Прости, дружище Счесни, – думает Катя. – Твое безучастное гостеприимство – это прекрасно, именно то, что надо, но только не сегодня. Сегодня мне, чего доброго, покажется, что этого слишком мало, и тогда я совсем перестану к тебе заходить. Обоим же будет хуже. Поэтому придется тебе подождать до завтра. Сегодня я не приду.

* * *

– Вот в этом сером доме[17] жил Бродский, когда приезжал в Вильнюс, – говорит Люси. – Здесь даже табличка соответствующая имеется. Как – где? Головы поднимите!

Ее экскурсанты синхронно задирают головы. Они вообще все так делают – одновременно, не сговариваясь, такая забавная и трогательная парочка, тот редкий случай, когда влюбленные, невзирая на разницу в росте и телосложении, похожи на близнецов. Люси они очень нравятся, и это, с одной стороны, хорошо, потому что работа должна приносить удовольствие, а с другой… ну, скажем так, тоже хорошо, но чревато некоторыми осложнениями. Люси хорошо себя знает и почти уверена, что ее вот-вот занесет. Да так, что мало никому не покажется. Держите меня семеро, эй!

Впрочем, пусть заносит. Экскурсия почти закончена, и ребята вполне заслужили суперприз Люсиных симпатий: хорошую порцию вдохновенного гона напоследок.

– Посмотрите сюда, – говорит Люси, останавливаясь на углу Лейиклос и Тоторю. Перст ее авторитетно указывает на скучнейшую в мире автомобильную стоянку перед Министерством Обороны. – Ряд малоизвестных, но чрезвычайно живучих легенд о тайной изнанке нашего города при всех разночтениях сходится в том, что на теневой, скрытой от наших глаз, но такой же уютной и обжитой стороне Вильнюса в этом месте находится одна из красивейших площадей, получившая название Восьмидесяти Тоскующих Мостов; откуда оно взялось, это отдельная история, скорее героическая, чем лирическая… Что? Никогда не слышали этих легенд? Вообще не понимаете, о чем речь? Да, это большое упущение. Ладно. Время уходит в Вильнюсе в дверь кафе[18], и почему бы нам не последовать его примеру. Здесь рядом есть одно симпатичное местечко, в такую погоду надо пить горячий яблочный сок с кальвадосом и слушать завиральные байки, отличная профилактика простуды, верьте моему опыту, я вас не подведу.

* * *

«Вот в этом сером доме жил Бродский», – говорит кудрявая женщина, похожая на хорошенького мальчика, если бы не голос, высокий, звонкий, отлично поставленный голос опытного лектора, можно было бы перепутать, а так ясно, что женщина, тонкая, длинноногая, в драных джинсах и мужской защитной куртке; впрочем, ей даже идет.

Но Катю заинтересовала не женщина, и не рассказ о Бродском, к поэзии она была вполне равнодушна. Кате понравилась внимавшая женщине-мальчику пара, сперва показалось, подростков, но на самом деле, взрослых людей, явно за тридцать, а может быть, даже больше; неважно. Просто очень уж симпатичные, оба рыжие, он – как медь, она – как цветочный мед, за руки не держатся, друг на друга не смотрят, внимательно слушают свою кудрявую предводительницу, а все равно невооруженным глазом видно, что они давным-давно вместе и до сих пор так влюблены, что наверняка, можно спорить, целуются по дороге домой во всех подходящих для этого подворотнях; впрочем, в неподходящих тоже целуются, чего уж там.

Как мы, – думает Катя. И у нее почти останавливается сердце, потому что она помнит все: маму, папу, ореховое мороженое, свою разноцветную школу, серого попугая, бумажных рыб на деревьях, каждый дом в окрестных кварталах, названия улиц, номера трамвайных маршрутов, книжные корешки в отцовской библиотеке, имена четырех с половиной дюжин речных камней, лет сто назад в шутку провозглашенных почетными гражданами города, выставленных на Ратушной площади ради какого-то праздника, да так и оставшихся там навсегда, и еще великое множество важных, забавных, нелепых, щемящих деталей, но только не имя и не лицо того, с кем обнимались на задней площадке трамвая, синхронно, как эти двое, мотали головами в ответ на вопрос, далеко ли еще до конечной, и хором, не сговариваясь, отвечали: «Примерно в сорок пять тысяч раз ближе, чем до луны в перигее». И может быть, так даже лучше – не помнить. Еще бы научиться не пытаться вспоминать.

Какое-то время Катя зачарованно бредет за этой троицей, тем более, что ветер по-прежнему дует ей в спину, целиком одобряя выбранное направление. Ладно. Пусть будет так.

* * *

«В этом месте находится одна из красивейших площадей, получившая название Восьмидесяти Тоскующих Мостов», – говорит кудрявая женщина. И Катя, поневоле, вполуха прислушивавшаяся к ее словам, замирает, не веря своим ушам, а потом, наверное, теряет сознание, впрочем сохранив при этом способность стоять на ногах и даже куда-то идти. По крайней мере, очнувшись, она обнаруживает себя не лежащей на влажном от утреннего дождя асфальте, а напротив, бодро, почти вприпрыжку шагающей по улице Лейиклос, наверх, в сторону Вильняус, туда, откуда недавно пришла. Но ветер опять милосердно дует в спину, спасибо ему за это, он большой молодец.

* * *

Яблочный сок с кальвадосом обманчиво похож на теплый домашний компот, слегка сдобренный корицей; осушив первый стакан, тут же заказываешь второй, и только тогда, пригубив новую порцию, вдруг обнаруживаешь, что ноги твои готовы плясать предпочтительно на потолке, голова исполнена диких, зато прекрасных, все как одна, идей, язык мелет что ни попадя, а так называемый разум вместо того, чтобы вмешаться и призвать распоясавшийся непарный вырост дна ротовой полости к порядку, восхищенно его подстрекает: «Еще, еще!»

Люси прекрасно знает, как действует этот негодяйский напиток. Поэтому и потащила симпатичных рыжих клиентов, которые, готова спорить, могли бы стать ее добрыми друзьями, живи они где-нибудь по соседству, не в какое-нибудь кафе, а сюда, поближе к гарантированному источнику вдохновения. Так им и надо, они заслужили, можно сказать, сами напросились, приговор обжалованию не подлежит.

– Согласно малоизвестным, но, к счастью, чрезвычайно живучим легендам, Вильнюс – пограничный город, – рассказывает Люси, и рыжая парочка слушает, забыв о своих стаканах, нарезанном сыре и яблочном пироге. – Речь, конечно, не о близости к белорусской границе, которая, впрочем, действительно совсем недалеко. А о границе между мирами, реальностями, вероятностями, называйте, как хотите, все равно слова – это просто слова, сути они не передают, только указывают направление воображению в тех редких случаях, когда оно есть.

– «Пограничный», – говорит Люси, – в данном случае означает, что у города есть близнец, тайная тень, близкая, совершенно недостижимая и в то же время явственно присутствующая – всюду, и прямо здесь тоже, прямо сейчас и всегда.

– Наша с вами реальность, – понизив голос, говорит Люси, и слушатели, не сговариваясь, подвигаются к ней поближе, чтобы ничего не упустить, – слишком тяжела и тверда, совсем не пластична, зато постоянна и очень устойчива. О нас можно твердо сказать, что мы есть. А вот со вторым городом, с нашей тайной, невидимой тенью, дела обстоят не так просто – согласно малоизвестным живучим легендам, не забывайте, я просто цитирую, какой с меня спрос. Так вот, согласно этим легендам, жизнь в той чудесной реальности весела и легка, зато ненадежна. Все в любой момент может перемениться до полной неузнаваемости, рассыпаться, развалиться, а то и просто исчезнуть: тень это только тень, глупо было бы ждать гарантий, что – она навсегда. Но без тени нашему городу не обойтись, тогда в нем не останется ни жизни, ни смысла, сами небось знаете, что за существа не отбрасывают тень. То-то и оно.

* * *

Катя медленно, маленькими глотками пьет горячий яблочный сок с корицей и, кажется, с кальвадосом; на вкус он, впрочем, совершенно неощутим. Но это, конечно, совершенно неважно, главное – слушать, что говорит эта странная женщина-мальчик, вот так запросто, среди бела дня помянувшая площадь Восьмидесяти Тоскующих Мостов, вряд ли это просто совпадение, такое захочешь – не выдумаешь, как ни фантазируй, надо хорошо знать историю города, чтобы понять, откуда взялось такое название. Впрочем, судя по тому, что она рассказывает этим симпатичным рыжим влюбленным, кое-что ей явно известно.

Кое-что из того, что так и не вспомнила я, – удивленно думает Катя. Ей очень жалко, что в этом баре не курят; впрочем, Катя сама не курит, даже толком не начинала, когда-то попробовала, не понравилось, но вот прямо сейчас, честно говоря, совсем не помешало бы закурить, просто чтобы немного отвлечься от паники, подступающей к горлу, как болотная жижа, лучше курить, чем судорожно подсчитывать, сколько вдохов осталось сделать прежде, чем…

Прежде чем.

Но о том, чтобы встать, подойти к барной стойке, попросить счет, расплатиться, выйти на улицу, а оттуда бегом домой, и речи быть не может. Нет уж, я хочу все услышать, – упрямо думает Катя. – Я сегодня ужасно храбрая, пусть она говорит.

* * *

– Разумеется, – говорит Люси, – жители зыбкой, тайной, изнаночной стороны, прекрасно знают о нас и часто приходят в гости. Им это довольно легко, правда, не всем подряд, только некоторым, но сути это не меняет: мы же не сомневаемся в существовании музыки, даже если сами не умеем играть ни на одном из инструментов. В общем, неважно, главное вот что: пока мы тут в них не верим и никогда не поверим в здравом уме, они о нас просто знают, и все. Ходят в гости, возвращаются домой с сувенирами, пишут книги о нашей удивительной с их точки зрения жизни, поют наши песни, иногда подбирают бездомных котят: кошки, в отличие от людей, вполне способны пересечь границу между реальностями, по крайней мере сидя за пазухой; впрочем, не удивлюсь, если некоторые из них бегают туда-сюда без посторонней помощи.

На этом месте ее слушатели согласно кивают. Видимо, опыт близкого общения с кошками у них есть.

– Но самое главное, конечно, не это, – говорит Люси. – Прогулки, сувениры, удивительные истории – все это хорошо, но совершенно необязательно. Просто приятное излишество. А важно вот что: однажды наши тайные братья и сестры, счастливые зыбкие двойники, научились за нас держаться, и с тех пор их дела пошли на лад. И наши, собственно, тоже, потому что мы зависим от их благополучия; впрочем, речь сейчас не о нас. И вот теперь мы с вами можем вернуться на площадь Восьмидесяти Тоскующих Мостов, из-за которой я начала все это рассказывать. Так вот, площадь названа в честь героев, ежедневно жертвующих собой. Нет, не жизнью. Но в каком-то смысле больше, чем жизнью, это как посмотреть.

Так называемые «мосты» – это люди, – говорит Люси. – Их всегда восемьдесят; каким-то образом выяснилось, что это оптимальное число. У них такая работа: жить тут, среди нас, в полной уверенности, что это и есть их место, почти ничего не помнить о доме и люто о нем тосковать. Оказалось, что человеческое отчаяние, замешанное на любви и помноженное на полное отсутствие надежды, самый лучший в мире скрепляющий материал. Пока восемьдесят изгнанников тоскуют по несуществующему, как им кажется, дому, этот дом будет цел.

– Но это ужасно, – хором говорят Люсины слушатели.

* * *

«Ужасно», – насмешливо повторяет про себя Катя. И с усталой горечью, несвойственной ей даже в худшие времена, думает: – Дурацкое слово. Все на свете слова дурацкие. Смысла в них совсем нет.

* * *

Люси пожимает плечами:

– Да, можно сказать, ужасно. Отчасти так и есть. Но тут следует принять во внимание, что на эту работу берут только добровольцев, да и среди тех проводят строжайший отбор. И пожизненных контрактов ни с кем не подписывают, максимум – на сорок лет, обычно – меньше. К тому же не забывайте самое главное.

На этом месте она умолкает. Ждет нетерпеливых вопросов: «Что, что у нас самое главное?» А дождавшись, улыбается так беззаботно, что даже у сидящей к ней спиной за соседним столом Кати внезапно становится легко на душе:

– Я сейчас пересказываю вам одну из великого множества городских легенд, малоизвестных, зато чертовски живучих. Лично я слышала их только от деда и еще от одного близкого друга. Поэтому охотно выбалтываю при всяком удобном случае: такие прекрасные байки не должны оставаться в забвении. Их бы, если по уму, записать и издать, или хотя бы выложить в интернете, но для этого я слишком ленива. Болтать за выпивкой куда как приятней, вот я и болтаю. Делаю что могу… Вы как хотите, а я – курить.

Люси накидывает на плечи свою защитную куртку и устремляется к двери, ведущей на улицу, а проходя мимо Кати словно бы случайно спотыкается, почти падает, опирается на нее, чтобы восстановить равновесие, крепко сжимает плечо, шепчет:

– Ничего, миленький, осталось всего шесть лет, последние годы самые трудные, все так говорят, но как-то справляются, и ты тоже справишься, ты молодец. Папа, кстати, в полном порядке, ему даже жареное есть разрешили, не каждый день, конечно, но все равно огромный прогресс. И вот эту новость ты не забудешь, все остальное да, но про здоровье отца вполне можешь помнить, делу это совершенно не повредит.

* * *

Когда Катя, расплатившись, выходит на улицу, кудрявая женщина в солдатской куртке, прикуривает вторую сигарету от горящего фильтра первой, и руки ее почему-то дрожат. Надо же, – думает Катя, – оказывается, экскурсоводы тоже волнуются, по крайней мере, в паузах между выступлениями; я-то думала, они быстро привыкают.

* * *

– Осталось всего шесть лет, – говорит Али. – Кажется, это ужасно долго, но если вспомнить, что прошло уже четырнадцать, шесть – это совсем не страшно, дождемся. Обязательно дождемся, ты слышишь, Райка? Мы с тобой еще молодые, Катька – тем более. Вернется – отлично заживем.

* * *

– Что-то я сегодня разошлась, – удивленно говорит Катя. – Уже четвертая картинка, ты меня слышишь, кот? Четвертая, гордись! Ты живешь с настоящим трудоголиком. Знаешь, что такое настоящий трудоголик? Это такой специальный полезный придурковатый человек, который идет якобы гулять, развеивать по ветру свои печальные мысли, а вместо этого втайне от самого себя кругами, как акула к жертве, подбирается к художественной лавке, покупает там полдюжины холстов и потом, высунув язык, красит их всю ночь до рассвета, при том что в рабочих проектах конь не валялся, а значит, придется нам с тобой завтра встать пораньше, бедный ты мой зверь. А уж я какой бедный…

Кошка внимательно слушает Катю, вполне бескорыстно наслаждаясь звуком ее голоса, но и невольно прикидывая, следует ли из этого длинного монолога, что сейчас ей выдадут дополнительную порцию курятины, или придется идти спать натощак.

– Папа в таких случаях говорил: «Что ж ты без пирога в кровать лезешь, во сне тебя небось никто не покормит», – вспоминает Катя. – Все-таки очень жаль, что на самом деле его никогда не было, а еще жальче, что нет прямо сейчас, и никто, ни одна живая душа не выдаст нам с тобой по пирожку. Сами, все сами! Ладно, у тебя есть курица, а у меня… Да, негусто, – вздыхает она, открыв почти пустой холодильник. – Но вполне можно вообразить, будто мы – англичане. И состряпать бутерброд – нет, пардон, все-таки сэндвич! – с огурцом. Благо остался отличный огрызок. Заварить, что ли, по такому случаю чай? Пять утра, самое время устроить файв-о-клок.

Улица Лигонинес (Ligoninės g.)

Все желания гостей

Считается, будто театр начинается с вешалки; на самом деле он, конечно же, начинается с улицы, на которой стоит. Процесс подготовки зрительского восприятия запускается еще по дороге на спектакль, и тут ничего не поделаешь. Лучшие из режиссеров это понимают и учитывают, остальным все равно не объяснишь.

Всякая гостиница тоже начинается с улицы. И, в отличие от театра, ею же заканчивается. Красивая, тихая улица за окном сгладит если не все, то многие недостатки сервиса, шумный же проспект или индустриальный пейзаж способны испортить самое благоприятное впечатление – не только от гостиницы, но и от города. И какой тогда вообще смысл путешествовать.

Поэтому к выбору гостиницы всегда относилась очень тщательно. Почти не интересуясь интерьером номеров и меню завтрака, придирчиво изучала локацию. Предпочитала получать рекомендации местных жителей, или более опытных путешественников, а в отсутствие таковых не ленилась искать фотографии и отзывы в интернете.

На этот раз оказалось достаточно спросить Расу: что это за улица такая у вас – Лигонинес? По карте, вроде бы, в центре. Там отыскался на удивление недорогой отельчик на дюжину, что ли, номеров. Берут тридцать пять евро в сутки, кормить обещают как перед казнью, трогательно сообщают на сайте, что исполняют все желания гостей – о чем еще мечтать?

Правильно, о тишине. И умиротворяющем пейзаже.



Раса, конечно, еще сто пятьдесят раз повторила, что подруга должна остановиться у нее, но информацию предоставила: тишайшая улица с односторонним движением, до Ратушной площади минут семь неспешным шагом, до Кафедральной – максимум четверть часа. Ни пивных, ни ночных клубов. И даже полдюжины фотографий послала, ее старшая внучка как раз получила в подарок телефон с камерой и теперь непрерывно щелкала все, что под руку подвернется, в том числе, улицы Старого города. Вот и пригодилось.

На фото улица Лигонинес выглядела практически идеально – узкая, застроенная невысокими старыми домами, достаточно ветхими, чтобы не казаться глазированными пряниками, и черепица на крышах, похоже, потемнела от времени еще в начале времен. Тавтология, да. Зато красивая.

Решила: надо брать. Зарезервировала номер и, не отыскав на сайте опцию «раннее заселение», написала им письмо. Спросила, можно ли устроить так, чтобы в номер пустили не после полудня, а с утра пораньше? И сколько придется доплатить?

Думала – вот было бы славно. Потому что поезд из Москвы прибывает в Вильнюс в восемь утра. Теоретически, можно сразу же отправиться к Расе, которая с радостью накормит завтраком и пустит в горячий душ, но после почти тридцати лет разлуки хотелось бы предстать перед подругой юности в блеске и всеоружии. А не жалобной морской свинкой со слипшейся шерстью и заплывшими от раннего подъема глазками.

Ответ пришел почти мгновенно и приятно удивил: номер будет готов к восьми, оплате же подлежит только дополнительный завтрак. В постскриптуме трогательная приписка, как на сайте: «Мы исполняем все желания гостей».

Такие хорошие.

Решила привезти им из Москвы конфет, как возила всем и всюду в старые скудные времена, когда халва в шоколаде и засахаренные лимонные дольки могли сделать счастливым практически кого угодно. Сейчас-то, ясное дело, московскими сластями никого не удивишь, а все равно гостинец – хорошее дело. Никогда не помешает.



Погода в день приезда была совершенно отвратительная. То есть примерно такая же, как в Москве. Раса, конечно, потом говорила, что плюс пять в самом начале марта – это, напротив, прекрасная погода. И противная мелкая морось – это тоже прекрасная погода, просто потому что она – не снег.

Но говорить можно все что угодно; всякому здравомыслящему человеку понятно, что прекрасная весенняя погода начинается с плюс пятнадцати. А умеренно хорошая – с плюс десяти. Поэтому мысленно поставила Мирозданию двойку за поведение. Мироздание, впрочем, и бровью не повело. Сразу видно, что у него родители дневник не проверяют. Потому что наше бедное маленькое Мироздание – круглая сирота. Какой с него спрос.

Примерно такими рассуждениями развлекала себя по дороге от вокзала. Брела почти наугад, не в силах лишний раз свериться со специально распечатанной картой – все-таки ужасно не выспалась из-за пришедших задолго до рассвета пограничников, и даже тройной кофе, любезно предоставленный сердобольной проводницей, не особо помог. А тут еще чертова погода. В такой день разумный человек вообще из-под одеяла не вылезет, о прогулке по улицам и речи быть не может. Если только вы – не бедный странник, которому решительно некуда деваться.



К счастью, не заплутала. Улица Лигонинес нашлась сразу, а гостиница – почти сразу. То есть, сперва просто проскочила мимо, сунулась было в большой отель с забавным названием «Мано Лиза»[19] и портретами Джоконды во всех окнах первого этажа, но тут же осознала ошибку, вернулась в начало улицы и позвонила в дверь, украшенную вывеской столь неприметной, словно владельцы гостиницы играли с клиентами в прятки и выигрывать любили больше, чем заполучать жильцов.

Дверь открыла полная рыжая женщина, похожая – не на настоящую лису, а на загримированную для этой роли актрису детского театра. Белокожая, зеленоглазая и такая красивая, что за одну лишь возможность на нее смотреть, цену смело можно было поднимать как минимум еще на десять евро.

Рыжая улыбнулась и сказала:

– Мы вас ждали.

Подумала: «Господи, хорошо-то как. А ведь казалось бы – всего три слова. Два местоимения, один глагол. Но произнесены с единственно верной интонацией, в правильном месте, в нужный момент. Воистину, миром правит контекст».

Сказала:

– А я, так уж вышло, с гостинцами.

И вывалила на стойку администратора увесистый пакет с конфетами.

Рыжая так удивилась, что даже зажмурилась. Спросила:

– Это все нам? А почему?..

Честно ответила:

– Просто я люблю ездить с гостинцами. Как будто у меня везде, в каждом городе, по всему миру родня.

– А на самом деле родни нигде нет?

В чьих угодно устах этот вопрос прозвучал бы бестактно. Но у рыжей получилось совершенно естественно. В ее голосе не было ни жалости, ни даже вежливого сочувствия, лишь искренняя заинтересованность и радость понимания. Так радуются иностранцы, изучающие язык – хоть о больницах им рассказывай, хоть о похоронах, а первой реакцией будет восторг: «Ух ты! Все слова знакомые!»

Кивнула:

– Да, на самом деле никакой родни нет. В моем случае оно даже и неплохо. Режиссеры – самые одинокие люди на свете. По природе и в силу своего положения. Если вовремя это признать и не метаться в попытках доказать обратное, потом очень легко живется.

– Тогда хорошо, – невозмутимо согласилась рыжая. И принялась разворачивать первую конфету.

Вот молодец. Совершенно не церемонится. Все бы так.



За завтраком оказалась одна.

– Не сезон – объяснила рыжая. – С октября по май три постояльца сразу – это уже почти чудо. Обычно один-два. Вот и сейчас…

– Только я?

– Вы и еще один гость. Очень приятный господин из Португалии. Но к завтраку он не выйдет. Когда приехал, сказал, что больше всего на свете хочет как следует выспаться. Ну и спит теперь, конечно.

Рассеянно кивнула. Прикинула: если номер стоит всего тридцать пять евро в сутки – это сколько же они зарабатывают с одним-двумя постояльцами? Похоже, совсем мало. А ведь еще аренду платить, электричество, отопление, вода – ужас какой. Как вообще выживают?

Не удержалась, спросила. Ожидала услышать поток жалоб, но рыжая легкомысленно отмахнулась:

– Ой, да прекрасно! Лично мне даже нравится, когда гостей мало. Каждому можно уделить достаточно внимания, не то что летом.

Удивилась. Какой однако оптимистический подход. И совершенно не деловой, что по нашим временем равносильно безумию. Впрочем, вероятно, рыжая просто наемный работник, и проблемы владельцев ее не касаются.



Уходить из уютной столовой совершенно не хотелось. Теоретически понимала, что рассиживаться глупо: там, за окном, ждет, во-первых, подруга юности; повидать ее будет, как минимум, любопытно. А во-вторых, совершенно незнакомый город, ради которого, строго говоря, и приехала, воспользовавшись первым же мало-мальски убедительным предлогом. И времени на знакомство не так уж много.

Но плюс пять. Но противная морось. Но слякоть под ногами. Полной идиоткой надо быть, чтобы добровольно выйти наружу.

Сказала рыжей, которая любезно поставила на стол уже третью по счету чашку кофе:

– Как же надоела зима. Хочу настоящую весну! Вот бы солнышко сейчас вышло. И потеплело бы хоть немножко. Как бы я резво поскакала тогда на улицу! А так сижу, прикидываю, настоящий ли я герой. И прихожу к печальному выводу: не очень.

– «Хоть немножко» – это сколько градусов? – деловито спросила рыжая. Словно речь шла о температуре в комнате гостьи.

Почему-то поскромничала:

– Ну хотя бы десять выше нуля, чтобы руки-ноги не мерзли.

Рыжая кивнула, улыбнулась и вышла. Как будто действительно собиралась пойти в котельную и как следует протопить – весь город.

Печально посмотрела ей вслед, вздохнула, залпом допила кофе и отправилась к себе в номер – переодеваться. Все-таки Раса ждет. А к ней еще надо как-то добираться.



Пока одевалась, вернее, задумчиво осматривала прихваченные из дома наряды – все два – погода и впрямь начала исправляться. Солнце не то чтобы засияло, но с некоторым интересом выглядывало из-за туч, словно бы прикидывая, что делать дальше.

Приободрилась. Решительно достала из чемодана прекрасное, как галлюцинация принявшего ЛСД праведника, лоскутное пальто, прихваченное в последний момент, на случай небывалой, неслыханной оттепели. Потому что придумывать наряды в Барселоне, откуда оно родом, конечно, умеют. Но вот про зиму они не понимают ни-че-го. И, тем более, про малопривлекательное время года, которое случается в наших широтах вместо нормальной человеческой весны. Скажи им, что пальто должно еще и согревать – так и сядут, небось, от изумления.

Подумала: «Я, конечно, околею в этой тряпочке еще по дороге. И никакая пашмина не поможет, хоть трижды ею шею обмотай. Но надеюсь, мое бездыханное тело все-таки доберется до Расы и произведет на нее неизгладимое впечатление. А иначе вообще непонятно, зачем было приезжать».



Рыжая, увидев пальто, восхищенно ахнула, всплеснув руками, и этого оказалось достаточно, чтобы настроение поднялось до неизъяснимых высот.

Распахнув дверь, сказала:

– Глядите-ка, а погода действительно налаживается.

– Мы исполняем все желания гостей, – улыбнулась рыжая.

Отличная штука. И интонация выбрана идеально. Как будто резкое улучшение погоды – и впрямь заслуга гостиничной администрации. И одновременно – сущий пустяк, ничего им не стоивший.

Подумала: «С этой рыжей можно было бы подружиться. Жаль, что я здесь ненадолго. С другой стороны, не в продолжительности процесса счастье. А в его интенсивности».



Вернулась совсем поздно. Не за полночь, но около того. Почти не продрогшая – температура к полудню и впрямь поднялась до плюс десяти, а вечером вместо того, чтобы похолодать, стало еще теплее.

Открыла входную дверь своим ключом, вошла. Тихо, темно. Маленький холл освещен лишь свечой в стеклянном стакане; впрочем, этого вполне достаточно, чтобы, не расшибив лоб, найти возле лестницы выключатель и озарить себе путь наверх.

Подумала: «Рыжая, небось, давным-давно дрыхнет. И вместо нее никого».

Подумала: «А жаль, мне бы сейчас с кем-нибудь поболтать».

Подумала: «Ай, ну и ладно».

В номере стянула сапоги и упала на кровать, прямо в пальто. Понятно, что придется встать, раздеться, умыться, влезть в пижаму, но все это потом, потом, через пять минут, когда-нибудь, вечность спустя. Предельная физическая усталость в сочетании со счастливым возбуждением, как у ребенка, который полночи не может уснуть после похода в Луна-Парк, или как там они сейчас называются.

Подумала: «Вот и я не усну. Буду лежать на кровати босая, в пальто и смотреть в потолок. Такое времяпрепровождение, несомненно, подходит тонкой артистической натуре».

Рассмеялась. И, по сложившейся за годы одинокой жизни привычке, сказала вслух, обращаясь к потолку:

– Мне бы сейчас чайку горяченького. Сладкого, с лимончиком. Да где ж его взять? Нет в мире совершенства.

Однако совершенство в мире все-таки было. Потому что через минуту в номер тихонько постучали. Не успела ответить, а дверь уже распахнулась. На пороге стояла рыжая администраторша. Вовсе не заспанная, напротив, свежая, как роза. С подносом. На подносе – большой, чуть ли не литровый чайник, расписанный зелеными петухами и синими яблоками. А также чашка, ложка, сахарница, толстыми кусками нарезанный лимон.

Глазам своим не могла поверить. Чай! В номер! В полночь. Без всяких просьб. То есть, по собственной инициативе. Немыслимо!

Вскочила с постели, оправляя пальто. Сказала:

– Боже мой. Спасибо. Вы меня спасаете. И балуете.

Спросила:

– Но как такое может быть? Я же не заказывала. Как вы догадались?

Поскольку рыжая помалкивала и только улыбалась, как Мона Лиза в соседских окнах, повторила:

– Но как?!

– Просто мы стараемся исполнять все желания гостей, – скромно сказала рыжая. И, подумав, добавила: – Но только высказанные вслух.

Не поверила своим ушам.

– То есть у вас во всех номерах подслушивающие устройства? Да бросьте! Даже если бы они были, вы бы просто не успели заварить чай.

– Нет-нет, что вы, – рыжая почти испугалась. – Никаких устройств нет. Мы никого не подслушиваем. Просто…

Не дала ей договорить, махнула рукой:

– Да понятно, понятно же, что не подслушиваете. Но какое гениальное совпадение! Возможно, вообще лучшее в моей жизни.

Хотела еще спросить: «А может быть, выпьете со мной чаю?» – но почему-то постеснялась. Подумала: «Это я в отпуске, а человек на работе. Для меня дружеское чаепитие, а для нее – обслуживание клиента. Пусть отдыхает спокойно».

И только когда за рыжей закрылась дверь, подумала: «Ай, все-таки надо, надо было ей предложить!»

Но догонять не стала.



Чай выдула весь, до капли. С лимоном и сахаром, чего уже много лет себе не позволяла. А потом уснула и спала как младенец – не до девяти, не до десяти даже, а до одиннадцати. И поутру чувствовала себя так, словно родилась заново. И впереди теперь снова целая жизнь, настолько прекрасная, что впору огласить коридоры пронзительными младенческими воплями – просто от полноты чувств.

Спустилась вниз, счастливая и немного виноватая, как все заспавшиеся люди, с детства приученные думать, будто долгий утренний сон – порок, предаваться которому следует втайне от окружающих. Сказала рыжей, засевшей за стойкой администратора со стопкой каких-то бумаг:

– Завтрак я уже, понятно, проспала. Но, может быть, еще можно получить чашечку кофе?

– У нас невозможно проспать завтрак, – улыбнулась рыжая. – Потому что его подают, когда гость проснулся. А не когда это удобно нам самим. Ну и кофе, конечно, тоже. Сколько пожелаете.

Тихонько вздохнула, не веря своему счастью:

– Господи, в каких только гостиницах я не останавливалась. Включая надутые буржуйские отели. Но такое слышу впервые. Вы – лучшие в мире.

– Спасибо, – рыжая была смущена и ужасно довольна. – Мы просто очень стараемся, – простодушно добавила она.

– А я так до сих пор и не спросила, как вас зовут. Простите. Я часто упускаю, что у всякого человека непременно есть имя, и его следует знать. И сама вечно забываю представиться. Со стороны это, вероятно, выглядит очень невежливо.

– Нет, что вы, – улыбнулась рыжая. – Имя – это совершенно неважно. Меня зовут Лина. И мне кажется, это вообще ничего не меняет.

– Ничего. Зато оно вам идет.



Усадила в столовой у окна, за которым сияло почти майское солнце. Принесла горячий омлет, положила хлеб в тостер. Спросила:

– Вам кофе прямо сейчас?

Кивнула:

– Да, если можно.

И, сделав первый, самый горький, самый вожделенный глоток, призналась:

– Локти вчера кусала, что постеснялась предложить вам чашку чаю. Может быть, хоть кофе вместе попьем? А то вы работаете, я ем. Теоретически так и должно быть, но все равно как-то неуютно.

– С удовольствием, – легко согласилась рыжая. Взяла себе чашку, села рядом. Спросила: – Вам вчера поговорить хотелось? В следующий раз не стесняйтесь. Поговорить я люблю. А ложусь очень поздно.

– А встаете очень рано.

– Когда как. День на день не приходится. И потом, почти всегда можно вздремнуть после обеда. В это время уже никаких дел.

Почти не слушала. Думала о своем. И сама не заметила, как заговорила вслух:

– Сейчас мы с вами находимся в очень интересной точке. Мизансцена допускает любой диалог. Абсолютно любой, вы только подумайте. Руки наши, таким образом, развязаны. И одновременно связаны – общепринятыми условностями, помноженными на индивидуальные представления о том, как следует себя вести, нашим темпераментом и сиюминутным настроением – оно, возможно, вообще самый важный фактор. Но все равно, некоторый выбор у нас есть. Можно завести светскую беседу о погоде; впрочем, сегодня она того вполне заслуживает – хороша, чертовка! Можно расспрашивать друг друга – вы меня о Москве и моей работе, я вас – легко ли содержать гостиницу в не самом популярном среди туристов городе Восточной Европы. Еще я могу предаться сентиментальным воспоминаниям, и тогда вам предстоит выслушать длинную-длинную историю моей дружбы с Расой, нашей общей юности, и как я каждый год собиралась приехать летом к ней в гости, то есть сюда, в Вильнюс, но так и не сложилось; один раз я даже от поезда отстала в Смоленске и тогда решила: ну все, точно, не судьба. Не нужно мне в Вильнюс. И больше не пыталась – до позавчерашнего дня. Но слушайте, как же я рада, что все-таки доехала! И, кстати, вот нам еще одна возможная тема для светской беседы: я могу взахлеб рассказывать, как мне тут понравилось, а вы – слушать и любезно кивать, куда деваться. Выслушивать восторженных туристов – важная часть вашей работы, это я понимаю и от души вам сочувствую. Впрочем, вместо восхищенного лепета я могу выступить в жанре недоуменного сетования. Буду, скорбно цедя кофе, жаловаться на нашу с Расой вчерашнюю встречу. Рассказывать, какая она стала старая и скучная. И я, следовательно, тоже, мало ли что мне самой кажется. Но это совсем уж неинтересно, поэтому Расу вычеркиваем. Будем считать, я ее просто выдумала, как повод махнуть на выходные в Вильнюс. Я сама уже почти в это верю.

Отхлебнула кофе и решительно заключила:

– Но самое замечательное, что мы можем вычеркнуть не только бедную, ни в чем, в сущности, не повинную Расу, которая гуляет сейчас в парке с внучкой и не знает, что вероломная московская гостья внесла ее в черный список вымышленных друзей. А вообще все традиционные темы банальных диалогов разом – чего мелочиться? И просто говорить, что взбредет в голову. Только о том, что волнует вот прямо сейчас. Не церемонясь и не стараясь подладиться под собеседника. Не опасаясь быть неправильно понятой, оконфузиться, не понравиться – вообще ничего не опасаясь. Какой вариант выбрали бы вы?

– Это неважно, – улыбнулась рыжая. – Потому что вы-то определенно выбрали последний. И так энергично взялись его реализовывать, что пути назад уже нет.

Улыбнулась.

– Просто так интереснее. Всякий раз, когда спрашиваю себя, чего хочу на самом деле, честный ответ один: хорошего спектакля. И чтобы ставила его не я сама, а кто-нибудь другой, желательно совершенно неизвестный мне режиссер, загадочный и непредсказуемый гений, великий мастер сбивать всех с толку. Потому что в последнее время мне все чаще хочется чего-нибудь совершенно невозможного. И даже откровенно абсурдного. Кажется, я просто устала все всегда лучше всех понимать. И вот прямо сейчас я хочу, чтобы посреди этого моего дурацкого монолога… ну, например, открылась дверь, и в холл вошла синяя лошадь с шляпе, украшенной искусственными фруктами, остановилась возле стойки администратора, взяла ключ и отправилась по лестнице в номер, а мы…

Еще говорила и говорила бы, вдохновленная доброжелательным вниманием слушательницы, но тут хлопнула входная дверь.

– Погодите минуточку, – сказала Лина. – Сейчас вернусь, только ключ отдам.

Кивнула, отвернулась к окну. Стала ждать. Сидела с полным ртом прекрасных фраз, идеально подходящих для внезапно прервавшейся беседы, ни дать ни взять хомяк, набивший зерном защечные мешки. Заготовленные слова не желали спокойно ждать своего часа, бурно множились, менялись местами и прирастали смыслами. Минуту спустя поняла, что лопнет, если не закончит хотя бы дурацкую реплику про лошадь в шляпе – немедленно! Встала и вышла в холл.

Вернее, собиралась выйти, но застыла на пороге, уставившись на меланхоличную лошадь цвета майского неба, неторопливо шествующую к лестнице с большим медным ключом в зубах. Соломенная шляпа, украшенная бумажными яблоками и тряпичным виноградом, съехала на одно ухо, откуда должна была бы, по идее, свалиться на пол, но каким-то чудом удерживалась на этом последнем рубеже.

Лина сочувственно смотрела из-за стойки.

– Плюньте, – наконец сказала она. – Подумаешь – лошадь. Еще и не такое бывает. Идемте-ка в столовую. У нас там кофе остывает.



Уже, собственно, остыл. Допила холодные остатки залпом, одним глотком, в надежде, что горечь приведет в чувство, и тогда, конечно, сразу выяснится, что задремала прямо за завтраком и даже успела увидеть сон. Короткий, зато дурацкий. Со всяким может случиться.

Но себя не обманешь. Никогда этого не умела. Жаль.

Сказала:

– Ерунда какая-то получается. Я же как раз говорила про синюю лошадь. И тут она вдруг откуда-то взялась. Причем именно в шляпе! И как это? И что теперь?

Рыжая молча развела руками.

– Она будет жить у вас в гостинице? Лошадь? В человеческом номере? Синяя?!

– Не думаю, – беззаботно откликнулась Лина. – Вы же сказали: «Хочу, чтобы вошла синяя лошадь с шляпе, украшенной искусственными фруктами, взяла ключ и отправилась по лестнице в номер». И все. О постоянном проживании речи не было.

«Я сказала? А, ну да, правда. Я. И что?.. Нет, погодите. Получается, эта дурацкая лошадь из моих слов материализовалась? Только потому что я сказала, будто так хочу? Какой абсурд. Какой абсурд!»

Вслух не произнесла ни слова. Сидела, уставившись в пустую чашку. Наконец спросила:

– «Все желания гостей» – то есть вот до такой степени все? Не только чай, кофе, свежая пресса и дополнительное одеяло в номер?

– Обычно примерно этим и ограничивается, – заметила рыжая. – На самом деле люди не так уж много говорят вслух о своих желаниях. Особенно при чужих. Ну вот, разве что, действительно одеяло попросят, или еще чего-нибудь в таком роде. Впрочем, бывают исключения. Взять хотя бы нашего португальца. Сказал, что хочет как следует выспаться, и теперь спит, как убитый. А я не бужу, видно же, что человеку очень надо. Лишь бы обратный самолет не проспал, но за этим я слежу, четыре дня у него еще есть. Или вот в прошлом году один русский приезжал, пожилой человек, музыкант. Очень славный. Все время рассказывал мне о жене, которая уже долго болеет, фотографии показывал – смотрите, какая красавица. И однажды у него вырывалось: «Я так хочу, чтобы Люся поправилась!» Слава богу, не промолчал. Знали бы вы, как я за них рада! И еще был мальчик, забавный такой, совсем юный и ужасно серьезный. С порога объявил: «Я хочу написать книгу!» Подозреваю, он просто пытался произвести впечатление, но не тут-то было. Засел в своем номере, как миленький, на улицу только поесть выходил, да и то не каждый день. Мы даже скидку ему сделали – пусть работает спокойно, если уж так влип. До сих пор думаю: интересно, что у него в итоге получилось?.. Но вы, конечно, всех перещеголяли с этой своей лошадью. Такого у нас еще не было.

Вздохнула:

– Да уж. И погода, получается, вчера наладилась только потому что я захотела? А потом вы еще чай среди ночи принесли… Но погоду и чай все-таки можно списать на счастливое совпадение. А вот лошадь… Ох уж эта лошадь! И хотелось бы продолжать думать, что вы просто шутите, но как тогда быть с синей лошадью?

– То-то и оно, – меланхолично согласилась Лина.

– Слушайте, а как вы это делаете?

Спросила и замерла, как ребенок, влезший во взрослый разговор. Ясно же, что сейчас дадут по ушам и велят идти в свою комнату. И, в общем, правильно сделают. Но иногда просто невозможно удержаться!

– Не знаю, – беззаботно сказала рыжая. – Лично я вообще ничего из ряда вон выходящего не делаю. Все как-то само происходит, такое уж здесь место. А я просто наблюдаю. Ну, разве что, иногда внезапно обнаруживаю себя среди ночи в коридоре с подносом, совершенно не понимая, когда я успела все это приготовить, и куда несу. Но к таким вещам довольно быстро привыкаешь.

– Ничего себе. Все время вот так из-под собственного контроля выходить? Я бы с ума сошла.

– Это вряд ли. Не из того вы теста.

Помолчали.

– Еще кофе? – наконец спросила Лина.

Кивнула. С благодарностью приняла чашку. Сказала – просто не могла удержаться:

– Но это же, получается, открывает какие-то невероятные возможности, да? Если я теперь точно знаю, что любое мое желание немедленно исполнится, достаточно высказать его вслух, то… Господи, даже страшно.

– Да, – согласилась рыжая, – это довольно страшно. Хорошо, что вы понимаете.

– Я не в том смысле… – и осеклась. Потому что и в том тоже. В первую очередь – в том. Действительно.



Сказала:

– Так. Сперва надо проверить. Лошадь – это прекрасно, но теоретически она могла мне просто примерещиться. Так бывает.

– Бывает, – невозмутимо согласилась рыжая.

Даже не попыталась переубедить. И это само по себе выглядело убедительно.

Огляделась по сторонам, пытаясь придумать что-нибудь простое и при этом максимально наглядное. Например, окно? Почему бы нет. Хлопнула себя по лбу: доказательство же! Потом мне обязательно понадобится доказательство, даже если сейчас кажется, что это совершенно лишнее. Достала телефон, сфотографировала выходящее на улицу окно – высокое, почти до потолка, прозрачное стекло, чистое изнутри, пыльное снаружи. В общем, окно как окно. Обычное.

Спрятала телефон в карман, сказала:

– Хочу, чтобы это окно стало витражным.

И в упор уставилась на стекло. Думала: неужели вот прямо сейчас, у меня на глазах нахально превратится? А что, я бы посмотрела.

Не тут-то было. В носу защекотало. Сразу поняла, чем это закончится. Но мужественно терпела несколько секунд – вечность для того, кто неудержимо хочет чихнуть.

Конечно, чихнула, да так, что искры из глаз. В которых к тому же потемнело. Всего на миг, но он оказался весьма продолжительным промежутком времени. Необходимым и достаточным, чтобы пропустить момент чудесного преображения оконного стекла, которое стало разноцветным, как барселонское лоскутное пальто. Сквозь зеленые, синие, желтые ромбы лился полуденный весенний свет.

– Ничего себе!

Сказали, оказывается, хором. Рыжая Лина, похоже, тоже удивилась. Несколько секунд спустя она добавила:

– Спасибо. Какой подарок вы нам сделали!

– А то сами не могли.

– Конечно, не могла. Я же не гостья. Я тут работаю.

Вот оно как. Интересное уточнение.

Честно сверилась со снимком: а вдруг витраж был здесь всегда? А я просто чокнулась. Что, строго говоря, неудивительно. Но на экране телефона отобразилось обычное окно с прозрачным стеклом. Снова уставилась на витраж. Он был на месте, разноцветный и сияющий. Ладно, ничего не поделаешь. Факт есть факт, даже если он совершенно не укладывается в голове.

Сказала:

– Это что же у нас получается? Это у нас получается, что я вот прямо сейчас, не сходя с места, могу облагодетельствовать все человечество разом? И еще пару сотен знакомых в индивидуальном порядке? А потом, на закуску – себя любимую? И сразу стать владычицей морскою, не мелочась? Легко предсказуемый ход мыслей, правда?

Рыжая молча пожала плечами. Выглядела она встревоженной. И ее можно было понять.

Добавила, чуть не плача:

– И пару-тройку любимых воскресить, до кучи. Чтобы даже автор «Кладбища домашних животных» содрогнулся, сидя у камина в своем Бангоре, или где он там сейчас живет… Не смотрите так на меня, Лина. Я не стану злоупотреблять глаголом «хочу». Я прожила достаточно, чтобы заметить одну печальную закономерность: когда я совершенно уверена, будто знаю, как лучше, это мне только кажется. Если, конечно, мы не на сцене. А мы сейчас не на сцене, и я отдаю себе в этом отчет.

– Тогда вы, наверное, единственная в своем роде, – недоверчиво вздохнула Лина. – Никто на вашем месте не удержался бы. Такая легкость, такой соблазн!

Сказала:

– Просто так уж удачно совпало. Или наоборот неудачно, как поглядеть. Слишком долго все всегда получалось по-моему, и знали бы вы, как мне это надоело! Я же режиссер, причем постоянно работающий; по нынешним временам редкая удача. Последние лет двадцать я только тем и занималась, что воплощала в жизнь собственные представления о том, как должно быть. Даже сценарии зачастую переписывала под себя, в этом смысле, я совершенно невыносима, была, есть и, видимо, буду до самой смерти. И знаете что я недавно поняла? Реальность, созданная моей волей, всегда довольно скучная штука. Зачастую чертовски обаятельная, но банальная и предсказуемая, где убийца всегда один и тот же дворецкий, даже если никто никого не убил. Я – очень посредственный режиссер, Лина. И мой профессиональный успех тому подтверждение. Нынче хорошие времена для посредственностей, способных сделать ровно столько, сколько без особого труда уложится в некрупную голову среднего потребителя культуры. Желательно даже чуть меньше, чтобы оставить публике свободное пространство для снисходительного самодовольства, это она любит больше всего. А я ровно такая и есть, можно сказать, повезло; была бы гением, мыла бы сейчас чужие полы вместо того, чтобы по отелям за завтраком рассиживаться… Впрочем, ладно. Как бы я от себя ни устала, следует признать, что в театре от меня было больше пользы, чем вреда. Но только потому что он – просто театр. Временная иллюзорная реальность, существующая по общей договоренности, от звонка до звонка, и неизменно гибнущая от взрыва аплодисментов задолго до того, как появится хоть малейший шанс овеществиться. Туда ей и дорога! А в качестве Господа Бога я окажусь настоящим чудовищем, как любая другая умная волевая тетка, дожившая до моих лет. Ну или дядька, без разницы.

– Вы потрясающая, – твердо сказала Лина. – Даже если бы я специально постаралась, все равно не смогла бы придумать себе такую гостью. Просто в голову не пришло бы, что все может быть именно так.

Улыбнулась.

– В том и штука! Все по-настоящему прекрасные и удивительные вещи просто не могут прийти в наши маленькие твердые головы. Но к счастью, они все равно время от времени происходят. И какая же огромная удача хотя бы иногда оказываться зрителем! То есть, свидетелем. Ай, не важно. Вы все равно поняли.

– Да, – кивнула Лина. – Я поняла.



Сидела, уставившись в пустую чашку, думала: сейчас или никогда. Или я встану из-за стола и пойду собирать вещи, а потом гулять, и гори все огнем, потому что вечером поезд, мои выходные подходят к концу, и больше никаких «хочу», мое слово твердо. Или я все-таки сначала спрошу. Попытка не пытка. Да и что мне терять?

Спросила, набравшись решимости:

– А вам не трудно одной тут работать? Никогда не думали взять помощницу? Хотя бы теоретически?

– Да еще бы! – призналась рыжая. – Знаете, сколько лет у меня не было выходных? Сама уже сбилась со счета. А с помощницей можно было бы гулять по очереди – да хоть через день! Именно так я и представляю себе счастье. Но у меня нет полномочий нанимать новых сотрудников, разве что кто-нибудь сам… Нет, стоп, погодите, вы серьезно спрашиваете? Я – только за, но вы понимаете, что?..

Чуть не свалилась со стула, так кружилась голова, так звенело в ушах, так грохотало сердце, как будто не просто стояла на краю пропасти, а уже сделала шаг вперед и вдруг спохватилась: а крылья, крылья-то? Их же никогда прежде не было, успеют ли отрасти?

Но осталась жива и даже говорила спокойно и рассудительно, словно бы чужим голосом из какой-то далекой позапрошлогодней зимы, где не было ни единого повода для волнений.

– Я бы хотела пожить в этой гостинице подольше, но не гостьей, а работать тут, как вы. Убирать комнаты, варить кофе, жарить омлет, внезапно заставать себя среди ночи в пустом коридоре с подносом в руках, смотреть, слушать, запоминать, наблюдать, как согласно неведомой воле сбываются все случайные желания гостей, даже самые дурацкие, вроде моей синей лошади. Каждодневный труд – невеликая плата за возможность оказаться в зрительном зале, где идет бесконечный спектакль о могуществе, неведении и хитреце случае, только притворяющемся слепым. Может, научусь хоть чему-то? А не догоню, так согреюсь – всегда любила эту поговорку. Всегда.

Рыжая схватилась за голову, но это был жест ликования, а не отчаяния – и вот поди такое сыграй.

– Слушай, я совершенно счастлива! Даже не надеялась на такую прекрасную компанию. Мы отлично сработаемся. Но ты-то сама понимаешь, во что влипла?

Сказала:

– Конечно, не понимаю. Но наверняка когда-нибудь пойму. Лет через сто, а может быть, уже послезавтра. Посмотрим. Как пойдет.

Улица Лидос (Lydos g.)

Белые стволы, алые стены

После утреннего чая Луиза Захаровна как всегда два часа работала и только потом села завтракать. Обычно по средам она варила гречку, но на этот раз разогрела оставшийся с вечера голубец, отрезала ломтик сыра, некоторое время задумчиво крутила в руках банку клубничного варенья; решила пока не открывать. Сказала себе: вот испеку оладьи, тогда.

Поев, она достала первую из выделенных на день четырех сигарет, надела вязаную шапку и вышла на балкон. Как всегда первый вдох дался ей нелегко, в глазах потемнело, на висках выступил пот; к выходу наружу, наверное, невозможно привыкнуть, по крайней мере, не за одну человеческую жизнь. Зато удалось научиться приходить в себя достаточно быстро, всего за несколько секунд, еще до первой затяжки, а ведь когда-то думала, сигарета – единственный способ как-то здесь себя сохранить.

Отдышавшись, сидела на табурете, медленно, стараясь растянуть удовольствие, курила, смотрела на лиловые башни Крайнего Города, меланхолично улыбалась плывущим по низкому небу золотым облакам. Значит, сегодня с утра у нас суровый Шор-Обриан. Редкое зрелище. Интересно начинается день.



Докурив, Луиза Захаровна вернулась в дом. На кухонном столе обиженно мигал телефон. Вечно так, пока сидишь дома, хоть бы кто вспомнил, а стоит на минуточку отвлечься, и пожалуйста, сразу два звонка, работодатель и племянница, никуда не денешься, придется перезванивать.

Начала с издательства. Пока говорила, смотрела в окно, за которым сейчас синели священные рощи Сидрейли. На фоне этого величественного зрелища было легко игнорировать истерические нотки в голосе начальницы и спокойно, даже ласково, как дурно воспитанному чужому ребенку отвечать: «Ну разумеется, корректура будет отправлена вам сегодня сразу после обеда; вы совершенно напрасно беспокоитесь. До сих пор я вас не подводила и впредь не намерена. Хорошего дня».

Перевела дух и набрала Томку. Спросила: у тебя что-то срочное, или до вечера ждет? Мне надо сдавать корректуру. Некоторое время слушала встревоженный голос племянницы, в очередной раз поражалась ее полной неспособности четко отвечать на поставленный вопрос. Вместо осмысленного диалога бессвязный поток сознания: «Почему ты не взяла трубку, я волновалась, я беспокоилась, я подумала…» – и так далее, бла-бла-бла.

Чуть было не ляпнула: «Просто я была на балконе», – но вовремя прикусила язык. Вместо этого сказала: «Тамара, ты уже достаточно взрослая девочка, чтобы узнать правду. Некоторые люди иногда ходят в уборную. И я тоже время от времени позволяю себе такую вольность. Извини, если мое признание тебя шокировало. Крепись. – и не дав бедной Томке опомниться, добавила: – Завтра позвоню, у меня куча работы, пока».

Сунула телефон в карман, подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу, стояла, смотрела на заметенную снегом улицу Лидос, по которой шла девочка в красном пальто с рыжим сеттером на поводке. И так тоже бывает. Иногда окно – это просто окно. Как будто тебе дают передышку. Хотя таких передышек Луиза Захаровна предпочла бы не получать.

Постояв так минуты три, она решительно встряхнулась и пошла работать. Сказала «отправлю сразу после обеда» – значит сразу после обеда. Слово надо держать.



Отправив заказчику законченную корректуру, Луиза Захаровна пошла одеваться. Теплые колготки, шерстяное платье, удобные угги, длинная, до колена куртка-пуховик – хорошие, качественные, неброские вещи, именно то, что следует носить приличной даме за шестьдесят, если она не хочет привлекать к себе внимания. Выглядеть колоритной старухой для настоящей городской сумасшедшей роскошь непозволительная.

Вышла на улицу, свернула направо, дошла до пересечения с Пранцискону, некоторое время стояла, раздумывая, куда отправиться теперь. То есть в какую из полудюжины любимых кондитерских и кофеен, посещение которых назначила себе наградой за каждую вовремя законченную порцию работы. Не то чтобы Луиза Захаровна действительно нуждалась в подвешенной перед носом морковке, просто считала, что в жизни должно быть место простым заслуженным удовольствиям, с ними веселей.

Уже почти решила пройтись до проспекта Гедиминаса, но тут из-за угла выскочил стылый февральский ветер, вероломно хлестнул по лицу невидимой мокрой тряпкой – ну и манеры у вас, молодой человек! Однако ничего не поделаешь, зимой мнение ветра, как бы дурно воспитан он ни был, следует принимать во внимание, если не хочешь проклясть все на свете и повернуть домой уже через пять минут. Пришлось выбрать кратчайший маршрут – до бульвара Вокечю. Благо там есть, где выпить кофе с отличным шоколадным пирогом. И, кстати, в той кофейне совершенно прекрасное окно. Ничем не хуже домашних. Надо иногда его навещать.



Луиза Захаровна отдавала себе отчет, что, по идее, должна смотреться в этой студенческой кофейне как минимум странно. Что на фоне драных штанов и разноцветных волос остальных посетителей ее дорогой черный пуховик выглядит унылым убожеством, а она сама – грузной медведкой, зачем-то затесавшейся в стаю пестрых мотыльков. Но это понимание совершенно не мешало ей чувствовать себя там как дома. Не просто уместным, но почти обязательным элементом. Неизменно заказывала капучино в толстой белой керамической кружке, шла в дальний зал, где для нее всегда находилось свободное место, устраивалась в старом, облезлом, фантастически удобном кресле, сидела там в блаженной неподвижности, отогревалась, потом наконец поворачивалась к окну, теоретически выходящему во внутренний двор, заставленный автомобилями и мусорными баками, зеленый летом, заснеженный зимой.

Но мало ли как там оно теоретически. У Луизы Захаровны с реальностью всегда был отдельный договор.

Сегодня за окном бушевала развеселая Сайдарьяльская весна – время, когда расцветают не только деревья и травы, но даже фонарные столбы; Луиза Захаровна долгое время думала, это их в честь прихода весны украшают живыми цветами, но оказалось, нет, просто тамошние деревья сохраняют способность цвести даже после того, как их срубят, хоть сто лет, хоть двести, пока не сгниют. Поэтому весной в Сайдарьялли цветут фонари, заборы, скамейки, оконные ставни, разделочные доски, картинные рамы, рукоятки молотков, древки знамен, ружейные приклады, письменные столы, карандаши и линейки, так что школьников и студентов лучше сразу отправить на каникулы, а всех остальных – в отпуск. На десять дней, пока не закончится цветение. Хорошая традиция, всем бы брать пример.

В общем, вовремя зашла в эту кофейню, спасибо холодному ветру. Сайдарьялли как-то очень давно не показывался. Наверное, лет пять. И вдруг объявился. И там как раз началась весна. Луиза Захаровна даже разулыбалась, хотя вообще-то давным-давно приучилась сохранять внешнюю невозмутимость. Это же только в раннем детстве можно мечтательно улыбаться, удивленно приподнимать брови и даже восторженно открывать рот, не особо рискуя привлечь внимание к своему поведению. А стоит чуть-чуть подрасти, и сразу начинаются косые взгляды посторонних и тревожные расспросы родных: что случилось? О чем ты задумалась? Чему так радуешься? Что там увидела? Что с тобой творится? Эй, не молчи!

Молчать в таких случаях действительно не стоит. Говорить правду – тем более. Ни взрослым, ни друзьям-ровесникам. Люди готовы объявить сумасшедшим всякого, кто видит чуть больше, чем они сами. Их в общем можно понять. Но жить рядом с ними от этого понимания не легче.

Впрочем, эта кофейня хороша еще и тем, что здесь никому ни до кого особо нет дела, все сидят, уткнувшись в компьютеры и телефоны. Луиза Захаровна очень жалела, что в ее юности ничего подобного еще не изобрели. Как легко было бы маскироваться! Что бы ни случилось, делай вид, будто пялишься в телефон, и всем сразу станет ясно: ты совершенно нормальная. Такая, как все вокруг.

Как я тогда вообще уцелела, загадка, – устало подумала она. – Подростковый возраст даже для обычных людей совершенно ужасное время. Ты еще недостаточно взрослый, чтобы принадлежать себе, но уже не настолько ребенок, чтобы тебе все сходило с рук. Все что можно сделать в таких обстоятельствах – как можно быстрей научиться врать.

Впрочем, это искусство Луиза Захаровна освоила гораздо раньше. Года в четыре, после первой же попытки рассказать матери о хрустальных башнях и веселых хороводах крылатых лисиц за окном. Хотела поделиться радостью, но мать до смерти перепугалась, принялась щупать лоб, бормотать: «Меньше надо смотреть мультфильмы», – а потом еще несколько дней косилась на дочь с такой откровенной тревогой, что хочешь не хочешь, а пришлось научиться говорить только то, чего от тебя ждут. Предварительно угадав.

Очень полезный оказался навык, спасибо ему за наше счастливое детство. И всю остальную жизнь.