А ещё есть Галапагосские острова.
Первые два дня той сладостной субтропической осени обдумывал я свой роман, все его перипетии, его энергетику, пока не дошёл до грустного вывода: на сбор материала для такой амбициозной книги уйдёт минимум года три, если не все пять, да вдобавок десятки тысяч долларов понадобятся на поездки, авиаперелёты. Дело, вполне посильное для какого-нибудь благополучного, топового западного писателя, вроде Дэна Симмонса или Нила Геймана, – но для меня трудноосуществимое. Теоретически я мог бы изыскать и время, и деньги – но книга, если бы я всерьёз за неё взялся, скорее всего, стала бы делом жизни, и при этом вряд ли бы окупилась.
Древняя миграция народов по пространствам Тихого океана – не самая актуальная тема в мировой повестке.
А я, при всём своём идеализме, не мог себе позволить засаживать силы и время на заведомо убыточные затеи.
Той тихоокеанской осенью я подумал, что русским писателем быть тяжело, невесело.
Я не сразу расстался с замыслом книги, я ещё долго крутил в голове какие-то живописные картинки, татуированные торсы, и человеческие кости, распиливаемые на крючки, и сине-зелёные волны, и полнозвёздные небеса, и каменные изваяния с длинными носами.
Я решил отложить книгу на потом.
Мне исполнилось сорок лет, но я ещё верил в «потом», в другое, лучшее будущее.
Роман, придуманный мною, не имел аналогов. Если бы я, рязанско-московский сухопутный парень, его создал – я был бы первым в истории.
Я даже сделал какие-то наброски, в них фигурировал великий вождь Хоту-Матуа, знаменитый персонаж мифологии рапа-нуи, и девятнадцать его сыновей, все – от одной жены; каждому отец подарил отдельный остров – и каждый породил собственный народ, повторив судьбу Адама и Евы девятнадцать раз.
Как заселялся Тихий океан? Очень просто: так же, как заселялись другие земли планеты. Племена снимались с мест и уходили в путь, ведомые вождями: в поисках новых, лучших земель, в поисках лучшей доли.
Острова Тонга заселялись по тем же законам, что и территории Рязанской, Калужской и Тульской областей.
Искать лучшую долю, лучшую землю – естественно для человека.
Изобретая роман «Пацифик», я делал то же самое: искал новые территории, новые связки смыслов, что-то свежее; лучшую долю.
Невесёлый, я снова арендовал у хозяина велосипед и отправился в каменоломни.
Все идолы острова Пасхи изготавливались в одном месте, на восточном склоне горы метров в пятьсот, с достаточно крутыми склонами и круглым кратером; внутри кратера – дождевое озеро размером с два футбольных поля, наполовину заросшее осокой, сильно заболоченное по краям, а в центре, очевидно, бездонное.
Вся гора и кратер были покрыты слоем чёрного грунта толщиной от одного до двух метров и поросли травой.
Истуканы стояли здесь десятками, готовые, вросшие в землю наполовину и на треть, почти все – покосившиеся: кто клонился вбок, кто вперёд. Они выглядели так, словно сами собой спускались вниз, медленно и упрямо. Другие статуи были только начаты, контуры их едва вырисовывались из каменных ниш. Одна – особенная, единственная, и самая большая, вдвое больше всех прочих, – была вырублена ровно наполовину; она лежала на спине, длинным носом вверх, не до конца выпростанная из небытия, полурождённая, кошмарная в своём величии. Эту статую было жалко: самая высокая из всех, она должна была воцариться на острове, превзойти прочих, – но даже не сумела появиться на свет.
До каждого покосившегося истукана была проложена отдельная тропинка; фанерные плакатики на нескольких языках предостерегали, что трогать изваяния запрещено.
Здесь я снова встретил собратьев-туристов: парочку щуплых молодых японцев в панамах и марлевых повязках, и двух некрасивых англичанок с обгоревшими носами и ярко светящимися восхищёнными голубыми глазами. Мы обменялись приветствиями. Англичанки попросили меня сфотографировать их на фоне изваяний; я сказал, что против солнца снимать не буду, и мы втроём сошли с тропы, поднялись выше по склону, встали нужным образом; я сделал несколько приличных снимков. В них был сюжет: мои ровесницы, подружки, похожие на школьных учительниц, обветренные, счастливые, лохматые лахудры с розовыми лицами и выгоревшими бровями, – улыбаются, широко обнажив отличные зубные клавиатуры; а сзади заглядывает покосившийся древний идол.
Я заставил девок проверить снимки – девки остались очень довольны, и мы расстались.
Девки не вызвали во мне никакого эротического интереса, и я у них тоже. Возможно, они были лесбиянки; но не обязательно.
Мы тут же разошлись как можно дальше.
В каменоломнях острова Пасхи людям было не до эротики.
От перекошенных статуй веяло тревогой.
Я сделал три десятка фотографий, трижды обошёл всю невеликую территорию каменоломен, поднялся в кратер и прогулялся вдоль его края, куда хватило тропы, затем спустился; к тому времени японские молодожёны и английские учительницы уже свалили; солнце перекатилось на другую половину неба, и я снова сделал множество снимков – при другом освещении.
Самые грубые подсчёты показывали, что народ рапа-нуи занимался изготовлением каменных фигур на протяжении длительного исторического промежутка: от ста лет и больше.
Изготовление статуй очевидно было главным занятием островитян: приблизительно треть взрослого мужского населения работала каменотёсами, вторая треть ловила рыбу и кормила первых. Третья часть взрослых мужчин, как и повсюду в других цивилизациях, не участвовала в производстве: это были вожди, лидеры, жрецы, учителя и врачеватели, а также инвалиды.
Неизвестно, за какой исторический промежуток народ рапа-нуи изготовил свои статуи. Это могло занять и сто лет, и пятьсот. Народ рапа-нуи не оставил после себя письменных хроник.
Возможно, трудолюбивые островитяне создали все свои статуи быстро, за два или три поколения, – подобно тому как народы России за семьдесят лет социализма – срок, по историческим меркам ничтожно малый, – до неузнаваемости преобразили страну, построили заводы и породили новую оригинальную культуру. Когда пройдут века, тот промежуток в семьдесят лет будет казаться историкам любопытным казусом. Да, скажут историки нашим отдалённым потомкам, врать не будем, имел место так называемый «социализм», строительство так называемого «коммунизма», – любопытное время, менее столетия, когда страна претерпела метаморфозу, болезненную, но очевидно благотворную; сами создали, и сами потом порушили, отменили, передумали.
Возможно, на острове Пасхи случилось что-то подобное.
Или не случилось. Мог иметь место другой вариант: никто никуда не спешил, не произошло никаких революций, изготовление каменных изваяний было общей древней практикой, всем привычной. Отцы начинали – сыновья продолжали – внуки заканчивали.
Так или иначе, однажды всё замерло.
Расположение фигур в каменоломнях ясно показывало, что работы прекратились – одномоментно.
Одни бригады вытёсывали идолов, другие корячили готовые фигуры вниз по склону, – но наступил день, когда все работники бросили свои занятия и свои статуи, готовые полностью, или наполовину, или на треть, – и больше никогда к ним не возвращались.
Мог ли маленький, замкнуто живущий народ рапа-нуи самостоятельно изготовить несколько сотен каменных фигур, каждая весом в десять – двадцать тонн? Вполне мог. Наука доказала, а Тур Хейердал проверил экспериментально. Для вырубания каменных изваяний из прессованного вулканического пепла требуются всего лишь терпение, трудолюбие и малая толика художественной фантазии.
Эта тайна разгадана.
Но не разгадана другая: почему народ, на протяжении столетий занимавшийся большим делом, вдруг однажды бросил это дело?
Такова главная загадка острова Пасхи.
Сотни потных спин распрямились, сотни измозоленных ладоней отшвырнули каменные рубила и деревянные рычаги.
Сотни лиц, засыпанных серым пеплом, обратились друг на друга.
– Нахер, – сказали они, – мы больше не будем этого делать. Мы не хотим быть ка менотёсами.
И разошлись.
Известно, что, когда первые европейцы достигли острова Пасхи, они нашли все капища в разорённом виде. Истуканы были опрокинуты. Глаза, изготовленные из ракушек, выломаны из глазниц.
Капища восстановили уже в новейшее время, в ХХ веке; все фигуры водрузили вертикально с помощью современной техники, обнесли оградами, признали культурным достоянием человечества, поместили под охрану и всесторонне изучили.
Но ответов на главные вопросы так и не нашли.
Почему столь миниатюрное племя вдруг изыскало силы и время, необходимые для изготовления целой армии громадных каменных изваяний?
Почему это племя в течение кратчайшего исторического промежутка вдруг навсегда забросило своё главное занятие?
Тур Хейердал объяснил эту загадку нашествием чужаков. Согласно исследованиям Хейердала, остров однажды подвергся интервенции: большое чужое племя пришло из океана, высадилось на острове и захватило значительные его территории. Далее случилась большая война – возможно, именно с ней связан конец эпохи моаев. Возможно, именно пришлые оккупанты казнили каменотёсов и разорили капища.
Хейердал утверждает, что в результате изнурительных боевых действий чужаки были побеждены и уничтожены. Одолев пришельцев, поредевший народ рапа-нуи уже был готов вернуться к образу жизни предков и возобновить изготовление идолов, – однако здесь вмешалась Большая История: на острове появились европейские колонизаторы, угнавшие бо́льшую часть населения в рабство. Наступил длительный период упадка, закончившийся только в новейшие времена, когда пассажирская авиация превратила громадную планету в маленький шарик; когда остров Рапа-Нуи превратился в дорогостоящий экзотический аттракцион.
Так объясняет историю рапа-нуи Хейердал, но в его логике я нашёл большие изъяны.
Если бы, например, я был вождём острова, и если бы захватчики убили моих каменотёсов и опрокинули мои статуи, – первое, что я сделал бы, победив захватчиков, – восстановил бы капища, и сделал бы это торжественно: всех позвал, праздник бы устроил, и при стечении публики водрузил бы поверженных идолов на прежние места.
Но этого никто не сделал.
Работали, вытёсывали, надрывались, перетаскивали, ставили, радовались, восхищались, – и вдруг бросили, и больше уже никогда к этому не возвращались.
Вчерашние великие святыни – сегодня вдруг были забыты, покосились, свернули набок свои длинные носы.
Нет, Хейердал не прав, тут мало войны; не война помешала, но нечто более страшное и важное.
Из этого места не хотелось уходить: загадка висела прямо в воздухе, её можно было втянуть ноздрями.
Идолы выглядели как сироты. Их создавали – а потом бросили.
Я нашёл группу из троих истуканов, клонящихся друг к другу, как будто в отчаянии.
Подступал вечер. Я спустился к началу тропы, подобрал велосипед и поехал домой.
Дорога тянулась вдоль берега, океан дышал мне в спину, подталкивал.
Берег здесь был смертоносный. Огромные волны с грохотом расшибались об напластования мёртвого вулканического пепла с острыми, как бритва, краями; невозможно было не то что войти в воду – даже приблизиться; любого рискнувшего идиота ждала мгновенная смерть.
Но вдали, далеко за линией прибоя, на большой волне, примерно в полумиле от берега, – я увидел несколько человеческих фигур; они скользили с запада на восток. Сёрферы, хозяева волны, загадочное племя.
Засмотревшись на них, я потерял управление и упал с дороги, совершенно позорно, прямо в канаву, мордой в какие-то кусты; ободрался до крови, но почему-то не расстроился, вылез и поехал дальше.
Погружённый в размышления, расцарапанный и уставший, я сдал хозяину велосипед, принял душ, рухнул и заснул, побеждённый впечатлениями; мне приснились моаи, обиженные на своих создателей и желающие уничтожить их, так же как мифический Голем желал уничтожить своего отца – Франкенштейна. Мне приснились древние мастера, Филоны, Микеланджело и Родены, рождённые народом рапа-нуи: забросив работу всей жизни, они беззаботно ушли к берегу, оседлали доски и стали кататься по волнам, а их детища безмолвно наблюдали со склона вулкана: а как же мы?.. а что будет с нами?..
До отъезда оставалось четыре дня.
Собранные мною текстовые файлы, посвящённые острову Пасхи, насчитывали сотни страниц. Из фотографий можно было собрать нестыдную персональную выставку.
Я мог бы работать на острове Пасхи экскурсоводом. Я чувствовал себя здесь своим. Я загорел до цвета молочного шоколада и привык ежедневно жрать рис с говядиной.
Но те два человека, скользившие по волне на досках, в открытом океане, очень далеко от берега, – не шли у меня из головы.
Все улицы городка Ханга-Роа сходились к центру, к маленькой бухте шириной шагов в пятьсот: здесь были порт, бетонный пирс, несколько ошвартованных рыболовецких баркасов и лодок; а рядом с портом – крошечный местный пляж, оправленный в каменную набережную: полоса песка длиной в сто метров, – единственное место на западной стороне острова, где можно было свободно зайти в воду и поплавать. Здесь жизнь всегда бурлила, здесь купались и туристы, и местные.
Здесь я сам каждый день по часу плавал в прибойной волне, каждый раз пытаясь заплыть дальше и дальше, но без особого успеха.
За линией прибоя океан превращался в неизвестный для меня мир с неизвестными законами.
Пловец из меня – говно.
В школе, в бассейне, меня обгоняли на пятидесяти метрах все мальчики и девочки.
В нашем классе был мальчик, занимавшийся в секции водного поло, и две девочки, занимавшиеся синхронным плаванием, – они рассекали воду, подобно торпедам, в пять раз быстрее меня. Я глядел на них и не понимал, как можно плыть так быстро.
В молодости я купался с удовольствием, и мои сверстники тоже.
Вода, без всякого сомнения, является мистической структурой для любого сухопутного человека.
Искупаться, поплавать – отдельное наслаждение для уроженца Рязанской области.
Купальный сезон в средней полосе России длится две или три недели, обычно в июле, если лето хорошее, жаркое. Тверичи, московские, калужские, владимирские – очень любят воду, и в эти три жаркие недели купаются так часто, как только могут.
В моём родном городе Электросталь имелось два огромных водоёма, выкопанных специально, с достаточно чистой водой и песчаными берегами; в жаркие дни здесь собиралась половина взрослого населения.
По твёрдой и популярной народной примете, все купания заканчивались ровно 2 августа, в день пророка Ильи.
Но как бы я ни любил воду – в общей сложности за всю жизнь провёл в ней едва несколько часов. И, конечно, не был готов к встрече с океаном.
Более того, я хорошо знал, что океан может убить даже самого опытного и сильного пловца.
«Плыть» куда-либо в океане совершенно бесполезно. Всё, что может человек, – понимать, куда движется вода, и двигаться вместе с ней.
Пловец из меня скверный, да, – но вдруг я обнаружил, что умею долго держаться на воде.
В океанах вода более солёная, чем в морях. Чёрное море и Средиземное держат человека гораздо хуже, чем Атлантический океан или Тихий.
Чтобы держаться на воде в Тихом океане, не требуется больших усилий. Достаточно поднять над поверхностью лицо, нос и рот. Гораздо большие усилия уходят на борьбу с волнами.
Однако на берегу бухты Ханга-Роа я видел местных мальчишек, для которых двухметровые волны были забавой. Почти все пацанчики, от 12 примерно лет и старше, катались на досках; я наблюдал за ними с завистью. В океане они были как дома. Они разбегались и бросались с берега животом на маленькую досочку, едва длиннее их тела, и за считанные минуты уплывали за сотни метров, за прибой, за край бухты, и там гоняли на больших волнах; когда им надоедало, они ложились на доску, ловили нужную волну и за несколько мгновений приезжали прямо на сухой берег, как будто на самокате, – пацаны вскакивали на песок, отряхивались, поправляли мокрые трусы, подхватывали досочки и убегали.
Доски свои они к ногам не привязывали.
Пацанов постарше я видел только один раз: троих, в обтягивающей одежде, у этих доски были уже со шнурами; они вошли в воду и уплыли очень далеко.
И вот, за четыре дня до отъезда, я понял, что буду последним дураком, если не попробую к ним присоединиться.
Денег оставалось – триста долларов. Я всё засадил на жратву и на сувениры. Одних только акульих зубов, подвешенных на гайтанах, приобрёл около десятка. Всем известно, что возвращаться в Москву из далёкого путешествия без подарков не принято.
Но наутро я попросил хозяина Мэлвиса помочь мне арендовать сёрф-борд.
Хозяин Мэлвис кивнул, загрузился в свой покоцанный джип «Сузуки» и уехал, дребезжа движком (по-моему, ему надо было менять прокладку), – а когда вернулся, объявил, что затея будет стоить сто долларов в день. Я тут же согласился, сунул в карман мятые доллары, и мы поехали на адрес.
Нас встретил пацан лет двадцати, приблизительно похожий на персонажа кун-фу-муви. В плечах он был в два раза шире, чем в поясе. Густые чёрные волосы сбиты в дреды.
– Меня зовут Хуан, – сказал он. – Пойдём за мной.
На заднем дворе бунгало Хуана, в высоких лопухах, лежали одна на другой три или четыре побитые доски для сёрфинга; я сделал вид, что понимаю в вопросе, вытянул одну, поставил вертикально, погладил ладонью: вроде ничего.
Тут же рассчитались. Я заплатил двести, за два дня. Хуан ушёл в дом, вернулся со шнуром, привязал к доске. По-английски он говорил гораздо лучше меня, и это был условный, элементарный пиджин-инглиш, – но я понял едва треть из сказанного.
Не стал переживать по этому поводу, крепко пожал руку Хуана, подхватил доску и сразу пошёл на берег; а чего откладывать?
День был жаркий, я решил не снимать хлопковую футболку. Все взрослые сёрферы плавали в специальной одежде, защищающей тело от солнца. Растворённые в океанской воде кристаллы соли действуют как линза, усиливая воздействие ультрафиолета; находясь в воде, можно сильно обгореть буквально в несколько минут.
Но зато сёрферы всегда щеголяют самым крутым, глубоким загаром.
Я привязал шнур к ноге, сделал серьёзную физиономию и полез в воду.
Мне казалось, что все на меня смотрят.
Заплыв окончился полным позором. Пацифик обошёлся со мной сурово. Первую, самую слабую, прибойную волну я кое-как преодолевал, но уже вторая, заметно больше первой, относила меня назад, на глубину в метр; приходилось вставать и вместе с доской пешком снова идти на глубину. Вода то и дело сбивала меня с ног. Мокрую фуфайку скручивало и задирало к самым плечам.
С пятой попытки мне наконец удалось лечь на доску, направить её носом к волне и начать грести руками. Но через считанные минуты руки ослабели и отказались повиноваться: к этому я был не готов. Плечи и предплечья онемели и выключились совсем. Так бывает в спортивном зале: выжал штангу десять раз, но одиннадцатый – уже не можешь, как бы ни старался, как бы ни рычал от натуги. У любого усилия есть предел.
Обескураженный, наглотавшийся солёной пены, я попытался сделать паузу, дать рукам отдых, – но меня тут же снесло назад, и я выкарабкался на сушу, задохнувшийся, в футболке, обвитой винтом вокруг тела.
Руки совсем не слушались, я не мог поднять их выше груди; сил едва хватило, чтоб очистить доску от налипшего песка.
Но обратно я брёл страшно гордый, влача сёрф под локтем.
Не научился, нет – но попробовал.
«Хотя бы попытался», как говорил любимый всеми нами парень по имени Макмёрфи.
Руки и плечи болели потом весь вечер и всю ночь.
При плавании на доске у человека нагружается задняя мышца плеча, так называемая «задняя дельта». В обычной жизни эта мышца не работает, и у большинства людей она почти атрофирована. Даже профессиональные бодибилдеры знают, что накачать заднюю дельту трудно.
Чтобы укрепить эту хитрую и маленькую мышцу, чтобы научиться плавать на доске, – существует только один способ, единственный и наилучший: как можно чаще плавать на доске.
И на следующее утро я снова пошёл на берег.
Шансов у меня не было: чтобы научиться кататься на океанских волнах, нужно прожить возле океана хотя бы месяц.
Где мне взять месяц? На кой болт нужен этот сёрфинг? Какой из меня сёрфер, когда я не видел ничего, кроме Чёрного моря и речки Осётр, впадающей в Оку?
Так я думал – а ноги сами несли меня к бухте.
Местные рапа-нуи умели преодолевать тысячи миль океана, – я же не мог продвинуться и на двести метров.
А самое главное – возлюбленный океан показался мне совершенно равнодушным, готовым умертвить сухопутного дурака в любой момент.
Для плавания в океане нужны глаза и голова. Я осмотрел всю бухту и нашёл место, где волны не слишком высоки.
Я слышал и читал про отбойные течения: волны, идущие не к берегу, а наоборот, от него.
Я высмотрел такое течение и полез в воду: на этот раз без фуфайки и максимально сосредоточенно.
Вода сама повлекла меня; силы я экономил и руками двигал медленно. Весь плечевой пояс горел, уставший от вчерашней нагрузки: по идее, ему нужно было дать отдых дня в три, но у меня не было этих трёх дней. Я спешил.
Вряд ли я когда-нибудь снова окажусь на острове Рапа-Нуи.
Не факт, что я когда-нибудь ещё раз увижу Тихий океан.
Жизнь научила меня никогда не загадывать дальше чем на три дня вперёд.
Современный сёрфинг – страшно буржуазная забава, доступная лишь тем счастливцам, кто постоянно живёт близ океана, а также и немногочисленным фанатам, готовым тратить тысячи долларов на перелёты в Австралию, Калифорнию, на Гавайи и Фиджи.
Сёрфинг – это сука дорого для русского писателя.
В тот заплыв я пошёл как в последний.
Сегодня был мой последний день перед возвращением домой. Последняя сотня лежала, сложенная вдвое, в кармане моих штанов, оставшихся на берегу.
Меня быстро отнесло метров на двести, – я не успел испугаться, как вдруг течение ослабло и остановилось; меня медленно потащило сначала вдоль берега, а потом назад в бухту. Сил я не потратил, всё происходило само собой. Пацифик не хотел, чтоб я пропал, унесённый течением или ветром, – наконец между нами возник контакт, мы поняли друг друга; я понял, как он устроен, а он понял, как устроен я.
Одну из волн попробовал поймать, дождался удобного момента, начал грести, и даже попытался встать на доску, – это выглядело, по точнейшему русскому выражению, «раком-боком»; но не сумел, упал, и волна меня накрыла.
Я долго сидел под поверхностью, терпел, ждал, пока волна не прокатится над головой, тяжко грохоча и сверкая пузырями воздуха; потом выбрался и отдышался.
Когда океан поднимал меня, я видел далеко к северу, на берегу, шеренгу идолов: они стояли затылками ко мне, они смотрели на сушу. Земная твердь была для них важнее водяной пустыни.
Я никогда в жизни не уходил так далеко на открытую воду; все реки, озёра и моря, в которых я когда-либо плавал, теперь казались мне дождевыми лужами.
Доска ещё вчера представлялась спортивным снарядом, инструментом для забавы, – сейчас я относился к ней как к предмету, который спасает мою жизнь, как к судну, плавательному средству; всё, что было нужно – управлять доской, как рулевой управляет кораблём.
Так Пацифик сообщил мне свой первый урок.
Я не услышал эту истину, она не прозвучала в моей голове – я сам до неё дошёл. А океан сделал всё, чтобы это произошло.
Не учись кататься на доске. Это всё хуйня, забава. Это потом само придёт.
Учись плавать в океане.
Учись держаться на воде, учись перемещаться, учись не паниковать – однажды, может быть, это спасёт тебе жизнь.
А если ты об этом напишешь – это, может быть, спасёт жизнь кому-то другому, твоему читателю, и даже если это будет всего один человек – значит, ты всё сделал не зря.
Кататься на доске трудно научиться, это физически тяжёлая забава, а вот держаться на воде, двигаться туда, куда нужно, используя воду как самодвижущуюся дорогу, – это пригодится любому взрослому человеку.
Несомый волнами назад в бухту, я наконец понял, как устроен мир народов Тихого океана.
Их головы продуты ветром и наполнены грохотом волны.
Их сознание промыто океаном.
Энергетика океана слишком сильна, она подавляет энергетику человека, но одновременно оказывает на неё благотворное влияние.
Океан является полем абстрактного мышления, это сверхсила; он даёт пропитание, он устанавливает погоду, он является дорогой для передвижения – и одновременно источником смерти, гибельных ураганов.
Океан нельзя победить или подчинить – он есть воплощённое абсолютное могущество.
Однако его можно постичь, понять, разгадать его законы, приспособить.
И тому, кто сумеет это сделать, океан может даровать благоденствие, жизнь мирную и счастливую.
Кто хоть раз качался на его волне, оглохший и захлебнувшийся, переполненный восторгом, – тот скажет, что я прав.
Меня понемногу тащило назад в бухту, я никак не мог подстроиться, правильные волны сменились беспорядочной зыбью, но берег был уже в сотне метров; я видел людей, гуляющих по набережной, и собак, спустившихся к воде, чтоб облаять морских черепах. Гордость переполняла меня: вчера я вошёл в воду неумёхой, а сегодня швартуюсь бывалым мореманом, не прилагая усилий, – каждая новая водяная гора сама толкает меня к берегу.
«Ого-го! – закричал я мысленно. – Победа! Я покорил стихию! Презирал сёрфинг – и вот сам стал таким же! Ничего не умею, конечно, – но зато знаю, как это делается! Понял основные правила!»
Тем временем стихия влекла меня и мою доску в неверном направлении: в бухту, но мимо пляжа – на скалы.
Направо от скал был пляж. Налево – пирс и лодки. Мне следовало забрать либо круто вправо, либо круто влево. Но забрать я уже никуда не мог, руки не слушались, всякая попытка загрести руками приводила только к приступам боли в плечах.
Берег был совсем рядом, я мог закричать – и меня бы услышали.
Путь к надёжной горизонтальной тверди преграждала гора камней, каждый размером с автомобиль, и волны, баюкавшие меня, десять минут назад казавшиеся дружелюбными, здесь обращались в ревущую душегубку, плюющуюся пеной.
Я собрал все силы и попытался выгрести левее, в сторону пирса, но бесполезно: здесь, у самого берега, вода двигалась хаотично, подладиться под неё не удалось.
Меня вот-вот должно было ударить о скалы.
На глаз, я двигался примерно со скоростью велосипедиста, километров 25–30 в час; и с этой скоростью, немаленькой, я должен был вот-вот ёбнуться о твёрдую преграду.
В последний момент я решил пожертвовать доской и выставил её вперёд.
Доска приняла на себя удар и, к счастью, выдержала.
Я ухватился за скользкие спины валунов. Вода отхлынула, с той же страшной силой, попыталась подхватить доску, привязанную к ноге: меня могло снова утащить назад, но я, не будь фраер, справился с проблемой: изо всех сил упёрся в камни задом и коленями, потащил за шнур, выдернул доску из воды и поднял над головой.
Выбирался как краб, раскорячившись меж скользких валунов, ободрался весь; дошёл до ровного песка, там сел отдыхать. Разбитые локти и колени щипало от солёной воды.
Спустя время подошли трое местных, мальчишки лет по двадцать, в шортах и сильно застиранных футболках.
– Это мой сёрф, – сказал один из них, коренастый.
– Нет, – сказал я, – это сёрф Хуана. Я взял этот сёрф у Хуана в рент.
– Да, – сказал коренастый мальчишка, – я знаю. Хуан – мой двоюродный брат. Он дал тебе в рент мой сёрф.
– Хорошо, – сказал я. – Чего ты хочешь, брат?
– Отдай мне мой сёрф, брат.
– Это сёрф Хуана, – возразил я.
– Нет, – ответил коренастый. – Это мой. Я сам поговорю с Хуаном. Отдай мне мой сёрф.
Я быстро сообразил, что пацан мне не врёт. Я видел этих пацанов, и их собратьев, каждый вечер в центре деревни. Это не могло быть разводкой. Никто на острове не будет похищать доску для сёрфинга. В деревне живёт едва три сотни парней примерно одного возраста, все они друг друга знают, почти у каждого есть доска, или две, и все эти доски известны наперечёт, так же как наперечёт известны все мопеды, автомобили, лошади и коровы на маленькой земле Рапа-Нуи.
– Хорошо, – сказал я. – Хорошо, брат. Это твоя доска? Верно?
– Да.
– Не Хуана? Именно твоя?
– Да.
Я отдал ему доску; он взял её, не осматривая; все трое удалились, солидно переваливаясь; у них были фигурные треугольные спины, сильные зады и бёдра, они выглядели настоящими детьми океана.
Выкурив сигарету, я отправился в отель, и там рассказал хозяину Мэлвису, что доску у меня забрал её владелец, двоюродный брат Хуана. И приготовился к разбирательству и, может быть, к скандалу. Однако хозяин Мэлвис не высказал никакого беспокойства, только махнул рукой и сделал красноречивую гримасу: мол, даже не забивай себе этим голову.
Я смазал йодом ссадины на локтях, коленях, на спине и на заднице.
Остров Пасхи расположен в пяти тысячах километров от цивилизации. Завезти сюда что-либо – доску для сёрфинга, цистерну бензина, бутылку пива, велосипед – стоит больших хлопот и денег.
Пацаны увидели с берега, как туриста на доске несёт на камни.
Пацаны узнали доску, на которой катался турист: это была их доска. Они видели, как неумелый турист едва не разбил их доску. Они немедленно подошли к туристу и отняли у него доску: турист вот-вот мог её сломать, а новую доску иди достань. До материка – четыре тысячи километров. Сама по себе доска, с плавниками и шнуром, даже в потрёпанном состоянии, стоит две сотни долларов, – но попробуй дотащи её до острова, через половину океана.
Конечно же, если бы я сам был пацаном из Ханга-Роа, если бы я увидел, что какой-то посторонний турист ломает об камни мою доску, – я бы сделал то же самое, то есть забрал бы у туриста свою доску без особых дискуссий.
На следующий день я упаковал манатки и поздно вечером уехал в аэропорт; хозяин Мэлвис вызвал мне такси.
Так всё закончилось.
Когда улетал, океан ещё ревел в моей голове.
Истуканы действительно произвели на меня сильное впечатление.
Остров Рапа-Нуи действительно хранил неразгаданную и весьма тёмную тайну, исчезающую в глубине тысячелетий.
Пацаны с острова Рапа-Нуи показались мне красивыми, крепкими и борзыми, ничем не слабей пацанов из деревни Узуново, из 1978 года.
Остров Рапа-Нуи и его жителей действительно переполняла мана – особая, только им доступная сила жизни, их собственный электрический разъём, розетка, к которой все они подключались.
Крайнюю отъединённость их мира трудно вообразить.
Досталась ли мне хоть мизерная частица маны? Да, конечно. Толика, осевшая на коже за двадцать дней.
За такой малый срок нельзя понять ни место, где ты оказался, ни тем более людей, в этом месте живущих.
Три недели – нормально для туриста; для исследователя – несерьёзно.
Впрочем, в той ходке на край света я сам себя назначил исследователем; от меня никто не требовал ничего фундаментального. Только статью на двадцать тысяч знаков в модный цветной журнал.
Эту статью я написал тут же, в самолёте, по пути с Рапа-Нуи до Сантьяго, пока волны Пацифика ещё гудели во мне.
Потом сжевал авиационный обед, подремал, а когда очнулся – перечитал написанное и понял, что материал готов. Ни добавить, ни убавить.
Я не стал писать, что теперь океан для меня – понятная среда. Равнодушная, жестокая – но понятная.
Я не стал писать, что мана осталась на моей коже и в моих волосах, на языке, навсегда запомнившем горечь солёной воды.
Но я не удержался и написал, что убежать от себя можно, способ найден: для такого бегства следует забраться максимально далеко, на обратную сторону шарика.
Увы, способ этот – не универсальный, подходит не каждому. Слишком дорого стоит.
Привкус буржуазного, обывательского fun, сопровождавший меня в том путешествии, никуда не делся, только усилился.
Ходка на Рапа-Нуи обошлась мне и журналу «Объява» в семь тысяч долларов.
На эти деньги можно было учредить две персональных стипендии для студентов, допустим, исторического факультета МГУ.
На эти деньги можно было проложить сто метров асфальтовой дороги от деревни Следово, Богородского уезда Московской области, до моего собственного дома в дачном посёлке Фрязево, того же уезда, близ той же деревни.
На эти деньги можно было отремонтировать крышу больницы или богадельни; или купить компьютеры в школу, расположенную в Забайкальском крае, в Магадане, в городе Глазове.
Но вышло иначе: один-единственный столичный парень, модный писатель, засадил увесистые сотни тысяч рублей – всего лишь на путешествие: ради беглой журнальной статьи.
Хорошо это или плохо – я не знал, уже было поздно метаться; я уже летел обратно, внутри «Боинга», и жрал бутерброд с красной рыбой, и чувствовал себя прекрасно.
Моё пребывание оправдывали тысячи страниц собранной информации и сотни фотографий.
В первый и последний раз в жизни я, в том «Боинге», обратно возвращаясь, пожалел, что у меня не было хорошего объектива: снимки вышли любопытными, удачными, и могли бы иметь художественную ценность, если бы их сделали профессиональной оптикой.
При желании я мог бы сочинить об острове Пасхи и пять статей, и десять.
Я облазил все берега, я посмотрел в глаза каждому из двух сотен шершавых моаев. Я хорошо поработал, я вник в жизнь рапануйцев. В эти три недели я не потратил зря ни единого часа.
Я вёз с собой пакет обсидиана, дюжину акульих зубов разных размеров, точную копию боевого весла и три аудиокассеты с песнями местных музыкантов.
Я заночевал на сидушках в аэропорту Сантьяго, потом примерно десять часов парился в аэропорту Мадрида, но в итоге добрался домой без проблем.
Мана, благодать великого океана, впиталась в меня и сопровождала до порога.
За три недели, пока меня не было, в Москве ничего не изменилось.
Что такое три недели?
Никто, кроме жены, не заметил моего отъезда; никто, кроме неё же, не приветствовал моё возвращение.
Люди из журнала «Объява» остались очень довольны статьёй и незамедлительно её опубликовали, присовокупив отличные фотоиллюстрации; не мои.
Говорю, нужен был хороший объектив.
После публикации очерка я не получил никакой обратной связи; ни один любитель истории Тихого океана не написал мне письма или сообщения. Это могло быть выражено формулировкой «статья осталась незамеченной», а на деле не выражало ровным счётом ничего.
Мой материал прошёл по разряду качественного журнального травелога, и спустя месяц был навсегда забыт.
Не только меня московские журналы отправляли в дальние края. Каждое серьёзное цветное издание имело рубрику «Путешествия»; каждое засылало своих резидентов то на Галапагосы, то на Грумант, то в Антарктиду, то на плато Путорана, то на Мачу-Пикчу.
Путешествия – интересный и объёмный бизнес; конечно, не такой объёмный, как нефть или газ, но всё же достаточно респектабельный и мощный.
Я показал жене фотографии. Жена была под впечатлением.
– Молодец, – сказала она. – Ты съездил удачно. Всё это очень красиво. Надеюсь, ты понял что-то важное.
– Конечно, – ответил я. – Ещё как понял. В первую очередь – я понял, что наши предки не были вонючими дикарями. Они были круче нас. Они были сильнее, смелее, крепче. Они видели мир ярким и прекрасным.
– Вот именно, – сказала жена. – Они жили в прекрасном мире. Посмотри на этих истуканов. Они очень красивые. Страшные, конечно, – но красивые.
Она подняла боевое весло и взвесила в руке.
– Тоже красивое, – сказала она. – Люди подчинены красоте. Стремление к красоте – это инстинкт. Такой же, как утоление голода. Если человек делает что-то, если он изготавливает деревяшку или акулий зуб на шнурке, – он инстинктивно соблюдает законы гармонии. Люди острова Пасхи следовали за красотой. Как и все прочие.
– Чтобы это понять, я преодолел 19 тысяч километров.
– Чтобы это понять, некоторым не хватает целой жизни.
Про попытки катания на доске я жене не сказал. Вообще никому не сказал. Но спустя неделю после возвращения, молча, купил гидрокостюм – и через два месяца снова улетел, на этот раз за свои деньги и гораздо ближе, в Португалию: специально, чтоб научиться сёрфингу.
Но это уже совсем другая история.
Роман «Пацифик» я так и не написал.
Может, напишу ещё.
Слинго-папа
Она проходит мимо вас, но на вас не смотрит: сосредоточена на ребёнке.
Дело происходит обычно летом. На ней макси-юбка и какая-нибудь кофта, на голове часто косынка. Лицо точёное, неглупое. Или бледное – или, наоборот, яблочный румянец. Глаза – проницательные. Обувь без каблуков: сандалии, плетёные кожаные ремешки. А младенец – привязан к груди, замотан в кусок цветастой ткани, хитрые узлы вокруг и крест-накрест. Обнимает руками и ногами, уткнулся в мамку. Повернув голову набок, смотрит на вас: спокойный, благополучный; чтоб я так жил.
Каждый хоть раз видел такую девушку.
Я шёл с беременной женой – и увидел, показал глазами.
– Это называется «слинг», – сообщила жена.
– Матерь Божья, – сказал я. – У этого, оказывается, даже есть название. Я думал, надо просто взять старую простыню или скатерть, и оторвать половину.
Жена рассмеялась с глубоким презрением к моему невежеству.
– Не трожь святое, – ответила она. – Если я нормально рожу, я тоже буду носить ребёнка в слинге. Тогда ты всё узнаешь.
Дочь родилась в начале октября.
Спустя несколько часов жена прислала мне из роддома первую фотографию. Младенец выглядел как магистр Йода. Из верхней половины мятого, сморщенного личика смотрели бесконечно умные глаза без зрачков.
Спустя несколько дней Йода исчез, дочь превратилась в тугого розового пупса; пупс глядел сквозь меня и осторожно водил перед собой руками, пытаясь потрогать кого-то. Мы называли его «существо».
Оно, наверное, воспринимало родителей как некие облака; кроме большого и тёплого мамы-облака и меньшего по размеру, резко пахнущего папы-облака вокруг него вращались, наблюдая и посылая сигналы, многие другие облака. Младенцы видят духов. Едва пришедшие с той стороны, они сохраняют прочную связь с тонким миром. Они наполовину ещё там, в нигде, за началом, за нулевой отметкой.
По мере продвижения вперёд – два месяца, три месяца – существо научилось ориентироваться, активно сигнализировать, выражать личное мнение.
Однажды я услышал возмущённое пыхтение – и, зайдя в детскую, увидел: жена привязывает ребёнка к себе. Огромные – метр на два – разноцветные куски ткани были разложены повсюду. Обмотанная дочь выглядела озадаченной.
– Ей пока не очень нравится, – сообщила жена.
– Есть же специальные рюкзаки, – сказал я. – Сунул, застегнул замок и пошёл.
Не отрываясь от своего занятия, жена произнесла:
– Никогда не говори слинго-маме про рюкзак. Я женщина, я хочу наряжаться. Выглядеть. Что такое рюкзак? Зачем все эти лямки и ужасные железные крючки? Как я могу носить эти лямки и крючки? Я же не парашютистка!
И она наконец затянула нужные узлы, образовав с дочерью единое целое. Дочь притихла.
– А самое главное, – сказала жена, – рюкзак плохо распределяет нагрузку. А слинг – идеально. В слинге ребёнок словно парит. В точности как в утробе. Потрогай, проверь.
– Ещё чего, – сказал я. – Обойдётесь как-нибудь без меня.
– Не обойдёмся, – ответила жена. – Самые серьёзные слинго-мамы – это те, кто имеет рядом слинго-папу.
– Отпадает, – сказал я. – У меня нет титек. Ребёнок должен тыкаться носом в мягкое и тёплое. А у меня – шкура и арматура. И седые волосы. И запах табака. К тому же я никогда не разберусь в этих узлах. На меня не рассчитывай. Даже не думай.
Ребёнка растили по системе «всё время на руках».
Жена подняла горы информации и регулярно зачитывала мне цитаты из книги о некоем полудиком племени, живущем в дебрях латиноамериканских джунглей: эти ребята приучали младенцев висеть на матерях и отцах. Если верить авторам книги, дети вырастали спокойными и крепкими. Хотя, в общем, если б я родился и вырос в джунглях – тоже был бы спокойным и крепким. Тягал бы с веток папайю, пил из ручья и вместо железобетонной коробки ночевал под навесом из пальмовых листьев, в обнимку с животными, и они лизали бы шершавыми языками мои пятки; клянусь богом, я становлюсь крепче и спокойнее от одной мысли об этом.