке лежали вырезанная из журнала картинка с парящими в небе воздушными шарами, синим и белым, и записка: «Было бы очень здорово, если бы над нашим городом иногда летала вот такая красота». Кусок прозрачного стекла она тоже прихватила с собой из дома. Времена, когда мусор валялся на тротуарах, давно миновали и это, пожалуй, к лучшему.
Когда копала ямку на вершине холма, чувствовала себя полной дурой. Не имела ничего против – освежающее ощущение. Положила в ямку записку с картинкой, накрыла стеклом, засыпала землей. Тут же снова раскопала, полюбовалась на дело своих рук. Отличный секретик получился. Хотя, конечно, чересчур лаконичный. Пара сухих цветков и несколько ярких бусин существенно украсили бы композицию. Но лучше не сбивать князя с толку. Ему со мной и так непросто, вздыхала Люси, спускаясь с холма. Ишь выдумала – воздушные шары ей подавай. Всем бы ваши заботы, дамочка. Всем бы вашу печаль.
А действительно, всем бы. Какая хорошая стала бы жизнь.
Сперва, конечно, Люси то и дело задирала голову к небу, вечно из-за этого спотыкалась, хорошо хоть не сломала ничего, кроме каблука. Потом понемногу успокоилась. Остыла. Утратила энтузиазм. Несколько месяцев спустя, уныло заключила: ну вот, теперь ясно, что ничего не вышло. Строго спросила себя: а как ты думала? Чего ты вообще ждала, мать? Отвечать не стала, но подумала: значит, и с конфетами тогда было просто совпадение.
На этом месте Люси захотелось как следует пореветь, уткнувшись в подушку, но она так и не вспомнила, с какого конца следует браться за это непростое дело. Все-таки очень давно не практиковалась. Целую вечность.
Впервые она увидела шары почти год спустя. Гуляла с коллегой в Бельмонтасе, как всегда, спорила о чем-то абстрактном – не ради торжества объективной истины, существование которой всю жизнь ставила под сомнение, а просто из любви к процессу. Как всегда в таких случаях, слушала себя как бы со стороны, упивалась изяществом сокрушительных аргументов, посмеивалась над безапелляционностью интонаций. Так увлеклась, что ничего вокруг не видела, даже о собеседнике почти забыла, поэтому ему пришлось дернуть ее за рукав: смотри же, смотри! Да не на меня, в небо.
Задрала голову и тут же заткнулась. Стояла, как громом пораженная. Там, в безоблачной июньской бирюзе, медленно летели два шара, темно-синий с желтым значком, похожим на замочную скважину, и белый с цветком клевера. Из газовых горелок с шумными вздохами рвались столбы огня. Из корзин выглядывали люди, махали руками. Люси наконец опомнилась, подпрыгнула, заорала что-то невразумительное и принялась махать в ответ.
Пару недель спустя к синему и белому присоединились еще три шара – красный с надписью «Nord», бирюзовый с рекламой пива и радужный с черным слоном. А в конце лета – еще несколько. Воздушные шары над Вильнюсом стали вполне будничным зрелищем, некоторые горожане даже перестали обращать на них внимание – летят себе и летят, обычное дело. Хотя большинство все же до сих пор останавливается посреди улицы, задрав голову и забыв о делах.
Люси сидит на дереве и смотрит в небо. Отличная была идея, думает она. Просто отличная! Я у нас, получается, молодец. А уж князь-то каков молодец! Сам сообразил, что шаров может быть гораздо больше двух, любых цветов, и подсказывать не пришлось.
Что теперь? – спрашивает себя Люси.
Ответ известен заранее: все, что угодно.
Абсолютно все, что угодно.
Все.
Улица Круопу (Kruopų g.)
Заверните, беру
Шла по городу, то и дело спотыкаясь – не ногами, взглядом, выхватывавшим из пасмурных предрассветных сумерек все новые удивительные детали: синюю черепичную крышу углового дома; догорающие факелы на специальных круглых подставках, похоже, занявшие место уличных фонарей; ободранную афишную тумбу, сулящую Рождественский концерт всем, кто сумеет вернуться в декабрь прошлого года; спящего на подоконнике толстого сливочно-белого кота; приземистое здание крытого рынка, почти целиком утонувшее в утреннем тумане; зеркальную вывеску над входом в закрытое сейчас кафе; бронзовую химеру с заячьей головой и павлиньим туловищем; красную стену с рисунками, слишком мелкими, отсюда не разглядеть; клумбу с тюльпанами – неужели они цветут даже осенью? Ладно, неважно, наверное, такой специальный очень поздний сорт.
Видеть все это было не так уж удивительно, кое-что Илария заметила еще вчера во время прогулки; как минимум синие крыши, пестрые лоскуты старых афиш на большой круглой тумбе, красную стену с рисунками и крытый рынок вдалеке. Но впервые за долгие годы остальные чувства – осязание, обоняние, слух – не противоречили увиденному, а подтверждали его. Стену можно потрогать, цветы понюхать, а по пустой широкой улице – идти, не опасаясь наткнуться на препятствие. Что видишь, то и есть на самом деле, как было когда-то в детстве, так давно, что порой кажется, вообще никогда. Она уже успела отвыкнуть от подлинности зримого мира и теперь наслаждалась ее бесчисленными доказательствами, как наслаждается твердостью земли моряк, впервые ступивший на берег после годичного кругосветного плавания.
Иногда Илария оборачивалась и смотрела на свои следы, тускло сияющие на тротуаре. Как будто забрела в лужу вязкого бледного лунного света, испачкала подошвы, и теперь, хочешь не хочешь, весь твой путь как на ладони; с другой стороны, тем лучше, если окончательно потеряюсь, можно будет вернуться.
– Можно будет вернуться, – сказала вслух Илария и рассмеялась не то от абсурдности предположения, что она когда-нибудь куда-нибудь вернется, не то от избытка – радости? восторга? – да просто от избытка. Всего.
Очень уж хорошо ей было в этом почти незнакомом предутреннем городе. Наверное, именно что-то такое имеют в виду, когда говорят о счастье, которого, как обычно поспешно прибавляют в таких случаях люди, желающие казаться разумными и рассудительными на самом деле, конечно же, не бывает.
Врут. Всегда это знала.
* * *
Когда проснулся, Ларки рядом не было. Позвал ее, но она не ответила, и от этой тишины подскочил, как от удара. Крошечная студия, снятая на четыре дня, была пуста. Метнулся в ванную – никого. Господи, да что же это такое. Куда она ушла? Зачем? И главное, как? Она же…
Кое-как натянул штаны, выскочил в подъезд, пустой, холодный и гулкий, оттуда – на улицу. И застыл на пороге, растерянно оглядываясь по сторонам. На улице Круопу, вчера показавшейся им совершенно безлюдной, почти нежилой, сегодня с утра пораньше почему-то был аншлаг. Пожилая женщина с ярко-оранжевыми волосами, длинноногая барышня с хаски на поводке, двое мужчин в одинаковых деловых костюмах, высоченный юнец с дредами, скрученными в узел на затылке, старушка в темном платке, мальчишка на велосипеде, еще какие-то люди, слишком много людей, а Ларки нет, нигде нет моей Ларки, и куда, господи боже, мне теперь бежать? Что делать? Что вообще делают в таких случаях? Звонят в полицию? Ладно, предположим, звонят в полицию. И говорят: «У меня пропала жена», – а потом, дав дежурному на другом конце провода снисходительно ухмыльнуться, добавляют: «Она слепая, всего второй день в вашем городе, даже не представляю, как она вышла из дома и куда могла забрести».
А ведь именно так и придется теперь поступить. Интересно, на каком языке здесь надо говорить с местными полицейскими? Просто по-русски сойдет? Или по-английски? Или лучше позвать на помощь хозяйку апартаментов? Как минимум она знает, по какому номеру надо звонить…
Так, стоп, погоди. Звонить.
Только сейчас сообразил, что Ларке тоже можно позвонить. По крайней мере, попробовать точно можно. Сразу надо было это сделать. Сунул руку в карман, но телефона там не оказалось, наверное остался дома, на прикроватной тумбочке, или в других штанах, или просто под подушкой; неважно, где-нибудь да найдется.
Вдохнул, выдохнул, еще раз огляделся по сторонам, окончательно убедился, что никого хотя бы отдаленно похожего на Ларку на улице нет, и побежал обратно.
* * *
Ждала – вот-вот рассветет, но почему-то не рассветало, сумерки тянулись и тянулись, по ощущениям, уже часа три, никак не меньше, так не бывает… впрочем, получается, бывает. Может быть, потому что здесь все-таки немножечко север? И эти бесконечные сумерки – вместо белых ночей?
Ай ладно, неважно. Потом разберусь, – думала Илария. – Ну или не разберусь.
Если чего-то и не хватало сейчас для полного, через край, счастья, так это горячего крепкого кофе, хорошо бы с теплым, свежим круассаном; впрочем, будем честны, любая плюшка сойдет.
Мир оказался благосклонен к ее желаниям: свернув в очередной кривой, засаженный старыми липами переулок, Илария неожиданно обнаружила настежь распахнутую дверь кафе, откуда лился теплый карамельный свет и такая восхитительная смесь ароматов – кофе, свежей дрожжевой выпечки, жженого сахара, разогретых в духовке яблок – что сперва вошла и только потом сунула руку в карман, чтобы проверить на месте ли кошелек. Ах ты черт. Кошелек, конечно, остался в гостинице. Обидно! Так обидно, хоть плачь. Хотя… Погоди, а это что?
Достала из кармана две монетки, одна была большой и прозрачной, другая – поменьше, с тусклым синеватым отливом. Откуда они взялись? Впрочем, откуда бы ни взялись, а на евро даже на ощупь совсем не похожи, увы.
– Вы недавно приехали и еще не привыкли к нашим деньгам, – приветливо сказал ей бритый наголо человек средних лет с удивительно тонким, до прозрачности бледным лицом, который все это время как-то хитро скрывался за стойкой, на корточках, что ли, там сидел? А теперь внезапно возник.
Он не спрашивал, а утверждал, но Илария все равно согласно кивнула: да, приехала, не привыкла! И только потом запоздало обрадовалась, что понимает его речь. Слухи о полной невозможности договориться по-русски с населением Вильнюса оказались, мягко говоря, преувеличенными, это она еще вчера заметила.
– Большая прозрачная – примерно два евро по текущему курсу, – пояснил бритый. – А синяя – чуть больше пяти. Вы, можно сказать, богачка. Добрую половину булок отсюда можете унести.
Илария невольно улыбнулась:
– Заверните, беру! – и, спохватившись, что чужой человек совсем не обязан понимать их с Сашкой любимую шутку, поспешно добавила: – На самом деле одной совершенно достаточно. Давайте вон ту круглую, с творогом. И кофе. Большой черный, с сахаром.
Властелин булок согласно кивнул, отвернулся и загремел посудой, а Илария вскарабкалась на высокий табурет и задумалась: так получается, у них все-таки не евро? А я была уверена, что… Ладно, неважно. Вчера Сашка за все платил, я не вникала, могла перепутать. Главное, что в самый нужный момент в кармане нашлись монеты. Повезло.
– Совсем ты, пан Юлек, спятил! – произнес звонкий женский голос, прямо у нее за спиной, да так неожиданно, что Илария едва не свалилась с табурета, резко обернувшись: что произошло?
Обладательница голоса оказалась маленькой, хрупкой и совсем юной, с пышной копной каштановых кудрей. Одета она была не то в полосатый брючный костюм пижамного покроя, не то в самую настоящую пижаму. Илария совсем не разбиралась в моде: наощупь за ней особо не уследишь, а по Сашкиным рассказам выходило, что теперь одеваются кто во что горазд, никакой фантазии не хватит вообразить.
– Та-а-а-анечка! – обрадовался бритый. – Я как раз недавно гадал, куда вы все пропали. А почему я спятил? Что не так?
– Ты ее кормить собрался, – строго сказала кудрявая Танечка, невежливо ткнув пальцем в сторону Иларии. – Гостеприимный такой. И как, интересно, ей потом домой возвращаться? После твоего кофе с булкой? Ты головой своей прекрасной подумал?
– Возвращаться? – почему-то переполошился бритый. – Ничего себе! Ты уверена? Ну и дела.
Илария наконец нашла в себе силы вмешаться в происходящее. Ну то есть как – вмешаться. Почти беззвучно пролепетать:
– Вы чего вообще? Почему это меня нельзя кормить? В кафе, за деньги?
– Извините, – сказала кудрявая девица в пижаме. – Я из полиции, хотя по моему виду, конечно, не скажешь. И даже документов при себе нет, хотя обычно мне всегда снится, что я с документами. И одета по форме. Но, как назло, не сегодня. Очень спешила. Боялась, не успею вас догнать. Сейчас все объясню.
* * *
Еще не успев вставить ключ в замок, услышал, как там, за дверью, Ларка зовет его: «Сашка, ты где?» Крикнул погромче, чтобы она точно услышала: «Я здесь, я сейчас!» И, конечно, потом битый час возился с незнакомым замком, так тряслись руки от облегчения и черт его знает, от чего еще.
Ларка сидела в постели, сонная, растерянная, печальная и одновременно очень довольная – вполне обычная для нее утренняя гамма чувств.
Сказала:
– Мне такое… всякое удивительное снилось. Проснулась, а тебя нет. Я еще подумала: «Вот это номер, куда-то я не туда проснулась». Как будто и правда можно проснуться не там, где перед этим заснул.
Сел рядом, обнял ее. Сказал:
– На самом деле это я проснулся, а тебя нет. Нигде. Представляешь? Выскочил на улицу тебя искать… Погоди, это что, получается, мне только приснилось, что я проснулся один? А на самом деле я проснулся уже по дороге, в подъезде? На бегу? То есть я у нас теперь лунатик? Ничего себе новости. Ну ты и влипла со мной, мать.
– Ничего, – утешила его Ларка. – Лунатик – именно то что надо! Мне подходит. Беру. Заверните. Нет, лучше разверните. В смысле снимай немедленно эти свои дурацкие штаны.
* * *
Потом, час спустя, когда они сидели за завтраком в кофейне, в двух кварталах от своего временного жилья, Илария будничным тоном, каким обычно говорят: «Кстати, я купила тебе ту красную кружку», – или: «Опять забыла взять зонт», – сказала:
– Представляешь, сегодня во сне я совершенно всерьез выбирала, остаться там навсегда или проснуться. Очень не хотела просыпаться! Но пришлось. Потому что здесь у меня ты.
Сперва не нашелся, что на это ответить. Только накрыл ее руку своей. Так и сидели. Наконец сказал:
– Спасибо. Если бы ты решила вернуться ко мне наяву, я бы, честно говоря, не очень удивился. Все-таки я у тебя вполне ничего. Но во сне человек обычно за себя не отвечает. А ты все равно…
– В этом сне я как раз за себя отвечала, – заметила Илария. – В смысле была не большей дурой, чем, например, сейчас. Это вообще не очень-то походило на сон. С моей точки зрения дело выглядело так: я проснулась под утро и вдруг обнаружила, что все вижу. По-настоящему, а не как всегда. То есть и стол, и кресло, и подоконник наощупь тоже стол, кресло и подоконник. И находятся ровно там, где должны быть. Я выглянула в окно, а за ним все примерно так, как мне вчера представлялось. В смысле мерещилось. Синие крыши, о которых я тебе все уши прожужжала, тюльпаны на клумбах, как весной, и прочая красота. И такое сладкое теплое раннее утро, что я не утерпела. Оделась и вышла на улицу. И пошла, куда глаза глядят, благо они и правда глядели. Думала, теперь так будет всегда. Но нет, оказалось все-таки просто сон.
Открыл было рот, чтобы сказать: «Ничего, бывает», – но слава богу, хватило ума прикусить язык.
– Я сама решила, что просто сон, – добавила она. – Оказалось, я могу выбирать: проснуться рядом с тобой, или выпить кофе с ватрушкой и пойти домой, что бы это «домой» ни означало. Подозреваю, что-нибудь очень хорошее. Огромный соблазн! Особенно горячая ватрушка. Ты не представляешь, как она благоухала свежим творогом и ванилью. А я хотела – даже не есть, а жрать, как тысяча бездомных котят. Но нечестно было бы вот так просто взять и исчезнуть без предупреждения, оставив тебя одного в этой дурацкой съемной квартире. Ты бы со мной так не поступил.
Илария смотрела прямо перед собой, почти на него, но все-таки немножко мимо. И улыбалась безмятежно, как шесть лет назад, когда он впервые увидел ее на крыше Casa Milà в Барселоне, сидящую, скрестив ноги, сияющую, неподвижную, с прозрачными зеленоватыми глазами, устремленными в небо, которого Ларка, как оказалось потом, не видела. Только воображала, каким оно могло бы быть.
Застыл тогда перед ней, как вкопанный. Твердил себе: перестань, дурак, хватит на нее пялиться, это самое неудачное начало знакомства, какое только можно придумать, так не делают, давай, извинись, добавь что-нибудь остроумное, придумай немедленно, только не стой столбом, не молчи, – но это совершенно не помогало, все равно стоял и смотрел, и она тоже смотрела – куда-то вдаль, сквозь него, как будто он вдруг стал невидимкой. И вдруг спросила, по-английски, с легко опознаваемым русским акцентом: «Извините, пожалуйста, но мне очень интересно: вы на самом деле загорелый двухметровый блондин или мне просто так показалось? Я иногда угадываю, а иногда нет». Колоссальным усилием воли оторвал от неба словно бы прилипший к нему, внезапно ставший тяжелым и неповоротливым язык, ответил: «Да не то чтобы двухметровый. Метр девяносто один, считайте, почти лилипут».
А что волосы у него темно-русые, и вместо загара шикарная зеленоватая бледность, характерная для офисных сидельцев из унылых северных стран, признаваться не стал. Сел рядом с ней и начал говорить – обо всем подряд, начиная с Гауди, которому на заре карьеры приходилось проектировать уличные туалеты, и заканчивая природой Черных дыр, о которых знал только из фантастических романов, прочитанных давным-давно, в детстве. И был чертовски убедителен. По крайней мере, когда появились Ларкины спутники, брат и какие-то девушки, она сказала им: «Это Сашка, мой очень старый друг, мы в школе вместе учились; нет, Полька, ты его точно не помнишь, ты тогда совсем маленький был. Сто лет не виделись и вдруг одновременно тут оказались, правда здорово?» Гениальная на самом деле идея: словосочетание «старый друг» убаюкивает бдительность, тогда как «новый знакомый», напротив, настораживает. Со «старым другом» можно сразу уйти, например, в кафе, якобы на пару часов, поболтать, и вернуться в гостиницу только под утро, никого особенно не встревожив; с незнакомцем такой номер вряд ли пройдет.
С ее слепотой он как-то сразу, на удивление легко – даже не смирился, а просто согласился. Некоторые люди заикаются, некоторые прихрамывают, а Ларка ничего не видит, значит надо это учитывать, водить ее за руку, помогать переступать пороги и подробно пересказывать впечатления, вместо того, чтобы просто подталкивать в бок: «Смотри!»
К вечеру они уже действовали так слаженно, словно провели рядом полжизни. И чувствовали себя соответственно, оба. Удивительная история, в голову бы не пришло, что так бывает. Но вместо того, чтобы удивляться, он хладнокровно планировал: что надо сделать вот прямо сейчас, завтра, через неделю и потом, чтобы бывать вместе почаще, а расставаться пореже, в идеале – вообще никогда. За ужином спросил: «Поедешь со мной в Норвегию? Мне там предлагают работу, на очень неплохих условиях, я уже почти согласился, но если ты не захочешь, я все отменю». И Ларка совершенно не удивилась такому вопросу от человека, с которым познакомилась всего несколько часов назад. Сказала: «Даже не вздумай отменять, Норвегия – это очень круто. Больше всего на свете люблю путешествовать, а там еще никогда не была».
Долго не решался спросить: «А почему ты любишь путешествовать? Какой в этом смысл, если не видишь, что делается вокруг?» – а когда наконец спросил, тут же покраснел, схватился за голову: «Ох, прости, я совсем дурак, не подумал, что кроме зрелищ есть запахи, звуки, погода, события, люди, еда и все остальное». Ларка молча кивала, соглашаясь с его аргументами, а потом вдруг добавила: «Если честно, зрелища тоже есть. Я часто что-нибудь вижу, не настоящее, конечно, а воображаемое, один врач говорил, это мозг так ловко компенсирует недостаток зрительных впечатлений, получать которые привык, пока я была зрячей; на самом деле, неважно, кто там чего компенсирует, факт, что дома, в Москве, это случается редко, зато когда я приезжаю в незнакомое место, вижу практически без перерыва – улицы, людей, дома и дворцы или просто пейзажи, обычно очень красивые. Но совсем не такие, как на самом деле, если верить рассказам моих спутников, вряд ли они все хором врут. Поэтому я очень люблю ездить, все равно куда. Но получается хорошо если пару раз в год, иногда с братом, чаще с папой. Мне, сам понимаешь, нужна компания, одна далеко не уеду». И он тогда деловито кивнул: «Ну и отлично, я тоже люблю ездить, почти все равно куда, так что компания для путешествий у тебя теперь есть».
Немного поколебавшись, спросил: «А прямо сейчас ты что-нибудь видишь?» – и Ларка ответила: «Освещенный цветными фонарями ночной бульвар, деревья с удивительной белой корой, пожилую торговку розами в кружевном пеньюаре, под которым, похоже, ничего больше нет, распахнутые настежь двери какого-то кабака, откуда только что втолкали взашей пьяного в клоунском костюме. Но ты учти, я не настолько сумасшедшая, чтобы принять эти видения за чистую монету. Просто смотрю, как кино. И при этом прекрасно помню, что на самом деле мы сидим на пустом городском пляже, освещенном редкими фонарями, по крайней мере, ты так говорил, когда мы сюда пришли». «Офигеть! – откликнулся он. – Как же интересно с тобой путешествовать! Куда ни приедешь, получишь два города вместо одного. Заверните, беру. В смысле никуда тебя больше не отпущу».
И действительно не отпустил. И никогда, даже в минуты самой черной, убийственной слабости, которые случаются у всякого, кто ввязался в игру под названием «жизнь», ни разу, ни на секунду об этом не пожалел.
* * *
– Вот эта тумба с останками афиш Рождественского концерта, – сказала Ларка, указывая на парковочный автомат. – А за ней, чуть дальше, красный дом с фресками и зайчик. В смысле химера. Потом я свернула… Знаешь что? Давай-ка попробуем пройти тем самым маршрутом, которым я гуляла во сне. До кафе, где мне так и не удалось съесть ватрушку, потому что кудрявая девочка в смешной полосатой пижаме, зачем-то представившаяся сотрудником полиции, сказала, что после здешней еды мне будет очень непросто вернуться к тебе; впрочем, вряд ли я вообще вспомню, что ты где-нибудь есть. И даже скучать не буду – не о ком станет скучать. Не представляешь, как я тогда испугалась. Но только этого. Больше ничего. Совсем не страшное место. Не враждебное. По крайней мере, мне там было отлично… Ладно, неважно. Пошли! Ужасно интересно, что мы обнаружим на месте того кафе – если, конечно, мне удастся вспомнить дорогу. Тогда, во сне, были сумерки, а сейчас я вижу ясный солнечный день. Это сбивает с толку.
Вставил зачем-то:
– На самом деле сейчас довольно пасмурно. И кажется, собирается дождь.
Ларка нетерпеливо кивнула:
– Да, знаю. Ты уже говорил, что погода стремительно портится. Но в моем городе светит солнце. И сладкий томительный май вместо честного северного октября. Поэтому держи меня крепче, чтобы не бросилась нюхать рекламный щит у троллейбусной остановки, утверждая, что это цветущий сиреневый куст.
Далеко, впрочем, они не ушли, вскоре уперлись в забор, за которым скрывалась стройка. Попробовали ее обойти, но теперь перед внутренним взором Иларии вставали совсем другие картины – дом с каруселью на крыше, площадь с фонтаном, устремленный в небо готический собор, оказавшийся, по ее утверждению, зданием средней школы, магазин париков, уличная пивная под полосатым навесом, скверик, засаженный цветущим боярышником и алой низкорослой японской айвой, все, по ее словам, невообразимо прекрасное, но совершенно незнакомое. В смысле во сне она этого не видела. «Ну и ладно, – с напускной веселостью твердила Илария, – подумаешь, не очень-то и хотелось. И так хорошо гуляем. Да просто отлично! А ты, дорогой друг, тоже поглядывай по сторонам, выбирай, где мы нынче будем обедать, по-моему, уже пора».
Ночью он почти не спал, только дремал, так чутко, что подскакивал от всякого Ларкиного вздоха. Не то чтобы всерьез думал, будто она может исчезнуть. Скорее, боялся увидеть давешний утренний сон о том, как проснулся один.
Ключевое слово – боялся. Вполне можно бояться, не уточняя, чего именно боишься. В этом смысле договориться с собой очень легко.
* * *
Оставшиеся два дня Ларка не то чтобы ходила мрачнее тучи, совсем нет. Просто он не мог не замечать, какие титанические усилия она предпринимает, чтобы выглядеть совершенно довольной происходящим. И беззаботно щебетать во время прогулок, описывая свои очередные видения: вот ярко-зеленый дом с круглыми окнами, вот огромное дерево, прямо в дупле которого сидит продавец мороженого и неловко свешивается вниз, принимая деньги у покупателей, вот удивительный переулок с фонарями на столбах, как бы завязанных узлом, вот мимо едет трамвай, а на плече водителя, представляешь, устроился попугай! Огромный, бирюзовый, с желтым хвостом, не удивлюсь, если он громко орет: «Пиастры», – но врать не буду, ты знаешь, вымышленных звуков я никогда не слышу, что на самом деле только к лучшему, но вот прямо сейчас немножко обидно.
Тогда он сам принимался орать: «Пиастррррры! Пиастррррррры!» – на радость окрестным детишкам, и Ларка тоже смеялась, а он, конечно, видел, какой ценой дается ей это веселье, и чуть не плакал от сострадания и досады. Приятное короткое путешествие как-то незаметно превратилось в худшую поездку их общей жизни. Но вслух он, конечно, ничего такого не говорил, потому что Ларка все время твердила: «Какой замечательный город! Как здорово, что мы сюда приехали! И как же не хочется уезжать!» Приходилось поддакивать.
Поддакивал-то поддакивал, однако поменять билеты не предлагал, хотя теоретически вполне мог позвонить на работу и договориться о двух-трех дополнительных днях отпуска, обычно ему шли навстречу и сейчас скорее всего пошли бы. Но об этом даже думать не хотелось. Нет уж, едем домой. По крайней мере, дома можно будет выспаться. А там, глядишь, все как-нибудь встанет на свои места.
* * *
В последний вечер он наконец расслабился. Не столько от бутылки легкого полусухого сидра, распитой на двоих в маленьком темном кафе, которое виделось Ларке пустым старомодным офисом, чем-то вроде конторы стряпчего из романов Диккенса, сколько от сознания, что вечер – последний. Завтра днем самолет домой.
И Ларка тоже расслабилась. По крайней мере, перестала делать вид, что все отлично. Открыто грустила, что пора уезжать. Даже всплакнула над третьим бокалом – боже, как жалко! Гуляла бы здесь еще и гуляла, глядела бы и глядела. Никогда раньше такого не было, чтобы уехать домой из чужого города, даже самого распрекрасного, – все равно что кусок сердца от себя оторвать.
Ее слезы его совсем не пугали. Он терялся перед Ларкиной притворной веселостью, зато прекрасно знал, что делать с честной печалью: обнимать, целовать кончики пальцев, сочинять планы будущих путешествий, один другого соблазнительней, говорить: «Ах ты рева-корова, бедный мой заяц, не нагулялась, не наигралась, а злой муж уже волочет домой, ничего-ничего, реви на здоровье, я тебя и с красным носом люблю, с красным почему-то даже больше, наверное, это такое изысканное извращение, тебе со мной крупно повезло», – и смотреть, как она смеется сквозь слезы, ощущая себя натурально спасителем сказочной принцессы, победителем всех злых драконов и великанов, без пяти минут загорелым блондином, кем же еще.
Домой, то есть в съемную квартиру, возвращались неторопливо, целуясь во всех подворотнях, как подростки, которым больше некуда деваться, петляли по городу такими причудливыми кругами, что в какой-то момент он перестал понимать, куда они забрели; одно утешение, что город довольно маленький, рано или поздно, то есть через пять или двадцать минут, непременно объявится какой-нибудь знакомый ориентир, а времени у них впереди – почти вечность. Целая долгая осенняя ночь, на удивление теплая и сухая, с чем-чем, а с погодой им в эту поездку удивительно повезло.
* * *
– А вот этот зайчик мне знаком! – вдруг сказала Илария, указывая, конечно же, вовсе не на зайчика, откуда бы ему тут взяться, а на закрытый сейчас газетный киоск.
Строго спросил:
– Что за зайчик? С кем это ты тут знакомишься, стоит мне отвернуться? И кстати, молилась ли ты на ночь, легкомысленная женщина? И если да, то кому?
Ларка рассмеялась, повиснув на его руке; сквозь смех кое-как объяснила:
– Просто забавная скульптура: спереди заяц, сзади павлин. Она мне уже мерещилась. Ну или снилась. Неважно. Важно, что именно где-то тут должен быть тот самый переулок, в котором было кафе. И несъеденная плюшка-ватрушка, главная фрустрация всей моей жизни. Там случайно нет строительного забора?
– Чего нет, того нет. Путь свободен.
– Отлично! – воскликнула Ларка. – Значит, идем туда. В смысле в ту сторону. Мне интересно…
Подхватил:
– Что там на самом деле находится?
Она на секунду замялась. Потом кивнула, но как-то без энтузиазма. И вдруг сказала:
– На самом деле ерунда все это. Я устала. Пошли домой.
Легко сказать – домой. Не признаваться же ей, что заблудился.
Но, внимательно оглядевшись, опознал наконец улицу и понял, что их временное пристанище совсем близко. Всего в паре-тройке кварталов. Не о чем говорить.
* * *
Уснул на этот раз довольно крепко. Сказалась накопившаяся усталость. Но все равно сквозь сон услышал, как Ларка встает с постели. Протянул к ней руку, сказал:
– Не уходи.
– Я только к окну, – откликнулась она. – Посмотрю, что могло бы мне сегодня присниться, если бы я, как дура, снова выскочила из дома и помчалась неведомо куда. Но я, конечно, не выскочу. Посижу тут немножко и сразу к тебе вернусь.
С трудом разлепил глаза. В комнате было довольно светло из-за горевшего прямо под окном уличного фонаря. Увидел, что Ларка, уже одетая, сидит на подоконнике и смотрит в распахнутое окно.
Поднялся, подошел, встал рядом. Хотел обнять ее, но почему-то не решился. Выглянул на улицу. Там был туман, такой густой, что очертания домов на противоположной стороне улицы скорее угадывались, чем действительно просматривались. А свет фонаря расплывался, как оранжевая клякса на школьной промокашке. Что видела там Ларка – бог весть. Впрочем, неважно. Что бы она там ни видела, ясно, что это зрелище кажется ей самым прекрасным в мире. Только это сейчас и важно. Остальное – полная ерунда.
Сказал:
– Я совсем не против с тобой прогуляться.
Она обернулась. Посмотрела – на него, не куда-то мимо, а прямо в лицо – с интересом, как на привлекательного незнакомца. Сказала:
– Я тоже совсем не против с тобой прогуляться. При условии, что ты закроешь глаза.
* * *
Пока спускались по лестнице, он думал: «Значит, все-таки сон. Наяву я никак не мог согласиться на такую глупость. А во сне человек за себя не отвечает, какой с меня спрос». Но облегчения эти мысли почему-то не приносили. Хотя должны бы: сон – это же просто сон. Утром все будет иначе. Нормально. Как всегда.
Спускались как-то удивительно долго, хотя наяву жили всего на третьем этаже. Лестница вроде бы закручивалась спиралью; впрочем, ему могло просто показаться. Не привык ходить вслепую, опираясь на Ларкину руку. До сих пор было наоборот.
Очень хотел открыть глаза и посмотреть на эту чертову бесконечную лестницу, но крепился. Все-таки обещал. Ларка сказала: «Если откроешь глаза, ничего не получится», – и он дал честное слово, что не станет подглядывать. Даже на улице, хотя больше всего на свете боялся, что Ларка может попасть под машину. Просто врезаться в столб или упасть, споткнувшись, – это как раз ладно, переживем.
Наконец лестница закончилась, скрипнула дверь подъезда, и воздух стал свежим, сырым и таким ароматным, что даже непонятно, можно ли им просто дышать. Судя по звукам, никаких машин на улице сейчас не было, даже где-нибудь вдалеке. Уже хорошо.
– Не бойся, – сказала Ларка, – я правда все вижу. И когда трогаю, чтобы проверить, оно оказывается на месте. Вот, например, дерево, кажется, тополь; впрочем, могла перепутать. Неважно, дай руку, вот, сам пощупай – это же дерево? А не какой-нибудь паркомат. И не столб.
Под его ладонью и правда оказалась древесная кора.
– И куртка на тебе сейчас серая, – добавила Ларка. – А вовсе не оранжевая, как ты мне почему-то заливал. Кстати, зачем?
– Хотел тебе еще больше понравиться. Ты иногда говорила, описывая свои видения: здорово, когда люди одеваются ярко, особенно мужики. И я решил соответствовать. Долго примерял в магазине куртки всех цветов радуги, но понял, что чувствую себя полным идиотом. Поэтому купил серую, а тебе соврал, чтобы порадовать. Совсем дурак. Прости.
– Да ну тебя! – рассмеялась Ларка. – Было бы за что извиняться. По-моему, очень трогательная история. И теперь у тебя есть доказательство, что я действительно все вижу. Не будешь так сильно бояться, что я приведу нас на край какой-нибудь пропасти, заполненной гоночными автомобилями, мчащимися на скорости тысячу километров в час.
Сказал:
– Да ладно тебе – тысячу. Средняя скорость гоночного болида – всего каких-то несчастных триста с хвостиком. Но по сути ты, конечно, права.
* * *
Шли очень медленно. Ларка понимала, что он не привык ходить вслепую, щадила его, как могла, о каждом бордюре и повороте предупреждала заранее, а потом еще раз, еще и еще. А в перерывах тараторила без умолку, рассказывала, как он обычно рассказывал ей: сейчас мы идем по улице, где много старых домов, крытых синей черепицей, о которой я уже все уши тебе прожужжала, но ничего не поделаешь, она снова есть. Вместо электрических фонарей на этой улице горят факелы, то есть, просто открытый огонь на таких специальных круглых подставках – жаровнях? – не знаю, как точно сказать. А вот и афишная тумба, вся в лоскутах красно-зеленых плакатов, все приглашают на большой Рождественский концерт, начало в шестнадцать-ноль-ноль, двадцать четвертого декабря пятнадцатого года; боюсь, мы с тобой немного опоздали. И зайчик! Тот самый зайчик с павлиньей задницей, за знакомство с которым ты нынче планировал меня придушить, совершенно зря, между прочим, он бронзовый и вообще не в моем вкусе. То есть умиляться – да, а так – пожалуй, все-таки нет. А к той красной стене мы с тобой подходить не будем, там куча картинок, я с непривычки зависну на пару часов, разглядывая подробности, и ты совсем заскучаешь. Нет уж, вперед и только вперед, где-то там, в туманной дали меня ждет возлюбленная моя ватрушка и кофе, очень много горячего кофе, никогда особо его не любила, а теперь даже руки от жадности дрожат. Кстати, если хочешь понюхать тюльпаны, это можно устроить, подведу тебя к самой клумбе… Впрочем, нет, тюльпаны отменяются, там ужасная лужа, не пройти, так что ладно, будем нюхать издалека. Вот еще бы вспомнить, куда я потом повернула… Да, точно. Сюда.
Шел за ней, слушал, думал: сон это или нет, но когда я в последний раз видел Ларку такой счастливой? Пожалуй, вообще никогда, даже в постели, мало ли что казалось. То-то и оно. Думал: ясно, конечно, что сон, так не бывает, чтобы слепая прозрела ни с того ни с сего. Ладно, пускай сон, но, Боже, если Ты все-таки есть, сделай так, чтобы эта прогулка снилась не только мне, но и ей. А если Тебя нет, все равно сделай, я знаю, Ты точно справишься, кому и заведовать снами, как не выдуманному всемогущему существу.
Запах кофе, горячего теста, корицы, ванили, чего-то еще, сладкого, как квинтэссенция простых земных радостей, он почуял задолго до того, как Ларка сказала: «Надо же, все-таки нашла! И открыто. Ну, значит, живем. Осторожно, сейчас будет ступенька. А потом я помогу тебе взобраться на табурет».
Только усевшись, понял, как на самом деле устал от долгих хождений вслепую, от мыслей, панических и восторженных, вперемешку крутившихся в голове, от Ларкиного счастья и своего страха, вернее, двух страхов: что их ночная прогулка по незнакомому городу окажется сном и что она в любой момент может стать единственной явью, данной ему в ощущениях, раз и навсегда. А больше всего – от собственной неспособности выбрать, чего продолжать бояться, а чего следует немедленно захотеть – скорее, пока не сбылось, чтобы стало потом приятным сюрпризом, а не ужасом, способным свести с ума.
Ладно, устал и устал, подумаешь, с кем не бывает. Это даже немного смешно: спать и видеть во сне, как ты задремал, сидя на высоком жестком табурете, и сквозь сон слышишь два голоса: слишком бодрый для такого раннего часа мужской, восхваляющий достоинства свежевыпеченных булок, и женский, Ларкин, победительно звенящий: «Вот эту ватрушку давайте, я ее долго ждала».
Прежде пару раз пробовал пить и есть вслепую, просто из любопытства, чтобы понять, каково приходится Ларке; оказалось, совсем не так вкусно, как с открытыми глазами, наверное, человеческий мозг замирает в смятении, внезапно лишившись одного из привычных источников информации, и не успевает поставлять обычный набор ощущений. Но сейчас, в этом сне наяву про ночную кондитерскую, вкус кофе оказался сногсшибательно ярким, хоть в обморок падай, пригубив.
Ларка пихнула его в бок, сказала: «Теперь все в порядке, можешь открыть глаза». Открыл, и первое, что увидел, – свою неожиданно смуглую или просто очень загорелую руку, сжимающую здоровенный круассан, такой горячий, что хоть обратно на тарелку кидай. Однако не кинул. Откусил, прожевал, сказал:
– Отличная штука. До сих пор думал, лучшая выпечка в нашем городе в пекарне у толстого Тима, на трамвайном кольце, а оказывается, у вас. Заверните, беру. В смысле я ваш верный клиент навеки. Молодец Ларка, что меня сюда привела.
Улица Кудрю (Kūdrų g.)
Игра важнее, чем я
Иногда я просыпаюсь настолько человеком, что хоть переворачивайся на другой бок и снова засыпай. Звучит неплохо, но обычно это не помогает. В смысле, уснуть-то можно, но во сне эта напасть, по моему опыту, не проходит, только наяву. Так что лучше сразу вставать.
Нёхиси считает, это у меня вместо простуды. Устал, замерз, зачем-то зашел на рынок или прокатился в троллейбусе, утратил бдительность, подцепил вирус, ничего страшного, с каждым может случиться, скоро пройдет. И ведет он себя соответственно: достает из погреба малиновое варенье, кутает мой дом целебными туманами по самую печную трубу и превращает то воду в горячее вино, то утренний кофе в травяной чай с медом и лимоном. Последнее, на мой взгляд, лишнее. Но Нёхиси хрен переубедишь, ступив на путь милосердия, этот тип становится воистину страшен. Мое счастье, что он, похоже, не подозревает о существовании горчичников. То-то бы я поплясал.
Хуже всего в этой истории, что, проснувшись человеком, я никакого Нёхиси не вижу. Максимум – слышу, да и то сильно через раз, если хорошо постараюсь. Но, по крайней мере, я о нем по-прежнему знаю. Это большое облегчение, я еще помню времена, когда все забывал.
По сравнению с прежними приступами обострения человечности нынешние – полная ерунда. Я, конечно, злюсь, что впереди как минимум день совершенно бездарного времяпрепровождения, а то и два, если не все пять. Но заранее уверен, что рано или поздно все снова будет в порядке. Если уж раньше справлялся, сейчас – раз плюнуть. Но пасаран.
Главное утешение в этой невыносимой ситуации, что теперь я совершенно точно знаю: все происшествия, которые люди обычно считают «странными», «пугающими», «сводящими с ума», на самом деле свидетельствуют, что со мной по-прежнему все в порядке. Ну, почти. В частности, я прекрасно понимаю, что если окно в моей комнате открылось само собой, и в него ворвался совершенно неуместный в феврале летний горячий ветер, швырнул на мой стол мандарин, оранжевую салфетку из кафе, изрисованную смешными кошачьими рожицами, три шоколадных конфеты и цветущую маргаритку, это просто лучший друг пришел меня навестить. А что предпоследние условно приличные штаны внезапно слетели с вешалки и элегантно обвились вокруг моей шеи, так это он меня заботливо кутает – в меру своих представлений о том, что такое «заботливо укутать». Они у Нёхиси и так-то несколько более эксцентричные, чем у меня, а сейчас – вообще хоть святых выноси. Ну, или, наоборот, вноси. Я бы, пожалуй, парочку внес. Определенно не помешают.
Но ладно, справимся без святых.
Я говорю, воздев глаза к потолку, хотя совершенно не факт, что Нёхиси расположился именно там:
– Видишь, какая фигня. – И, помолчав, добавляю: – Спасибо, что пришел навестить. Ты лучший в мире выдуманный… прости, конечно, не выдуманный, а совершенно реальный, данный мне в острых ощущениях друг. Самое главное, когда я сварю кофе, не превращай его, пожалуйста, в чай с лимоном. Только чая мне сейчас не хватало. И так утро не задалось.
Я не слышу, что отвечает Нёхиси, но знаю его достаточно долго, поэтому догадываюсь, он сейчас ворчит: «Ладно, тебе же хуже. Чай, к твоему сведению, полезен для здоровья. Особенно травяной».
– Кофе тоже полезен, – говорю ему я. – Там до хрена витаминов. И наверняка каких-нибудь минералов. И микроэлементов. Знаешь, что такое микроэлемент? Я тоже не очень, но знать и не обязательно, в микроэлементы достаточно верить, примерно как в нас с тобой. А самое главное, кофе улучшает работу головного мозга. Вот почему я пью его ведрами и собираюсь продолжать в том же духе. Головной мозг – отличная штука, лучшее, что у меня сейчас есть.
Нёхиси ржет так громко, что звенят оконные стекла, даже я, уж на что нынче плох, а слышу его смех. Нёхиси кажется, что наличие у меня самого настоящего головного мозга – лучшая шутка в этой части Вселенной. Хотя лично я не вижу никаких причин, почему бы мне его не иметь.
Ладно, пусть веселится, лишь бы кофе в якобы целебную пакость не превращал.
Он и не превратил, спасибо ему за это. А явственный привкус гречишного меда вполне можно пережить. Я в этом смысле стойкий боец, даже кофе с чесноком однажды попробовал, якобы по старинному турецкому рецепту. Не могу сказать, что остался доволен, но, по крайней мере, баристу я в тот раз не убил и Турции войну не стал объявлять; кажется, даже в глаз никому не заехал, но тут я уже не настолько уверен, давно дело было. Очень, очень давно и, строго говоря, не со мной. А с дурацким человеком, который сегодня зачем-то проснулся вместо меня.
Я пью кофе, смотрю в окно, за которым сейчас вместо привычной уже прозрачной тьмы бытия и сияния его великолепной изнанки – всего лишь неумело прикинувшийся единственной реальностью традиционный, почти бесснежный февральский пейзаж: мой палисадник, ветхий забор, за ним тропинка, по какому-то нелепому недоразумению обозначенная в городских реестрах как самая настоящая улица Кудрю, черные от мороза и солнца деревья да старые черепичные крыши соседних домов на фоне бледного полуденного неба. На самом деле тоже вполне красиво. Просто мне мало. Я-то знаю, что это – не все.
Нёхиси сейчас наверняка свешивается с потолка, спрашивает: «Чем займемся?» Или: «Ты уже придумал, как будешь выкручиваться?» Или, что наиболее вероятно: «Я могу помочь?» Голоса я по-прежнему не слышу, но явственно ощущаю его присутствие и направленное на меня внимание. Вот и ладно. С этим уже вполне можно жить.
Я пока не придумал, как буду выкручиваться конкретно сейчас. Но метод мне известен, его я изобрел так давно, что даже не помню, когда именно; может быть, вообще всегда знал. Чувствуя, что начинаю заболевать, я тут же хватался за какое-нибудь интересное дело; ключевое слово – «интересное», от скучной работы толку ноль. Зато когда удавалось всерьез увлечься, я забывал о болезни, и она обиженно уходила, на прощание хлопнув дверью, так что содрогалось все мое тело, в которое ее, заметим, никто не приглашал.
Этот метод и сейчас работает безотказно: если вести себя так, будто ничего не случилось, вскоре выяснится, что действительно ничего не случилось. Подумаешь, утро не задалось. Просто встал не с той ноги.
Тут правда есть одно небольшое техническое затруднение: проснувшись до такой степени человеком, как сегодня, я практически ничем интересным заняться не могу, потому что ничего не умею. Разве вот, кофе варить, по-прежнему круче всех на четырех берегах наших двух рек. Но просто сварить кофе всегда оказывается недостаточно. Не знаю, почему, но оно так.
Однако кофе действительно улучшает работу головного мозга, ученые не врут. Поэтому после первой чашки я вспоминаю, как лет семь, что ли, назад в аналогичной бедственной ситуации развлекался, сочиняя роман, который планировал написать на стенах домов и заборах, по одной фразе на стену, по персонажу на улицу, по любовному свиданию на перекресток; впрочем, некоторым перекресткам должны были достаться дружеские встречи, а одному – таинственное убийство и одновременно его разгадка, как-нибудь так. Вместо романа в итоге вышел всего лишь рассказ; впрочем, довольно длинный. Дождавшись ночи, я побежал его писать, прихватив коробку мела, но оказалось, руками можно ничего не делать, надписи на стенах уже появились, причем даже более удачные, чем в черновике, а я – это снова я.
А как-то, – вспоминаю уже после второй чашки кофе, – я всю ночь увлеченно красил акрилом камни и выкладывал разноцветные спирали на речном льду, возле Зеленого моста, чтобы поутру водители и пешеходы выворачивали шеи, пытаясь понять, что там такое, что означает и какого черта оно вообще есть. Однажды сутки кряду вырезал из серебристой фольги семиконечные звезды, а потом рассыпал их по тротуарам. В другой раз исписал все те же многострадальные тротуары обнадеживающе бессмысленными надписями: «Уже совсем рядом», «Оно где-то здесь», «Может быть, за углом». А буквально в прошлом году, когда меня вот так же скрутило, рисовал на дверях парадных смешных инопланетных чудовищ, как бы выламывающихся наружу, успел всего шестерых, зато они были прекрасны, все-таки я неплохой художник. В смысле умею способствовать торжеству жизни, внося в нее упоительный хаос, даже когда из великого множества инструментов изменения реальности у меня остались только две руки и голова – всего одна, зато до краев заполненная тем самым мозгом, работу которого я в поте лица улучшаю вот прямо сейчас. Где там моя джезва? Третья чашка кофе столь выдающемуся мыслителю совершенно точно не повредит. Что бы придумать такого, чего я еще никогда не делал? Реальность реальностью, но себя тоже надо развлекать. Себя, собственно, в первую очередь. Я – это очень важно. Реальность начинается с меня.
Не знаю, следит ли Нёхиси за оптимистическим ходом моих мыслей, но он определенно все еще рядом. А как еще объяснить, что моя джезва сама худо-бедно помылась, наполнилась водой и теперь неспешно ползет к плите.
Одновременно к плите приближается сковородка. Судя по решительному выражению ручки, она намерена самоотверженно приготовить мне оладьи, или еще что-нибудь в таком роде, благо мука в доме есть; знать бы еще, откуда она здесь взялась. С другой стороны, должны же быть в моей жизни хоть какие-то необъяснимые чудеса.
Однако факт остается фактом: мука у меня есть. И, кто бы мог подумать, масло. И яйца. И сахара почти полный пакет. И еще куча всего… А, вспомнил! Это потому, что совсем недавно был китайский Новый год. Мы совершенно случайно о нем узнали из разговора на улице, и Нёхиси по такому случаю попытался превратить мою старую шляпу в праздничный торт, но вместо торта у него почему-то получилась кошелка с продуктами, как будто просто в супермаркет сходил; шляпа, впрочем, действительно бесследно исчезла. Мы решили, ну его к лешему, этот несбывшийся праздничный торт, и отлично скоротали остаток ночи, превращая сонных голубей в разноцветных драконов; от такой внезапной перемены в жизни бедняги теряли равновесие, падали с карнизов в подтаявшие сугробы и с перепугу гадили огненными фейерверками, любо-дорого было поглядеть.
Ладно, неважно. Главное, я уже знаю, что можно сделать с мукой, маслом, яйцами, сахаром и воспоминаниями о китайском Новом годе – если уж так получилось, что они у меня есть.
– Сейчас будем печь печенье, – говорю я вслух.
– Оййй блиииииин! – стонет Нёхиси, так громко, что я совершенно отчетливо его слышу.
Вот теперь, похоже, он встревожился по-настоящему. Уже небось приготовился мчаться за Стефаном, чтобы тот пришел и изгнал из меня злых духов. Хотя, если по уму, злых духов сейчас следовало бы в меня загонять. Глядишь, вышел бы толк.
– Не спеши отчаиваться, – говорю я. – Это как минимум не спортивно. Подумаешь, тоже мне горе – раз в жизни решил испечь печенье!
«В том-то и ужас, что раз в жизни», – ворчит Нёхиси. Ну или просто думает. Или ничего такого не думает, а я сочиняю за него. Трудно сейчас разобрать, но, в общем, причина его тревоги понятна. Я и домашняя кулинария – стихии настолько несовместимые, что на месте Нёхиси я бы и сам, пожалуй, перепугался и приготовился к эвакуации. Но я, увы, на своем. Говорят, сумасшедшим всегда кажется, что они очень разумно рассуждают, вот и я сейчас совершенно уверен, что испечь печенье мне по плечу.
– Только без паники, – говорю я. – Во-первых, тебя никто не заставит это есть. Более того, даже если очень захочешь, больше одной штуки не дам. Это будет не просто жратва, а печенья с предсказаниями. Chinese fortune cookies; впрочем, я где-то когда-то читал, что на самом деле их изобрели японцы, а у китайцев просто были похожие «лунные пирожки». Нет, не с начинкой из лунного света, а всего лишь соответствующей формы. Как тебе идея? По-моему, вполне ничего.
Нёхиси так, похоже, не думает. По крайней мере, сковородка взмывает к потолку. Ладно, хоть не норовит стукнуть меня по лбу, а то хорош бы я был, отбиваясь от собственной посуды, наедине с собой.
– Ты не понял, – говорю ему я. – Главное в этом деле не сами печенья, а предсказания. Мы с тобой их вместе придумаем, запишем, сунем в печенья, а потом… Неважно, увидишь. Только прикинь, какой восхитительной ерунды можно будет понаписать! А что касается теста, никакой отсебятины, обещаю. У Тони спрошу. И запишу. На бумажку. Слышишь?
Сковородка вздрагивает и медленно возвращается на подставку возле плиты. Надо же, какой Нёхиси нынче покладистый. Я даже не надеялся так быстро его убедить. Хотя мое обещание записать рецепт на бумажку – серьезная жертва на его алтарь. Примерно как сто отборных быков. Или даже сто десять.
У моего друга Тони великое множество разнообразных достоинств. Но важнейшими из них для меня сейчас являются два. Во-первых, к Тони можно не только влететь в окно, на ходу превращаясь во что-нибудь совершенно абсурдное, но и просто позвонить по телефону. И поговорить. И услышать, что он отвечает, вне зависимости от того, кто из нас насколько сейчас человек. А во-вторых, он повар от бога; строго говоря, от нескольких разных богов. И всегда готов поделиться рецептом с любым живым существом, даже не желающим его слушать. Догонит, обездвижит и поделится, никто от него не уйдет.
Сейчас мне это на руку.
– Значит, так, – невозмутимо говорит Тони. В отличие от Нёхиси, он совсем не удивлен. Тони считает, кулинария – что-то вроде бога, каждый рано или поздно к ней придет. – Значит так, – повторяет он, – слушай меня внимательно. Самое сложное из всего, что тебе предстоит, это растопить сливочное масло. Остальное – сущие пустяки.
Растопить масло – это я влип, конечно. Гораздо проще было бы провернуть то же самое с парой тысяч немилосердных сердец, по крайней мере, руками ничего делать не надо, и без специальной посуды можно обойтись.
Несколько секунд я малодушно прикидываю, не засунуть ли мне бумажки с предсказаниями, например, в яблоки. Или сделать с ними бутерброды. Или вообще раздать просто так, без еды. С другой стороны, стыдно вот так сразу пасовать перед трудностями. Человек рожден для подвига. Обычно меня это не касается, но вот прямо сейчас я, к сожалению, именно человек. Поэтому ладно, пусть будет подвиг. Зря я, что ли, полчаса по всему дому бумагу с ручкой искал.
Записываю рецепт. Он звучит как бред сумасшедшего; впрочем, для меня все кулинарные рецепты так звучат. С другой стороны, сам-то я сейчас кто? Сумасшедший и есть. Так что все довольно гармонично складывается.
– Самое главное, – говорит в завершение Тони, – бумажки с предсказаниями нужно успеть вложить, пока печенье горячее. Тогда его еще можно свернуть и слепить, как пельмень. Когда остынет, затвердеет, и ты уже ничего с ним не сделаешь. Ясно?
Да уж куда ясней.
– Слушай, – говорю я Нёхиси, – а ведь ты наверняка можешь растопить масло одним прикосновением. Или, не знаю, тремя. Это была бы неоценимая помощь. Потому что – ну ты только вообрази, как я пытаюсь делать это в кастрюле…
И умолкаю на полуслове, зачарованно уставившись на кусок масла, начинающий таять прямо на кухонном столе. Буквально в последний момент все-таки ору: «Погоди, дам миску!» – и спасаю положение. Нёхиси, конечно, тоже тот еще кулинар. Но все равно, как же он меня выручил. Если я все-таки псих, то самый везучий на свете, вон какие полезные в хозяйстве галлюцинации отрастил.
– А теперь, – говорю я, задвинув противень и закрыв духовку, – самое интересное. Будем писать предсказания. То есть ты – диктовать, а я – записывать. В идеале. Если разберу, что ты говоришь. Мне сейчас, сам знаешь, очень важно тебя слышать. И, хорошо бы, правильно понимать.
Вокруг моей шеи, прямо поверх уже намотанных на нее штанов обвивается мокрое кухонное полотенце. Это Нёхиси снова заботливо меня кутает. От сострадания и других возвышенных чувств. Впору прослезиться, но вместо этого я беру лист бумаги, ножницы и разрезаю его на сколько-то там кусочков, по большей части, косых и кривых. Это нарочно. Не надо мне сейчас ровных линий, ну их к черту совсем.
С нарезанными бумажками и первым попавшимся под руку маркером, устраиваюсь на краю обсыпанного мукой стола, умоляюще возвожу глаза к потолку – дескать, ну же, давай, диктуй! В ответ мне сперва звенит совершенно невыносимая, полная тишина, а потом Нёхиси совершенно внятно и отчетливо говорит:
– Не гони картину. Мне надо подумать. Все-таки предсказания, не кот чихнул.
Другой на моем месте сейчас разрыдался бы от облегчения. А я только носом шмыгнул. Герой.
Пока я геройствую, Нёхиси думает. А время, меж тем, идет, печенья нас ждать не будут. Но вот наконец с неба, вернее, откуда-то с сияющих высот дедовского платяного шкафа раздается глас:
– Художник должен быть обжорой!
– Чего-о-о?! – не веря своим ушам, переспрашиваю я.
– Художник должен быть обжорой, – терпеливо повторяет Нёхиси. И строго добавляет: – Это мое первое пророчество. Запиши.
Миг, и мы оба уже хохочем, возможно даже в обнимку, но в этом я не уверен, слышать его уже слышу, а не чувствую пока ни черта. Ладно, с ощущениями потом разберемся. Сейчас главное быстренько это все записать.
– Ты умеешь присниться вовремя, – диктует Нёхиси. – Машина времени из палки от швабры, рукавицы и селедочного хвоста. Не препятствуй естественному течению кошки. Сможешь в апреле. Твоя тень толще тебя. Никогда не плачь в шторм. Сейчас поиграем в прятки. Не надо ссориться с бисером. Дождь – это не ты. После того, как покрасишь волосы в фиолетовый цвет, на тебя перестанут обращать внимание. Следуй за голосом, от хора беги. Мантикоры – лучшие друзья девушек. Не вздумай ссориться с треугольниками. Не все, что падает с неба, непременно звезда. Скоро принесут твою голову из починки. Не притворяйся лошадью, ты – ягуар.
– Погоди, – прошу. – Я за тобой не успеваю.
– Ладно, – соглашается Нёхиси. И после небольшой паузы предлагает: – Напиши что-нибудь сам. А то чего я один на этой пашне надрываюсь.
Ох, да не вопрос.
«Так долго вглядывался в бездну, что как честный человек, должен был на ней жениться», – пишу я. И Нёхиси ехидно вставляет:
– Кому что, а голому баня.
Он прав. Но с толку меня не собьешь.
«Никогда не поздно научиться прыгать через скакалку», – оптимистически пишу я на очередном клочке бумаги. «Шаги должны быть разного цвета». «Горел синим пламенем, остался очень доволен». «Прыжок в сторону – это самое вкусное». «Придешь со своим фонарем, запишут в небожители». «Где граница между тобой и имбирным пряником, не знает никто». «Примерещусь тебе четыре раза, потом твоя очередь». «Море волнуется, просит срочно позвонить».
– Космос – не салат, а гораздо проще, – не утерпев, влезает Нёхиси. – Любовь управляет супом. Самая полезная еда – на букву «П».
Я записываю и это, никаких возражений. Насчет космоса ему точно видней. Насчет супа, салата и прочей жратвы, вероятно, тоже.
Бумажки как-то неожиданно заканчиваются, да и печенье, судя по запаху, пора доставать из духовки. Пишу: «В отчаянии много витаминов», ставлю точку. На этом все.
– Тридцать штук получилось, – говорю я, свернув последнее печенье. – Устал при этом, как будто испек три сотни. Ужасная штука эта кулинария. Трудное древнее колдовство.
Нёхиси швыряет в меня подушку. Не то заступается за кулинарию, не то просто от полноты чувств. Спрашивает:
– Что дальше?
– Увидишь. Ты случайно не знаешь, который сейчас час?
На стене возникают часы с кукушкой. Впрочем, вместо кукушки оттуда высовывается потрепанный жизнью василиск с головой не столько петуха, сколько ощипанного попугая. И говорит: «Мяу». Семь раз.
– Всего семь вечера? Отлично. Тогда пошли, – говорю я. И наконец снимаю с шеи свои условно приличные штаны. Теперь им придется занять более традиционное место. Я, увы, не настолько авангардист.
Большая удача, что я обаятельный. Правда, секрет моего обаяния описывается формулой «этому лучше не перечить, может укусить». Но какая разница, главное, что отказать мне практически невозможно – в тех редких случаях, когда я о чем-то прошу.
– Хочу сделать вам подарок, – говорю я и так широко улыбаюсь, что в этот момент меня очень легко перепутать с каким-нибудь сдуревшим от долгого пребывания в человеческой шкуре лесным оборотнем. В смысле, очень заметно, что укусить я действительно могу, что на самом деле неправда, делать мне больше нечего – посторонних девиц кусать.
Однако посторонняя девица, темноволосая, сероглазая бариста с чудесным детским румянцем на щеках, смотрит на меня с таким восхищенным отчаянием, словно я уже не раз являлся ей в страшных снах. Впрочем, кто меня знает, может быть и являлся. За мной не уследишь.
– Не вам лично, а вашим клиентам, – исправляюсь я. – Но и вам тоже, если захотите. В общем, всем подряд.
И вынимаю из-за пазухи сверток с печеньем. Пахнет оно, надо сказать, сокрушительно. Да и выглядит вполне ничего, хотя бывший скульптор в моем лице мог бы слепить края и поаккуратней.
– Это печенья с предсказаниями, – говорю я в ответ на немой вопрос. – Chinese fortune cookies, в честь китайского Нового года, он же совсем недавно… – на этом месте мой взгляд падает на настенный календарь, и я, спохватившись, исправляюсь: – То есть уже, получается, в честь Луперкалий. В смысле Валентинова дня. Тридцать китайских валентинок для любителей пить кофе по вечерам. – И увидев, что моя сероглазая бариста окончательно впала в замешательство, добавляю: – Я художник. У меня проект.
Убойный аргумент, на все времена и случаи. По крайней мере, в нашем городе. На том и стоим.
Вот и сбитая с толку бариста тут же умиротворенно улыбается и кивает. И достает откуда-то из-под стойки большое керамическое блюдо:
– Раз проект, высыпайте сюда. А мне одно можно?
– Да просто необходимо, – говорю я. – С кого и начинать проект, если не с вас.
Разломив печенье, она тихонько смеется. Я, конечно, умираю от любопытства, но не подглядываю. Читать чужие предсказания некрасиво, даже если ты сам их только что написал. Ну и потом, гадать интересней: что ей досталось? Про мантикору? Или про лошадь? Или вкусный прыжок в сторону? Или мое обещание четырежды примерещиться? Я бы, честно говоря, совсем не прочь.
– Что это у вас? Можно попробовать? – спрашивает ее строгий молодой человек с узлом волос на затылке. И, не дождавшись ответа, берет печенье.
– Осторожно, там бумажки, – говорит ему бариста. – С предсказаниями, не проглотите. Мне досталось очень смешное. А печенье вкусное – обалдеть.
– Пошло дело, – шепчет мне в ухо Нёхиси. Надо же, он сегодня, оказывается, при галстуке и в строгом черном костюме. Сумрачная элегантность гробовщика.
Мы сидим на дереве, через дорогу от кафе, где я оставил печенье. Следим за входящими и выходящими оттуда людьми. И ведем подсчет опророченных – на пальцах, для точности. Ради удобства Нёхиси временно отрастил еще две руки – голые, без рукавов. Мне даже смотреть на это безобразие холодно, а ему хоть бы хны.
– Смотри, какая игра завертелась, – говорю я ему. – Смотри, какая игра! Даже не ожидал, что будет так круто. Вот эта женщина – видишь? – зашла сюда в полном отчаянии, сама не зная, зачем, а вышла – натурально вылетела на крыльях. Даже не представляю, что ее так вдохновило? Витамины? Синее пламя? Ладно, неважно, главное результат. А этот толстяк крепко о чем-то задумался, похоже, его проняло. А помнишь ту парочку в самом начале? Такие хорошие дети, ссорились на пороге, а вышли уже в обнимку. Мы с тобой молодцы – такую отличную игру устроили, да еще в тот момент, когда я вообще ни черта не мог.
– Ну, теперь-то ты, похоже, пришел в себя, – улыбается Нёхиси. – Это самое главное.
– Да я-то как раз ладно, – отмахиваюсь. – Так или иначе пришел бы, куда я от себя денусь. Главное, игра у нас получилась. Игра важнее, чем я.
Улица Лабдарю (Labdarių g.)
Разговор по-немецки
Уснуть смог только под утро, зато и спал потом почти до полудня, игнорируя призывные трели поставленного на девять будильника. Проснувшись, долго еще лежал с закрытыми глазами. Сперва пытался досмотреть сон, а потом, когда понял, что продолжения не будет, хотя бы побольше вспомнить и быстро-быстро, пока все, что казалось сокровенным смыслом, не превратилось в мутную бредовую лужицу, мелеющую под воздействием дневного света, заново пересказать себе бодрствующему – простыми словами, максимально полно и внятно, как рассказывал бы совершенно постороннему собеседнику.
Это удалось лишь отчасти. Был бы учеником начальной школы сновидцев, получил бы примерно «шестерку» по десятибалльной системе. Потому что вспомнил, конечно, далеко не все. А перевести на язык, понятный дневному сознанию, смог и того меньше.
Снилось, что шел по улице – считалось, как будто это соседняя Лабдарю, хотя выглядела она, конечно, совершенно иначе – обычное дело во сне. Точно не один, но с кем? Ни лица, ни, тем более, имени уже не вспомнить, лучше даже и не пытаться, потому что память обязательно попробует совершить подмену, заместить неведомого спутника из сновидения просто знакомым лицом, или услужливо подсказать, будто их было, например, трое, а то и вообще шестеро, а это уже никуда не годится, стоп! Просто с кем-то шел. И тут откуда-то появилась книга. Кажется, нашли в каком-то дворе целую пачку одинаковых новеньких, только из типографии… или не одинаковых? Теперь не вспомнить, но на обложке той, которую сразу взял в руки, было название «Книга перемены мест слагаемых», крупные синие буквы на алом фоне. Вот это точно запомнил, сам бы не выдумал. Просто в голову не пришло бы так лихо скрестить И Цзин и школьный курс арифметики.
Пока варил кофе, зачем-то записал в телефон все, что удалось вспомнить:
«Книга перемены мест слагаемых».
«Утонувшие в реке времени опускаются на ее дно, и лежат там, запутавшись судьбой за коряги; лишь тех, чья судьба коротка и жестка, как волосы новобранца, может унести течением и выбросить на берег – в любом месте, как повезет».
«Рисуя карту несуществующей местности, человек, сам того не зная, чертит новую карту своего внутреннего пространства, ключ от которого рано или поздно получит. Но кто его получит – это вопрос».
«Когда знакомое, вдоль и поперек исхоженное вересковое болото становится оливковой рощей, постарайся проснуться одновременно в обоих местах. Не пожалеешь».
«Люди думают, будто изобрели зеркала, тогда как это зеркала изобрели людей, когда им наскучило отображать одно только небо, слишком совершенное, чтобы казаться забавным».
«Все живое нуждается в утешении, дать которое можно только пребывая на пороге между движением и тьмой, где невозможны слова; с другой стороны, кто сказал, что утешать следует именно словом».
И фраза, которую то и дело повторял спутник (или один из спутников), мягко, даже ласково: «Я тебя убью». Во сне это почему-то казалось прельстительным обещанием.
Перечитав, печально подумал: «Полная ерунда», – и понял, что окончательно проснулся. Во сне эта информация была ослепительно важной, жизненно необходимой, вообще непонятно, как существовал без нее прежде. Спросонок все еще казалось, что обязательно надо вспомнить подробности, тогда многое прояснится, встанет на свои места, и в жизни появится хоть какое-то подобие смысла. А теперь даже стыдно, что был таким невероятным придурком всего какие-то три минуты назад. Правда, это придурок был гораздо счастливей разумного, вменяемого человека, который вот прямо сейчас снимает с плиты старую медную джезву, доставшуюся ему в качестве временного имущества вместе с пыльным телевизором, парой продавленных стульев, сравнительно новым диваном и полудюжиной разнокалиберных кастрюль.
Но тут уж ничего не попишешь.
Хотел было стереть идиотский конспект, но в последний момент передумал. Все-таки первый сон за… а хрен его знает, за сколько именно лет. За очень много, факт. Пусть останется на память.
Подумал: «Да ладно, не такой уж я придурок. Просто отвык видеть сны. Решил, уже и не будет их никогда. И тут вдруг – бац! – что-то приснилось. Конечно я обрадовался. Хотя лучше бы просто какую-нибудь безобидную порнографию показали – и организму приятно, и конспектировать особо нечего. Интересно, а можно делать заказы?»