Он был тощий, загорелый, белобрысый и совсем юный, почти подросток. Ну, то есть вот эта прекрасная стадия превращения мальчишки в мужчину, которую большинство экземпляров, к сожалению, проходят буквально за несколько суток, а немногие избранные счастливчики застревают в ней чуть ли не на полжизни, и из них выходят такие неотразимые гады, хоть стой, хоть падай, хоть пей и плачь.

А этот засранец…

– Ой, – сказал засранец. – Конечно, вы подумали, что… Ну точно! Ой-ой-ой, совсем плохи мои дела. Слушайте, а знаете что? Давайте я вам кое-что покажу. Просто чтобы вы не думали, будто я – обычный грабитель. Мне очень надо с вами поговорить, если уж так получилось. У меня, понимаете, правда диплом. И правила техники безопасности, которые нельзя нарушать, но если никто никогда не узнает, то все-таки можно. В общем, смотрите.

И исчез.

Вот просто исчез и все. Как не бывало.

В ответ на столь дерзкую выходку мироздания гражданка Санта Мария Михальская-Игоревна сделала не менее оригинальный ход: перекрестилась. Впервые в жизни. И вовсе не была уверена, что выполнила упражнение в правильной последовательности. Но тут уж ничего не попишешь, остается только уповать на милосердие Господа – при условии, что он есть, и ему действительно не все равно, как мы выполняем предписанные обряды. Следит с блокнотиком и отмечает, кто напортачил, потом разбор полетов на Страшном Суде, всем очень стыдно.

Пока сквозь Сантину опустевшую от потрясения голову с визгом, свистом и хохотом проносилась вся эта адская чушь, белобрысый воришка снова возник в ее кресле. Спросил строго:

– Вы уже поняли, что происходит?

Но тут же огорченно покачал головой и сам себе ответил:

– Ясно, не поняли. Придется еще раз. Смотрите, пожалуйста, внимательно. Чтобы потом не говорили: «Померещилось, померещилось!»

И – совершенно верно – снова исчез.

Второй раз Санта креститься не стала. Хорошенького понемножку. Тем более, от белобрысого крестное знамение все равно не помогло. Может быть, он ангел? Тогда, конечно, его такой ерундой не проймешь.

– Я вас не очень напугал? – заботливо спросил мальчишка, снова материализовавшись в кресле. – Вам не стало дурно? Вы – как бы это вежливо сформулировать? – не обосрались?

– Чего-о-о-о?! – грозно переспросила Санта.

– А, «обосрались» – это как раз невежливо, – спохватился он. – Вежливые люди говорят: «не обдрыстались», правильно?

Поскольку рассердиться еще больше, чем она уже успела, было совершенно невозможно, Санта села на пол и расхохоталась. От смеха ей как-то сразу полегчало. Подумаешь – какой-то белобрысый мальчишка. Ну, появился невесть откуда, ну, исчез. Если даже он галлюцинация, ничего страшного, такое со всеми время от времени бывает. А не со всеми, так с многими. И ничего, живут потом дальше. И даже рассказывают иногда по пьяному делу друзьям. И я потом буду рассказывать. Наверное. Может быть. Если смогу столько выпить.

– Первое правило Ал-Люри в действии! – восхищенно сказал мальчишка. – Работает, надо же, а. Не то чтобы я ему не верил, но…

– Чего? – переспросила Санта. – Что еще за «ай-люли»?

– Ал-Люри, – поправил ее гость. – Профессор Ал-Люри читает у нас правила техники безопасности. Он говорил: «Если вас застукали в момент перемещения или трансформации, постарайтесь насмешить свидетеля. Так его психике будет гораздо легче обрабатывать информацию о событии, относящемся к категории так называемых «невозможных». Повторю: не то чтобы я не верил профессору, но когда впервые поверяешь теорию практикой и убеждаешься, что она работает, это не может не удивлять.

– Елки, – сказала Санта.

Просто чтобы поддержать беседу.

– Извините, что доставил вам психологический дискомфорт, – сказал белобрысый. – Я исчез не для того чтобы вас напугать или подразнить, а только ради наглядной демонстрации своей неземной природы.

И улыбнулся – видимо тоже ради наглядной демонстрации неземной природы. Если и есть где-нибудь во Вселенной ангелы, готова спорить, они выглядят именно так.

– Я не грабитель, не хулиган и даже не галлюцинация, – добавил он. – А просто Ловец Книг. Ну, если совсем честно, то еще студент Лейнского Университета. Но уже заканчиваю последний курс по специальности «Непризнанные гении». Пишу диплом. Поэтому я здесь.

– Перебор, – вздохнула Санта. – Это, наверное, второе правило вашего профессора техники безопасности. «Если в ваше существование не верят, делайте комплименты, и сразу поверят, как миленькие». Так?

– Примерно, – удивленно согласился мальчишка. – Правда, правило не второе, а пятое. И формулируется немного иначе: «Сообщайте информацию настолько приятную собеседнику, что ради возможности считать ее достоверной он будет вынужден признать объективно существующим ее источник, то есть, вас». Но по сути вы все верно описали.

– Ну елки, – снова сказала Санта.

Вот так живешь-живешь, считаешь себя выдающимся мастером слова, а как дойдет до полевых испытаний, выясняется, что ничего кроме банального «елки» в твоем арсенале нет. А если и есть, то совсем уж непечатное. Как-то неловко при столь явно несовершеннолетней галлюцинации обсценной лексикой щеголять.

– Ужасно жаль, что так получилось, – сказал белобрысый. – Я не хотел вас беспокоить. Да и по правилам техники безопасности нельзя. Если мой руководитель узнает, что я ввалился к вам в дом в вашем присутствии, он мне голову оторвет. Потом правда приделает на место, потому что добряк и либерал. А вот если об этом узнают остальные преподаватели, плакала моя защита. И хорошо еще если только на год отложат, потому что могут и на три. И даже на десять. У нас в последнее время страшные строгости развели. Но у меня, понимаете, просто не было выхода!

– В каком смысле? – вяло спросила Санта.

Если бы кто-нибудь еще вчера сказал, что ей будет совершенно неинтересно слушать незнакомца, чудесным образом появляющегося в ее доме и с такой же легкостью исчезающего, ни за что бы не поверила. Но факт остается фактом: интересно ей не было.

«Наверное, именно так действует на меня шок, – думала она. – Не повезло! Другая бы на моем месте в истерике билась, звонила в полицию, родственникам и друзьям, молилась бы об избавлении от лукавого, биясь головой об пол, или просто выскочила бы из дома, как есть босая и без штанов, в одной мужской сорочке, заменяющей домашний халат, и помчалась бы по улице, оглашая ее паническими воплями. Знатно бы повеселилась! А я сижу на полу, как дура, слушаю вполуха эту белобрысую галлюцинацию, и даже не решаю сейчас мучительно, верить ей или нет. Потому что мне все равно».

Стыд и позор, на самом-то деле.

– Стыд и позор, я затянул до последнего, – признался гость. – Думал, успею, я способный, первый на курсе, всегда все в самый последний момент делал и все равно отлично сдавал. И тут вдруг – бабах! – просыпаюсь и понимаю, что завтра уже первая консультация с руководителем, надо хоть что-то показать, а у меня даже материалов нет. Их вообще нигде нет, только в вашем компьютере. А вы сегодня как назло весь день дома. Что мне было делать? Думал, я тихо, быстренько скопирую, пока вы на кухне, и бегом обратно. А вы все-таки услышали. Мне очень стыдно. Но я ужасно рад, что могу с вами поговорить. Я давно мечтал.

– О чем вы мечтали? – удивилась Санта. – Поговорить со мной?

– Ну да. Я читал ваш рассказ. Правда, пока всего один – про мальчика, который ходил по ночам в порт. Но это было так круто, что я твердо решил: моим дипломом будет ваша книга. Тем более, это же действительно моя специальность, не придерешься. «Непризнанные гении». И как раз вашу книжку никто не хочет издавать, все сходится!

– Не хотят, – подтвердила Санта. И, не удержавшись, процитировала избранные фрагменты из переписки с издателями: – «Читателю не нужны короткие тексты», «читателю не нужна такая сложная проза», «нашим читателям не интересны русскоязычные авторы, проживающие за рубежом». Советуют стать популярным блогером – тогда, дескать, есть шанс. Блогером, едрить их наперекосяк!

– «Едрить наперекосяк» – это очень красиво сказано, – мечтательно протянул белобрысый. Торопливо достал из кармана блокнот и записал туда приглянувшуюся фразу.

Видимо, и правда отличник. Первый на курсе, не кот чихнул.

– У вас действительно безобразно относятся к талантливым писателям, – сказал он, спрятав блокнот в карман. – Чем лучше ты пишешь, тем меньше шансов, что это хоть кому-то нужно. Я довольно давно изучаю вашу ситуацию, с четвертого курса, когда окончательно определился с сектором предстоящей работы, а все равно до сих пор в шоке. Невозможно к такому привыкнуть! Ну и сразу стало ясно, чем следует заниматься. На что не жалко положить жизнь.

– Это на что же вам не жалко положить жизнь? – опешила Санта.

– На восстановление справедливости, – объявил белобрысый мальчишка.

И вид при этом имел такой серьезный, даже суровый, что Санта невольно встревожилась за судьбу отказавших ей издателей. Мало ли что этой галлюцинации в голову взбредет.

– Это как? – наконец спросила она.

– Я не могу изменить вашу реальность, – печально признался гость. – Но, по крайней мере, могу сделать, чтобы ваши непризнанные гении стали признанными у нас.

– У вас?

– Надо все-таки попробовать объяснить ситуацию, – вздохнул он. – Вы и сами, наверное, уже поняли, что я не совсем настоящий человек.

«Не совсем настоящий»! Как метко.

– На самом деле я вполне настоящий, – сказал студент. – Там, у себя дома. В той реальности, естественной частью которой являюсь. А здесь, у вас, и в других подобных местах я могу временно овеществляться. Меня этому учили. Это основа моей профессии. Я – Ловец Книг.

– А они что, от вас убегают? – спросила Санта.

Идиотская шутка. Но иногда просто невозможно удержаться.

– Книги, конечно, не убегают, – терпеливо объяснил он. – Просто у нас их никто не пишет. Художественную литературу, я имею в виду. Научной-то как раз полно, с этим никаких проблем. А вот сочинять истории мы не способны. Все дело в нашем языке. Природа его такова, что невозможно говорить и, тем более, писать о том, чего не было. Потому что слово у нас равновелико делу, и всякая произнесенная ложь пытается стать правдой, круша и сминая реальность, это очень опасно для всех, а для автора – практически самоубийственно.

– Это получается, и соврать нельзя? Даже если очень надо?

– Промолчать всегда можно, – улыбнулся белобрысый. – Порой это очень спасает. Но мы говорили о книгах. Так вот, своей художественной литературы у нас нет. При этом наши ученые еще в незапамятные времена доказали, что чтение вымышленных историй могло бы принести огромную пользу, обогащая нас опытом, пережить который иначе нет никакой возможности.

– Это правда, – кивнула Санта.

Она сама всегда думала, что книги нужны в первую очередь для этого. Опыт – драгоценность, равной которой нет. Чем больше его, тем лучше. Зачем – потом разберемся. Лишь бы был.

– Попытки создать собственную художественную литературу привели к череде крупномасштабных катастроф, – печально сказал ее гость. – Однако восемьсот лет назад, благодаря эксперименту профессора Перемещений Тио Орли Ая, выяснилось, что вымысел, сочиненный в иной реальности, может быть без каких-либо последствий озвучен и даже воспроизведен в письменном виде у нас. Видимо, с точки зрения нашего языка, это не ложь, а просто цитирование. И ничего ужасного не происходит. Так родилась наша профессия – Ловцы Книг. Люди, способные временно становиться частью иной реальности и возвращаться оттуда с добычей.

– То есть с книгами?

– Совершенно верно, – кивнул он. И с простодушной гордостью добавил: – Все остальное у нас и так есть.

– Ничего себе профессия, – одобрила Санта. – Даже завидно. Я бы сама с радостью чем-то таким занималась.

– Самая лучшая в мире! – с энтузиазмом подтвердил ее гость. – У нас все с детства мечтают стать Ловцами Книг. Но мало кому удается. Потому что, во-первых, способность проникновения в иные реальности довольно редко встречается. Нас даже меньше, чем хороших музыкантов, представляете? Но одной способности мало. Потому что, во-первых, приходится учить ваши языки. А такой ужас мало кто выдерживает.

– Да прям, тоже мне ужас ужасный – языки учить.

– Для нас – да. Потому что ваши языки принципиально другие. Иной природы, понимаете? Они допускают вымысел, и одного этого достаточно, чтобы чокнуться. Я, честно говоря, в конце первого года обучения чуть не бросил все к черту. Но как-то перетерпел, и потом дело пошло.

Геворкян Эдуард

– Вот оно как, – растерянно откликнулась Санта.

Времена негодяев

– Но ни способность перемещаться между реальностями, ни даже знание языков не помогут, если у тебя нет вкуса и чутья, – завершил мальчишка. – Без вкуса и чутья никогда не станешь экспертом. А если не быть экспертом, в нашей профессии делать особо нечего. Ну, будешь годами таскать что попало наугад, много не заработаешь, потому что платят только за добычу, принятую к изданию, в конце концов, сам себе надоешь и уйдешь в переводчики. Тоже неплохая профессия, но совсем не то.

Памяти Марины
– Ясно. Так ты… Вы – эксперт?

– Очень на это надеюсь, – улыбнулся он. – По крайней мере, я действительно первый на курсе. А значит, чего-то да стою. В смысле вкус и чутье у меня точно есть. И самое главное, у меня есть идея. Такая, знаете, Идея с большой буквы. В нашем деле без этого нельзя. Ну, то есть, на самом деле, можно, но недолго. Когда нет идеи, от всего быстро устаешь.

ПРОЛОГ. 2014 ГОД: ПУТЕШЕСТВИЕ НА ЮГО-ЗАПАДНУЮ ОКРАИНУ

– Что за идея-то?

Худой мальчик и тощая птица у его колена на темном столбе-постаменте. Мальчик никуда не убежит, а птица никогда не взмахнет крыльями — они будут стоять до тех пор, пока не рассыплется зеленым прахом густая бронзовая плоть.

– Непризнанные гении, конечно! – торжествующе воскликнул он. – Вообще-то, специальность не очень популярная. У нас, понимаете, до сих пор считается, что надо переиздавать книги, проверенные временем. Мои старшие коллеги тащат их из ваших магазинов и библиотек. А я считаю, что так мы упускаем самое интересное. И мой профессор со мной полностью согласен. Ну, то есть, если совсем честно, это я с ним согласен, он все-таки первым понял, как обстоят дела. Но я и сам уже проделал большую работу. Например, научился искать ваших непризнанных гениев через интернет. Хорошо, что у вас изобрели такое хранилище информации. Как будто специально для нас постарались! Очень удобно стало искать интересные книги. А со временем начинаешь понимать некоторые принципы, облегчающие поиск… В общем, неважно. Важно, что именно таким способом я нашел в интернете ваш рассказ. Потом нашел ваш личный дневник, из которого узнал, что рассказов довольно много, на целую книгу набралось. И о том, что ее не хотят публиковать, тоже узнал. И очень обрадовался… Ой, извините, я только сейчас понял, как это обидно звучит! Но я хотел сказать, что обрадовался, потому что это же готовый диплом. Первое издание книги ваших рассказов у нас, а не у вас. Именно то, что надо! Восстановление справедливости – раз, использование новейших технологий вашей реальности – два, утешение и поощрение автора – три…

С утра и до конца дневных занятий Саркис обычно подолгу глядел в окно, рассматривая скульптурную группу. В скучные дни он часто размышлял о ней, прижав нос к стеклу.

Воздух сегодня чист, прозрачен. С большегрузных платформ уже два дня ничего не распыляют. Темная пара на постаменте кажется совсем черной в безоблачном московском небе. Саркис решил, что если этот пацан с цыпленком вдруг исчезнут, то в воздушном пространстве останется невидимый, но повторяющий их объем.

– Это в каком смысле? – опешила Санта. – Как вы собираетесь меня утешать и поощрять?

Белобрысый студент замялся. Наконец смущенно сказал:

Интересно, подумал Саркис, где находится душа памятников и какая она? Он часто влезал в факультативные программы старших групп, но об этом там не было ни слова. Несколько раз к ним приходил высокий худой старик в черном длинном одеянии с большим крестом на груди. На вопросы отвечал неясно, глядя себе под ноги, словно ожидал подсказки снизу. Был на занятиях и другой, в зеленой чалме. Говорил почти о том же, но другими словами.

– Понимаете, я подумал: может быть, для вас это важно? Ну, знать, что где-то, пусть даже в другой реальности есть человек, который без ума от вашего рассказа. И в лепешку готов разбиться, чтобы издать вашу книгу. И профессор, мой научный руководитель, который тоже прочитал ваш рассказ и разрешил мне поступать на свое усмотрение, и уже написал распоряжение в главную типографию, хотя до сих пор там никогда не печатали студенческие работы, даже дипломные, это невероятная удача, вы не представляете, насколько! И скоро куча народу будет читать ваши рассказы. Вам даже в наше существование поверить непросто, а мы все равно будем читать вашу книгу в переводе на наш, совершенно немыслимый и невообразимый для вас язык, и все равно все поймем, представляете?

– Не представляю, – честно сказала Санта. – Значит, это и есть положенное мне утешение и поощрение?

Душа человека — тайна. Есть ли подобие души у тех, кто создан по образу и подобию имеющих душу? Ну, может, ток электрический или ржавчина медленная? Те двое рассказывали, что душа человека уходит в рай или в ад. Но куда деваются души вот этих, неживых, после разрушения?

– Ну да, – простодушно подтвердил ее гость. – Окажись я на вашем месте, я хотел бы узнать, что все было не зря. Что меня слышат. А кто и где – это уже дело десятое. Я так устроен. А вы нет?

Саркис цеплял мысль к мысли, из раздумий не вывел даже голос учителя, сообщивший ему, что нос не лучший инструмент для резки стекла.

Кто-то хихикнул шутке, но Саркис даже не поднял головы. Сегодняшний учитель был какой-то невзрачный, вялый коротышка, все смотрел на часы, а на вопросы отвечал невпопад.

– Даже не знаю, – растерянно сказала Санта.

И только тогда поняла, что разговаривает со своим пустым стулом. Таковы будни непризнанного гения, можете начинать трепетать.

С фигур Саркис перевел взгляд на двор. Ограда, замыкавшая пространство Лицея, черной каймой тянулась вдоль бывшей улицы. Заборчик так себе: на первый взгляд и не ограда вовсе, а украшение. Покрытые черным лаком прутья, круги, ветви сплетались в плотные стальные заросли. Временами Саркису казалось, что это металлические корни. Там, внизу, под землей, они напились соков такой ядовитой силы, что не выдержали, выперли наружу и сплелись, застыв в смертных судорогах.



Карабкаться по ним удобно. Два раза подтянулся — и можно спрыгнуть на ту сторону. Только и десяти метров не пройти! Пока будешь обходить асфальтовые торосы, бугры и канавы, невесть откуда возникнут сычи, дежурные из старших групп.

И вот тебя ведут сквозь трапезную, хотя не за ухо, и вроде бы ласково руки лежат на твоих плечах, но все все понимают, одни опустили глаза к керамическим плиткам пола, выложенным рыбками, а другие громко смеются, подняв лица к потолку, где лепятся по углам гипсовые птицы.

– Нет, я больше не пью и не плачу, – говорила Санта в телефонную трубку минуту спустя. – Прости, что сразу не перезвонила. У меня тут были непростые переговоры с будущим издателем. Смешная история. Когда получу сигнальный экземпляр, расскажу.

Опустившие глаза — твои друзья.

Улица Майронё (Maironio g.)

Саркис еще не пробовал соскочить. Что зря дергаться! Конечно, если тебя раз или два проводили сквозь трапезную, то меньше трясут сычи, да и свои больше уважают. Но дальше Кольца никто не уходил, а соревноваться, у кого длиннее джамп — скучно.

Трижды семь

Перчатка старая, разношенная, средний палец часто заклинивает. Вот и сейчас, Саркис чуть пошевелил пальцами, и блоки на дисплее посыпались рядами, сбивая построение. Усеченная пирамида никак не становилась на призму, чатка на дисплее перемещалась мелкими рывками, пирамида врезалась в ограничительные столбики. С нормальной чаткой Саркису дел на шесть минут, но эти упражнения для тупарей безумно надоели. Когда ему исполнилось четыре года, отец пустил его к своему «вишапу», и с тех пор… Впрочем, это было дома.

Семь звонких стеклянных лет, семь пустых оловянных лет, семь сонных деревянных лет.

Учитель сидел прямо, но время от времени вздрагивал, просыпаясь.



Думал: вот ведь прицепилось. И крутится, и крутится в голове с самого утра, как заезженная пластинка. Приснилось, что ли. Да ну, быть не может. Мне же никогда не снятся сны.

Саркис глянул на стол Ули. Там дела шли полным ходом. Уля воткнулся в игровую пирамиду и быстро орудовал чаткой. За несколько минут выстроил дом, запрудил реку и теперь пытался утопить жильца в пруду. Жилец бегал, увертываясь от зловещей синей кисти руки-чатки, нырнул в окно и исчез в доме. Уля помахал чаткой, зафиксировал картинку и, подмигнув Саркису, откинулся в кресле.

Думал: а ведь я это уже слышал. Где-то, когда-то. Голова дырявая, не могу вспомнить. Ай, ладно, слышал, не слышал. Мне бы теперь забыть поскорей.

В который раз Саркис вызвал файл лицейской библиотеки и вывел нужную карту на крупный план.

Но, как известно, захотеть что-то забыть – самый простой способ затвердить это наизусть. Даже удивительно, что до сих пор никто не додумался применять этот метод для изучения иностранных языков. «Здравствуйте, дети, я ваш новый учитель, я помогу вам забыть, что вы умеете говорить по-немецки», – и все, успех гарантирован, ученики уже через год будут Гёте наизусть километрами шпарить, не подглядывая в шпаргалки.

Маршрут до Садового Кольца он знал хорошо. Два месяца назад Герману из соседней группы до Кольца оставалось метров сто, а дальше всех прошел Богдан. Он на год всего старше Саркиса, а теперь уже сыч. Дежурные сычи иногда и платформы водят. Богдан уже перебрался на ту сторону, но тут его патруль и остановил.



Хорошая старая карта со всеми переулками, тупиками и проходами, сетью улиц. Большой город был…

Пока думал, почти добрался до рынка. Тут идти-то всего ничего: мимо Барбакана, вниз с холма, заросшего густой, темной, цвета вишневого сока, травой, спуститься на Майронё, перейти дорогу, и ты на месте. Торгуют там только раз в неделю, по четвергам, а это не всегда удобно. Но плевать. С тех пор, как проходя мимо зимним вечером, три с половиной года назад, увидел оранжевое мерцание свечей на деревянных прилавках, свернул, попробовал сладковатый домашний сыр у румяной от мороза крестьянки, возвращался сюда каждый четверг, как на работу. Походы на рынок неизменно поднимали настроение, купленные там соленые огурцы, чеснок и ветчина лежали потом в холодильнике, радуя глаз обещанием скорого праздника. Врали, конечно. Ну и что.



1

Думал: забавно, сколько лет живу в этом городе, а почувствовал себя более-менее своим, местным только с тех пор, как стал ходить на дурацкий маленький рынок у реки.

Кстати, а сколько, собственно?

Саркис попал в Лицей в прошлом году. Отец долго объяснял, почему так надо. Саркис понимал — отец занимает важный пост, все время в разъездах. Они с мамой и его бы возили с собой, но для учебы это не годится. Конечно, здесь, в Базмашене, и друзья, и хороший учитель, но оставить его не с кем. А через несколько лет они его заберут. Пока надо терпеть, тем более — два месяца каникулы, ну там еще что-нибудь придумаем. Ведь всегда можно что-либо придумать, улыбнулся отец, а мать всхлипнула и вышла из комнаты. Ну, ты мужчина, шепотом сказал отец, проводив ее взглядом, понимаешь, в наше беспокойное время есть люди, которые хотели бы повлиять на принимаемые решения, и для них нет ничего святого. Будет спокойнее, если Саркис поучится в Лицее.

Семь звонких стеклянных лет, семь пустых оловянных лет, семь сонных деревянных лет.

Неужели действительно двадцать один год? Господи, твоя воля. По ощущениям – ну, лет пять. Или шесть. При том, что всегда казалось, время здесь течет медленно, как темный гречишный мед. И цвет у него такой же. И эта невыносимая муторная сладость, хоть реку выпей, не запьешь.

Потом он рассказал, как они познакомились с мамой в Москве во время учебы, как весело тогда было в шумном большом городе. Сейчас там осталось полмиллиона человек, но это ничего, через пару лет вернутся жители, и снова город забурлит.

От одной только мысли о ходе времени начало подташнивать. Пришлось сесть на лавку. Перевести дух. Дурацкая слабость. Вроде не старый еще совсем. И никогда не болел. Но чуть что – ноги ватные, и вот эта противная дурнота, как будто начинает укачивать. Впрочем, ничего страшного, можно перетерпеть. Как и жизнь в целом.



Вошла мать, сморкаясь в старое полотенце. Послушала их разговор. Ты помнишь, спросила она отца, как мы в спешке паковали вещи, когда началась эвакуация, а отец ответил — ну да, а трейлеры так и не пришли, все свалили в вестибюле второго гуманитарного, и чемоданы, и ящик с книгами. Нет, возразила мать, чемоданы мы все-таки прихватили, а ящик был неподъемный, из-под фризера, я его, помнишь, синим шпагатом обвязала, не синим, а коричневым, поправил отец, и вещи не бросили, а сложили аккуратно…

Сидел на лавке, ощущая, как заполняется сырым речным ветром невидимая дыра в груди. Это было совсем не больно, скорее сладко. Но почти невыносимо, как слишком затянувшийся поцелуй. Думал: однажды эта дыра станет больше меня, и тогда, наверное, можно будет нырнуть туда, как в колодец, и пропасть навек. Скорей бы уже, а. Все равно не живу, только хожу, дышу, ем, думаю. Но это совсем не то.

Саркис вполуха слушал родителей и медленно обводил глазами комнату, прощаясь со старым карпетом на полу, с висящим на гвозде плюшевым драконом, с большой хрустальной вазой…

Думал: интересно, что же такое я потерял двадцать один год назад, когда приехал сюда? Или еще раньше? Настолько важное, что даже вспомнить теперь не могу. Это называется «вытеснение», знаем, читали, нынче все читают популярные книжки про психологию, как прежде без разбору глотали романы, и меня не минула чаша сия. Но если вдруг все-таки вспомню, что будет? Умру, не в силах пережить такую потерю? А что, вышло бы забавно.

И вот он стоит, окруженный такими же оробевшими шестилетками, а вокруг ходят взрослые ребята, роняя непонятные слова и как бы не замечая малышей. Саркиса тронул за рукав стоявший рядом светловолосый мальчик и сказал, что его зовут Улав, ничего не надо бояться, а если сунутся, то он ка-ак даст по мослам! Саркис приободрился и начал воинственно поглядывать по сторонам. Но никто в большом чистом дворе им не угрожал. Несколько двухэтажных длинных домов, много деревьев, ограда причудливая, но несерьезная. Между домами поблескивает не то большая лужа, не то маленький пруд. Похожая на бочку кирпичная башня этажей пять в высоту.

Сказал себе: да ладно, какого черта расквасился. Встань и иди. Встань и иди, слышишь? Купи себе три стакана смородины, красной, черной и белой. И дюжину помидоров, например. Если уж все равно надо жить дальше.

Начали разводить по группам. Саркис расстроился, увидев, что Улав попал в другую. Впрочем, через несколько минут, когда их вели по тропинке к одному из домов, Уля возник рядом, схватил за лацкан незнакомого мальчика: «Ты что отстал от своих, беги, догоняй группу, вон они, ваши!» Ведущий обернулся на шум, но Уля уже мирно шел рядом с Саркисом.

Конечно, встал и пошел. Куда деваться.



Они записались в одну комнату. Третьим у них оказался Петро, с ним быстро сдружились. Потом начались занятия, потом Уля стал попадать в самые разнообразные истории и надо было вызволять его. «Комната раздумий» на втором этаже с появлением Ули в Лицее редко пустовала. Он, или еще кто с его подкрута, хоть раз в неделю, да оказывался там. А когда он невесть откуда добыл пакет с магниевым порошком и ночное небо над Лицеем лопнуло жуткой вспышкой — терпение очередного учителя тоже лопнуло и Улю заточили в «комнату раздумий» аж на три дня.

Синеглазая травница, как всегда, заняла крайний прилавок у входа. Или у выхода – это смотря откуда идешь. Красивая. Сколько, интересно, ей лет? Иногда кажется, за пятьдесят, иногда – что и тридцати нет. Словно у нее бурный роман с Кроносом, и они то бранятся, то мирятся, и стрелки ее внутренних часов скачут туда-сюда в зависимости от того, как у них с утра все сложилось. Поначалу вообще думал, что это мать и дочь по очереди торгуют, но постепенно, как следует приглядевшись, убедился: женщина всегда одна и та же – тонкий шрам на среднем пальце левой руки, одна бровь аккуратной дугой, вторая словно бы переломлена пополам, маленькая треугольная, будто нарисованная родинка на щеке и еще множество мелких неповторимых примет, исключающих подмену.

Всегда останавливался возле ее прилавка – просто поздороваться, перекинуться парой слов. Товаром не интересовался. И рад бы еженедельно скупать всю эту душистую роскошь – лекарственные сборы, травяные чаи, зелень в горшках, говорящие семена, сухие зимние букеты, льняные мешочки, туго набитые лавандой – но для этого требовался совсем другой дом, большой, уютный, со скрипучими деревянными половицами, заставленный солнечной мебелью из светлого дерева, выстеленный домоткаными коврами, залитый светом по утрам, таинственно шуршащий синевой в сумерках, до краев переполненный топотом босых ног и детскими голосами, звеневшими в недавнем прошлом, или только обещающими раздаться когда-нибудь годы спустя, или звучащими вот прямо сейчас, это как раз совершенно неважно, потому что такие дома стоят, прочно укоренившись во всех временах, наслаждаясь настоящим, черпая силу в прошлом, устремившись в будущее.

Это было невыносимо. Хотя к Уле, маячившему в круглом окошке «комнаты» не прекращалось уважительное паломничество младших классов, было решено освободить его из узилища. Магниевого порошка осталась щепотка, и ее Саркис пустил на запал, ржавчину Петро соскреб с ограды, а пакетик с алюминиевой пудрой они позаимствовали из набора красок во время занятий по прикладным искусствам.

А тащить чудесные благоуханные травы в съемную комнату, больше похожую на походный шатер воина, уже не первый год осаждающего невидимую и, будем честны, никому не нужную крепость, было бы жалким мошенничеством. Сколько ни тверди: «Я тоже тут живу, как все», – себя, увы, не обманешь. Потому что прекрасно знаешь: не как все, почти не живу. И даже не то чтобы «тут».

Все прошло блестяще. Термитная замазка выжгла по периметру не только запоры в металлической двери, но и крепления косяка. И когда Уля пнул дверь, она рухнула вместе с косяком и чуть не придавила освободителей.

Травница, похоже, прекрасно понимала, что невысокий мужчина в неизменной джинсовой куртке с небрежно собранными в хвост не то седыми, не то пепельными волосами, не ее клиент. Во всяком случае, никогда ничего не предлагала, кроме неизменной серебряной рюмки с липовым чаем, который заваривала в огромном термосе и потом целый день угощала покупателей и коллег. Кивала приветливо, говорила, что рада видеть, спрашивала ласково, как дела. Изредка позволяла себе заметить: «Лето, а вы все в городе. Неужели не хотите уехать в отпуск? Все ездят».

Учителя долго осматривали преграду, павшую под соединенным напором ума и силы, и оставили друзей в покое. Тем более что вскоре мальчики стали играть в другие игры…

Вежливо отмалчивался, неопределенно пожимал плечами – дескать, и рад бы, да пока не выходит.

Про себя думал: «Господи, какой еще отпуск. Куда мне уезжать? Я же совсем недавно приехал. Семь звонких стеклянных лет, семь пустых оловянных лет, семь сонных деревянных лет назад.

2

Всего-то.

Вечером, после гонга отбоя, Саркис пробрался кустами вдоль берега пруда к «бочке». Старая кирпичная кладка башни местами обвалилась, образовались ниши. Дверей в «бочку» нет. Есть прямоугольник, заложенный светлыми кирпичами. Верх башни опоясывали матовые окна. Вечерами там горел свет, двигались тени.

Страшные истории о башне пугали только новичков, но вскоре и они привыкали и не обращали внимания на тени, переходящие из окна в окно.



Учителя объясняли, что там комнаты ночных дежурных. А на вопрос, как же туда попадают, — пожимали плечами.

На этот раз сказала прямо, без обиняков:

Два или три сыча хвастались, что бывали там, в башне, но все рассказывали о разном, а значит врали. Или, как предположил Саркис, каждый был в своей башне, но им казалось, что в одной и той же.

– Бледный вы совсем, лица на вас нет. Устали? Вам бы к морю хоть на недельку.

Вход в башню искали многие. Подсматривали за учителями, а они менялись через день или два, некоторые дежурили ночью. Учительниц выслеживать было проще, они не казались на одно лицо, но и они, как все, шли через проходную будку.

Хотел, как всегда, отмолчаться, отделаться ускользающей улыбкой – дескать, да, хорошо бы, а все же придется отложить на потом. Но вместо этого вдруг сказал – тоже прямо, без обиняков, как она:

Учителя Саркису не нравились. В Базмашене домовый учитель жил в большой комнате над домом и не гнал даже случайно забежавших малолеток. Все сидели и лежали на матрасах, а он рассказывал, рисовал на доске; кто постарше, помогал ему… А здесь они словно и не учителя вовсе. Ну приглядывают, чтобы на занятиях не шалили, нужную программу включают, и все. Ну и ладно… Переключиться незаметно с учебного фильма на боевик элементарно, хотя и скучно. После занятий смотри сколько хочешь в комнате, пока не выключат в полночь свет.

– Да какое море. Некому туда ехать. Чувствую себя даже не тенью собственной тени, чем-то гораздо меньшим. Столько лет уже нет меня. Столько лет. Устал быть мороком. Совсем запутался. Имя едва помню, да и то не уверен, свое ли. Хоть бы расколдовал кто.

На ремеслах веселее, там одни и те же мастера, они неподалеку живут, на Остоженке.

Саркис уперся спиной в прохладный бетон и задумался. Утренняя встреча с Геннадием вызвала мрачные предчувствия. Ядовито улыбаясь, Геннадий пообещал, что скоро они все позеленеют от злости, или, наоборот, покроются мхом зеленым от тоски. То, что он напирал на зелень, не к добру. Значит, компания долговязого и въедливого Бухана разгадала их тайну. Выследили!

Поглядела пристально. Усмехнулась:

Про эту игру рассказал Уля. Саркису она понравилась, и он усложнил ее. Их тайна, большая латунная гайка, была зарыта под зеленой плиткой дорожки у третьего корпуса. Раз в неделю полагалось вынуть тайну, по всем правилам осмотреть ее и зарыть на том же месте. День и час, конечно, держали в секрете, но в этом и смысл игры, чтобы угадать, кто из троих носитель тайны этой недели, в какой день и час тайна будет извлечена. Все время следить друг за другом скучно, но, во-первых, может повезти, а во-вторых, если хорошо поискать, то можно найти. Правда, надо знать, что искать.

– Расколдовать – это можно. Ну-ка, поглядим, что у меня сегодня есть.

Саркис как-то видел Бухана и Геннадия у пруда. Геннадий медленно брел с закрытыми глазами, а Бухан его придерживал за пояс. В вытянутой руке Геннадий держал нитку с камешком на конце.

Опомниться не успел, а она уже принялась рыться в своих мешках. Брала по щепотке, по листику, по цветку, складывала в бумажный пакет. Встряхивала его, чтобы все смешалось, сыпала дальше.

Ночью Петро выполз к третьему корпусу и под соседними плитами закопал обрезки труб, прихваченные днем из мастерской.

Подумал: «Господи, только этого мне не хватало. Кто за язык тянул? Теперь придется покупать. Денег-то не жалко, но куда девать такое добро? Будет годами пылиться на кухонной полке. Сам я чай не пью, тем более, травяной. И угостить некого – такая дурацкая жизнь».

Несколько раз Уля пытался настроиться на Геннадия, но ничего не выходило или брались смутные слова. Если бы повезло, и вдруг появилась картинка, тогда чужую тайну можно было в два счета найти, ну а потом, после ритуального осквернения, утопить в пруду.

А она все отмеряла и сыпала, приговаривая:

– Семь звонких полуденных трав, семь пустых кладбищенских трав, семь сонных береговых трав. У меня давно все готово, столько лет вас ждет. Оно и неплохо, за эти годы травы настоялись, напились солнца, надышались тьмой, смешались с дождем, пылью, смехом и ветром, наслушались разговоров, навидались чужих бед и, самое главное, истосковались без настоящего дела. Какой крепкий будет из них настой. Одного глотка хватит, чтобы очнуться… Эй, да вы, как я погляжу, не собираетесь это пить? Гадаете сейчас – сразу выбросить в реку, или оставить пылиться на кухне? Так не пойдет.

Интересно, подумал Саркис, почему разгаданная тайна неожиданно превращается в позор, а ребята из соседней комнаты, Бухан, Геннадий и Зураб, за какие-то два месяца превратились чуть ли не во врагов? Бухан даже перестал звать Петра по имени, как тот велел, а придумал ему кличку. Кличка была необидная, но Петро объяснил Бухану, что он не прав, и с тех пор Бухан ходит с белым шрамом над левой бровью. Все из-за тайны. Может, игра неправильная? И вместо того, чтобы вшестером собраться в одной из комнат и, например, играть в гадалку и высчитывать, когда их поведут в гости в женский Лицей, бегают и прячутся друг от друга… Пока он здесь сидит, может, они с шуточками и прибауточками топят их тайну в пруду?

Был ошеломлен ее проницательностью. Пробормотал:

Нет, решил Саркис, это скучная игра. Ему восьмой год пошел, не маленький. Вот у сычей свои забавы — одни курят, это противно, другие, самые старшие, платформы водят, за беглецами охотятся — если нравится, то пожалуйста. Компания Богдана…

– Извините. Я, честное слово, все выпью. Но зачем вы?.. Почему?

Несколько раз Богдан разговаривал с Саркисом, а однажды вечером даже позвал к себе. Тогда Саркис и узнал его тайну. Он сидел на кровати и смотрел, как Игорь, однокомнатник Богдана, осторожно перелистывал толстые, закатанные в пластик страницы книги.

– Потому что сами попросили вас расколдовать, а я согласилась. Такими словами попусту не бросаются, – отрезала синеглазая травница. Помолчав, добавила: – И еще потому, что утопающий хватается за любую соломинку. А у меня как раз столько прекрасной сухой травы. И сегодня вся она в вашем распоряжении. Но до полуночи, не дольше.

Потом Богдан рассказал, что подобрал ее у Кольца, в неразобранных руинах. Саркис хотел потрогать, но Игорь, неприязненно щурясь, спросил в пространство, как вообще здесь оказался сырой желток, на что Богдан ответил, что раз он привел, значит, надо. Кому надо, вмешался в разговор третий, имени которого Саркис не знал. Богдан подмигнул Саркису и попросил на минуту выйти из комнаты. Голоса за дверью шумели и бубнили. «Ты пощупай над головой у него», «сам щупай, делать тебе нечего», «сявка ты, от него же книгами тянет», «за сявку сейчас отработаешь», «бросьте, ребята, вдруг желток еще про книгу спикнет», «не спикнет»…

Спросил:

– Сколько с меня?

Немного постояв, Саркис вздохнул и пошел себе. Богдан что-то в нем увидел. Мало ли что увидеть можно, если долго глядеть. Те двое недовольны. Понятное дело, книга — всем тайнам тайна. С книгами случилась беда во время Пандемии. Отец жалел свою библиотеку: там, в Базмашене, они законсервированы, а здесь, в Москве, пропали во время эвакуации. Сейчас, когда кончилась Пандемия, может, найдут средство, чтобы книги не раскисали. А пока с ними очень строго. Боятся, чтобы на дерево не кинулось.

– Все, что есть в вашем левом кармане. В правом, догадываюсь, телефон и ключи. Мне они ни к чему.

Пожал плечами. Пусть будет так. На рынок всегда брал с собой пятьдесят литов, их как раз хватает на все покупки, и еще чуть-чуть остается – ровно на чашку кофе, а больше и не надо.

Кусты зашуршали, из них выполз Петро, а за ним Уля. Петро был мрачен, от него бледной малиновой радугой исходила слабая тревога, Уля, напротив, весело поглядывал на друзей.

— Ну, давай, — не выдержал он первым и ткнул Саркиса в бок, — что придумал?

Ну, сегодня, значит, не останется. Тоже мне горе.

Вынул из кармана приготовленную купюру и стеклянный шарик с мутно-белыми прожилками – давным-давно нашел его в подъезде и с тех пор зачем-то всегда таскал с собой, не забывая вынуть перед тем, как отправить штаны в стирку. Положил на прилавок. Взял маленький бумажный пакет.

— Пока не придумал, — отозвался Саркис.

— Придумал, придумал, — заверил его Уля, — закрут от тебя идет!

– Только не кипятком, – сказала вслед травница. – Пусть вода минут десять остывает. Потом можно заваривать. Все сразу. Нечего тут экономить. И выпейте залпом, за один присест.

Саркис закрыл глаза. Раз Уля почувствовал…



— Что там у меня? — спросил он Улю.

Помидоры, конечно, так и не купил. И смородину. И творог. И ветчину с огурцами. Вообще ничего. Подумал: «И черт с ними». Пошел на берег, умылся молочно-белой, теплой, как кровь, речной водой, а оттуда – домой. То есть, на вершину холма, с которого недавно спустился, по темно-зеленым малахитовым ступенькам, которые всякий раз собирался сосчитать, но неизменно сбивался, дойдя до полусотни. Вот и сейчас – счет сбился одновременно с дыханием, пришлось остановиться, как всегда на полпути.

— Не знаю, но такой, понимаешь, густяк, дорога, верх, низ, все ахнут! Богдан.

— Это кто? — ревниво спросил Петро. — Тот, что за Кольцо ходил?

Над холмом парили дикие воздушные змеи, желтый июльский ветер сносил их к реке, но они упрямо возвращались на излюбленное место. Разомлевшие от жары горожане и туристы сидели и лежали на склоне, некоторые на предусмотрительно прихваченных из дома подстилках, некоторые падали прямо в траву, выгоревшую до бледно-розового цвета. Опустив глаза, обнаружил под ногами монетку в пять литов. Подумал: «Ну вот, без кофе все-таки не обойдется. Особо не разгуляешься, но на порцию лучшего в городе эспрессо хватит. Еще и сдача останется, будет что положить барристам в кружку, они хорошие ребята, что бы я без них делал все эти годы. Семь звонких стеклянных лет, семь пустых оловянных лет, семь сонных деревянных лет — в самом деле, что?»

Саркис не вслушивался в их разговор. О чем он думал, пока не появились ребята? Богдан, правильно. Обида? Нет. Джампануть за ограду. О книгах. Все-таки джамп. Карты изучил. Они втроем соскочат и далеко! Тогда Игорь и тот, угрюмый, скажут Богдану, что были неправы, и пусть Саркис ходит в их компанию, читать книгу из старой бумаги.

А так хоть кофе пил.

Петро расшатал кирпич, вынул его из кладки и сдул крошево.



Всегда умел растянуть маленькую порцию кофе на почти бесконечное число глотков. Мог сидеть в кафе сколь угодно долго – полчаса, пять сигарет, до вечера, до закрытия. Для того, кому некуда себя девать, из всех искусств важнейшее – это. Но на сей раз и десяти минут над рюмкой эспрессо не просидел, бумажный пакетик с травами жег карман – не иносказательно, а натурально жег, был горячей раскалившейся на солнце металлической спинки стула; дыру, правда, так и не прожег, но к тому шло.

— Ага, — сказал Саркис, — придумал. Бухан от зависти гноем пойдет, а сычи…

Вернулся домой, поднялся по скрипучей, в тугую спираль закрученной лестнице в свою мансарду, знойную и пыльную, как херсонские степи, и почти такую же пустую. Снял ее когда-то ради окон – пять штук, на все пять сторон света; прежде думал, таких квартир вообще не бывает, однако, чем выше забираешься, тем больше становится возможно – и это, конечно, касается не только жилья.

Кирпич в руках Петра треснул, Петро засопел.

Поставил на огонь маленькую кастрюлю, в которой обычно варил яйца к завтраку. Сел на пол и принялся ждать. Желтый горячий ветер стучался в послеполуденное окно, как забытый на крыше кот. Не пустил. Нечего ему тут делать, и без него невыносимо жарко. Сказал: «Ты бы лучше зимой ко мне заходил, приятель, славно бы время провели». Впрочем, что толку разговаривать с ветром. Известно, что они всегда все делают по-своему.

— Не нравится мне это.

Вода начала закипать. Погасил огонь, посмотрел на треугольный циферблат часов. Она говорила – кипятком не заваривать, десять минут остужать. Ладно, подожду.

— Что тебе не нравится?

Чайника в доме не было, пришлось насыпать траву прямо в кружку. Получилось почти три четверти. Крепкий будет настой.

— Все не нравится. Шо у тебя?

Думал: «Ладно, к горьким микстурам нам не привыкать. Выпью. Мне на этот рынок еще ходить и ходить. А синеглазой не соврешь, она из тех, кто насквозь видит; здесь таких замуж не берут, потому что кому понравится быть всю жизнь на виду, без единого завалящего секрета. Но я-то, я-то хорош, нашел, с кем шутки шутить. Черт потянул меня за язык, не иначе».

Подумал: «А вдруг и правда расколдует?»

— Вот что: надо не одному, а вместе соскочить за Кольцо.

Знать бы еще от чего.

— Картиночка! — чмокнул губами Уля. — Сквозь трапезную втроем пойдем, красота!



Первый глоток был горек до звона в ушах, от горечи второго почти остановилось сердце, от третьего рот онемел, как под наркозом дантиста, так что вкуса остальных не почувствовал вовсе, под конец захлебнулся, закашлялся и

— Только далеко не уйдем, — продолжал Саркис, — потому что далеко никто не уходил. Надо идти по-другому…

— Пошли для начала отсюда, — сказал Уля. — В кустах кто-то есть.

Треск и шорох подтвердили его правоту.



— У, змеюки поганые, — крикнул Петро и рванул на шум.

Проснулся. Еще не повернув голову, знал, где и с кем. А повернув, увидел блестящие спросонок, темно-серые с золотым ободком, самые прекрасные в мире глаза. И не заплакал только потому, что заплакать – это слишком мало.

Саркис и Уля переглянулись и полезли за ним.

Сказал:

– Мне приснился самый страшный сон, какой можно вообразить. Мне приснилось, что тебя нет. То есть, вообще, в принципе нигде нет. До такой степени нет, что я о тебе не помню, потому что нечего помнить, прикинь. Но я при этом есть. И зачем-то без тебя живу. Семь звонких стеклянных лет, семь пустых оловянных лет, семь сонных деревянных лет. Трижды семь, в сумме выходит двадцать один год, не то что прожить – подумать страшно. Это был очень длинный сон. Дурак буду, если не забуду его немедленно. Обними меня.

Встретили Петра они у входа в корпус. Петро ждал их, бурно переводя дыхание.

— Не поймал, — сообщил он.

Улица Малуну (Malūnų g.)

— Вот что, — подумав, сказал Уля, — пошли в класс.

И я из тех, кто выбирает сети[20]

Редко кто после занятий оставался в больших неуютных комнатах, заставленных рядами столов с дисплеями, стеллажами с коробками программ и сиротливым умывальником в углу — в острую минуту отхожее место малой нужды.

– Девочка, – говорит Илона, – конечно, ты девочка, как же я, старая дура, сразу не поняла, у тебя же на лице все написано, на морде твоей хитрющей, ты ж моя красота.

Уля на всякий случай посмотрел под столами. Никого.

«Красота» – маленькая белая кошка месяцев пяти от роду. Мордочка кошки выглядит так, словно живописец, рисовавший хмурый осенний пейзаж, завершив работу, тщательно вытер об нее все свои кисти – под левым глазом рыжее пятно, над правым серебристо-лиловое, на носу кривой черный зигзаг, на лбу серые полоски, как челка, одно ухо темно-коричневое, второе белое, как и все остальное пространство кошки, не слишком пока обширное.

«Красота» сидит на коленях Илоны, тычется пестрой своей башкой в мягкий теплый живот и мурлычет без остановки.

— Жаль, все выключено, — сказал Саркис.

«Хорошо, что я вчера заправила машину, – думает Илона. – Как чувствовала, что пригодится. Теперь можно будет сразу отвезти ее к ветеринару. Без лишних задержек в пути. Выпьем кофе и поедем».

— Да? — хитро улыбнулся Уля и пошел к учительскому столу. Достал из кармана короткий цилиндр телескопической антенны, вытянул самый тонкий штырь и осторожно ввел его в щель между столешницей и экраном.

– Сливки, – говорит Илона официантке. – У вас же наверняка есть взбитые сливки для десертов. Принесите немножко в блюдечке. И кофе. Но кофе не в блюдечке, а в чашке, это уже для меня.

Замок щелкнул, Уля откинул экран, прижал палец к ноздре и дунул на сенсоры.

Официантка, маленькая рыжая девушка, тихонько хихикает, кивает, но сперва наклоняется, разглядывает кошку, спрашивает: «Ее можно погладить?» – и, получив разрешение, осторожно проводит пальцем по полосатому лбу.

Выведя карту на дисплей, Саркис уменьшил чатку до сантиметра, включил трассер и прошел по улицам и переулкам. Дал максимальное увеличение желтый пунктир трассы медленно пополз по синим полосам проспектов, проходил через мигающие имена улиц, площадей. На прошлой неделе он составил список улиц, которые наметил пройти, и набрал из учебных фильмов уйму материалов. Смонтировал вместе и вот сейчас, небрежно откинувшись, мазнул по сенсорам.

– Такая чистенькая, – говорит она. – Как домашняя.

— Вот.

– Да она и есть домашняя, – вздыхает Илона. – Вернее пару дней назад еще была.

Минут десять ребята молча смотрели на проносящиеся по экрану бесконечные дома, потоки автомобилей, тротуары просто кишели людьми такого количества людей они никогда не видели. Некоторые фрагменты снимались ночью — цветные надписи над магазинами, мозаика окон, огненные реки улиц, бегущий под мост катерок с вымпелами.

– Потерялась?

— Э, так то когда было! — протянул Петро.

– Дети в том дворе говорят, соседи выкинули. Взяли котенка, потом передумали. Пристраивать не стали, выпустили во двор, обратно не берут.

– Господи. Как так?

Со второго этажа донесся звук гонга. Ужин. Ребята переглянулись, Петро махнул рукой. Уля смотрел в окно. Малиновые полосы заката наливались темнотой.

– Не знаю, – говорит Илона. – Неважно. Уже все хорошо. Она со мной.

— До Кольца если дойдем, уже густяк, — сказал наконец Уля.



– Ой, – умиляется Тони, – это ваша?

— До Кольца не дойдем, — спокойно ответил Саркис.

– Уже моя.

— Что же ты придумал? — заморгал Уля. — Верни план.

Проверенная примета: если долго сидеть в уличном кафе на Малуну, мимо непременно пройдет какой-нибудь твой сосед. Ну или не просто пройдет мимо, а остановится поздороваться. Это почему-то очень приятно, гораздо лучше, чем случайно столкнуться во дворе.

Он минуту всматривался в перекрестья и извивы полос и линий, потом ткнул пальцем в кружок — один из многих, разбросанных по карте и соединенных разноцветными линиями.

Илона приветливо улыбается Тони. Он славный мальчик. Художник. Почти друг семьи. По крайней мере, прошлым летом, когда она решила съездить к подруге, а Витки, как назло, не было в городе, сосед с радостью согласился приглядывать за кошками. И израсходовал за пять дней двухнедельный запас корма, но пусть первым бросит в него камень, кто сам так не грешил.

— Вот это — что?

Однако его картин Илона до сих пор так и не видела. Хотела напроситься посмотреть, да постеснялась; впрочем, еще успеется. Жизнь длинная. Даже когда тебе семьдесят три, длинная все равно.

— Попал! — хлопнул Саркис его по плечу.

Тони присаживается на корточки, чтобы лучше рассмотреть кошку. И глядит на нее такими влюбленными глазами, что Илона почти невольно прижимает кошку к животу, этот жест означает: «моя, не отдам!» Кошка чувствует это и начинает мурлыкать еще громче, Тони чувствует тоже и отстраняется. Смеется:

— Метро! — торжествующе провозгласил Уля, подняв палец.

– Не бойтесь, не уведу! Хотя руки чешутся. Какая же она у вас славная!

— Как мы до метро дойдем? — спросил Петро.

— Ногами. Попеременно переставляя левую и правую, — ответил Уля.

– Не то слово, – кивает Илона.

— Далеко не уйдешь, переставляя. Тебя за оградой за переставлялку поймают и обратно приведут.

Тони усаживается рядом, адресовав соседке вопросительный взгляд – можно ли? Не помешаю?

– Конечно сиди, – говорит Илона. – В хорошей компании веселей.

— Значит, всех ловят почти сразу, так? — сказал Саркис.

– А ваши новенькую примут? – спрашивает сосед.

— Так, — отозвался Петро.

– Примут, куда они денутся. Руся любопытная и ласковая, ей хоть черта с рогами приведи, через пять минут будут играть вместе. Пукас у нас известный трус, сутки небось под диваном будет отсиживаться, когда я Руську принесла, он в первый вечер даже ужинать не вышел, но потом ничего, привык. И сейчас привыкнет. А Лапе все равно, она у нас королева. Какая ей разница, на двоих или на троих сверху вниз надменно смотреть?