У Саши в руках была тросточка, но она ему была явно коротка, так что он ею играл, как стеком. Красивая старинная тросточка из темно-красного дерева, с бронзовым конусом на конце и сливочного цвета собачьей головой на рукоятке.
– Ого, – сказал Витя. – Старинная?
– А то!.. Памятник барско-дворянского быта прошлого столетия.
– Наследство?
– Откуда! – опять засмеялся Саша. – Мы не фон-бароны. Мы бедные трудовые немцы-колонисты… В антикварном купил.
– Дорого, небось?
– Не дороже твоей шикарной камеры! – вдруг зло сказал Саша.
– Щелкни нас! – сказала Аля и встала рядом с Сашей. Он положил руку ей на плечо.
Витя не хотел его фотографировать, но Аля сказала: «Щелкни нас!» – в этом была особая лихость и наглость – то, что она… Тем более что он уже понял, уверен был, что этот Саша не случайно здесь очутился.
– Улыбаемся! – сказал Витя.
Потом, конечно, Аля попросила Сашу щелкнуть их с Витей. А потом какую-то проходящую девицу – щелкнуть их втроем. Девица оказалась американкой.
– Oh, please, just press the button! – сказала Аля. – Oh, many, many thanks!
Фото, где он обнимал Алю, не получилось, – вспомнил Виктор Петрович.
Возможно, Саша Гнайфер нарочно дернул камеру. Ну, неважно. Да и не надо. Но два вполне качественных снимка – были.
8.
– Главное – не пороть горячку, – повторил в уме Виктор Петрович. – А также не подходить к мобильнику и к простому телефону. По вечерам не зажигать свет в комнатах. Не забыть опустить жалюзи в спальне, потому что мало ли что – зажечь ночник, попить воды, сходить в сортир. Хотя вряд ли она будет сидеть во дворе всю ночь и глядеть на мои окна – да и сумеет ли она вычислить, которые окна тут мои… Конечно, можно устроить смешнее. Нанять на недельку охрану, а самому уехать на дачу. Нет, слишком жестоко. Девочка не заслужила такого. Ага! А тырить чужие ключи от квартиры? И от сейфа? Нет, все равно. Охрана, потом милиция – это чересчур. Все-таки дочь любимой женщины. Когда-то любимой. Но все равно! И вообще…
Виктор Петрович чуть было не подумал: «родная кровь», но вовремя осекся.
У него ни в чем не было твердой уверенности.
Ни в том, что Аля родила дочку именно от этого человека, от Саши Гнайфера.
Ни в том, что Ниночка Гнайфер родила Сашу именно от его дедушки, от академика Измаила Васильевича Максимова. Хотя Ниночка, по семейной легенде, ездила к дедушке предъявлять ребенка.
«Хотя дедушка, конечно, ничего не забыл, и даже оставил побочному сыну некоторое наследство, но об этом потом, потом, потом…» – думал Виктор Петрович, расхаживая по квартире.
Хотелось найти следы этой Лены.
Осматривал дом. Казалось, что на полировке книжного шкафа остались отпечатки ее пальцев.
Нашел простыню, на которой она спала – под пледом в гостиной, – даже странно, что не заметил. Значит, она залезала в шкаф. Полотенца были нетронуты. Но гель для душа стоял на уголке ванны – она не поставила его на место, на полочку. Он представил себе, как она утром приняла душ и голая ходила по квартире, чтобы обсохнуть.
Засмеялся сам над собой.
Взял с дивана подушку, понюхал ее еще раз – черт, какие у нее славные духи! – и пошел в кабинет, чтоб положить ее на место.
Он два дня валялся на диване, читал, перебирал старые бумаги, слушая, как заливается телефон – оба телефона: домашний и мобильный.
На третий вечер он услышал ключ в замке.
Он лежал на диване в кабинете без света. Она вошла, зажгла свет в прихожей – он увидел отблеск. Зачем-то шепотом сказала: «Эй!» Открыла дверь. У нее в руках была сумка. Увидела, как он лежит, свесив руку – прямо как Юлий Цезарь у Светония: «dependente brachio». Заорала: «Ой!» Окаменела. Вздрогнула. Шагнула назад.
– Я живой, – сказал Виктор Петрович. – Зажгите свет.
9.
– Зажгите свет, – сказал Виктор Петрович. – Я живой.
– Ну да, – сказала она. – Извините.
– Пожалуйста. Вы закрыли дверь, кстати? Или просто захлопнули?..
– Просто захлопнула.
– Хорошо. Вернее, ничего хорошего. Вы взяли ключи от чужой квартиры без спроса, это само по себе как-то фу! – он поморщился.
Лена ойкнула еще раз.
– Ну хватит визжать, – сказал он, не вставая с дивана, а, наоборот, устраиваясь поудобнее, скрестив руки под затылком и положа ногу на ногу. «Так лежал на диване папа, – вдруг вспомнил он. – А дедушка, наоборот, не любил валяться среди дня».
– Я не визжала, – возразила Лена с неожиданным и странным упрямством. – Так, слегка вскрикнула. А вы как думали? Вхожу в комнату, а тут лежите вы, прямо как Юлий Цезарь…
– Что? – Виктор Петрович вскочил и сел, спустив ноги на пол. – Как кто?
Ведь он полминуты назад сам о себе вот так подумал: лежу, как убитый Цезарь в биографии Светония: dependente brachio… Он немного испугался.
– Как убитый Юлий Цезарь, – объяснила Лена. – На носилках, со свисающей рукой. Я у вас тут в книге прочитала, вот.
Она подошла к шкафу, открыла дверцу, достала серо-зеленый том Светония, нашла нужное место – бумажкой заложила, фантиком от жвачки, он увидел – и, нахмурив брови, низким голосом продекламировала: «Все разбежались; бездыханный, он остался лежать, пока трое рабов, взвалив его на носилки, со свисающей рукою, не отнесли его домой». Поставила книгу на место.
– Всё прочитала? – спросил Виктор Петрович. – Извините, прочитали…
– Ничего, – сказала Лена. – Можно на «ты». Если бы вы очень постарались, сделали бы ребеночка в шестнадцать лет, и он тоже, в свою очередь, – у вас была бы такая внучка… Ладно, это я так, прикалываюсь. Нет, не всё прочитала. Начала первую главу, а потом заглянула в конец. А вы, наверное, читали в подлиннике? Вы знаете латынь? Я тут у вас нашла книжки на латыни.
– Знаю.
– Научите меня!
– Зачем?
– Так. Хочется. Иногда. Очень.
– Почему? – удивился Виктор Петрович.
Лена отвернулась, подошла к окну и вдруг заговорила громко и отчаянно:
– Я гляжу в окно. Люди ходят. Они все теплые и мягкие. А потом они все… Они станут холодные и твердые, их положат в длинные коробочки. Деревянные или из прессованного картона. А потом сожгут или закопают. И поэтому я не знаю, что мне делать. Вот что с этим делать? Иногда мне хочется наслаждаться. Иногда мне хочется трахаться (она обернулась и повторила это слово еще раз, но совсем уже в неприличном виде). Мне хочется трахаться до изнеможения, до обморока, исходить наслаждением, дрожать и помирать. Чтобы забыть, что будет потом. Потому что потом я умру по-настоящему. Поэтому я тогда начала вас соблазнять.
А еще мне хочется прочесть десять тысяч книг. Или даже больше. Читать с карандашом. Ставить закладки. Делать пометки и выписки.
Хочу написать десять книг. Сделать научное открытие!
Хочу стать святой. Монашкой. Делать добро. Раздавать добро горстями! Ногтями располосовать себе ляжки и жопу и кормить голодных людей своим мясом.
Хочу пойти на войну. Лететь на самолете на бреющем полете и стрелять по врагам. Чтоб они корежились, и падали, и горели! А я бы кричала: «Ура! Огонь!»
Я не знаю, как жить, если меня потом все равно сожгут в печке. Или закопают в землю, чтобы я сгнила.
Ну, что вы молчите?
Научите меня читать умные книги. Сядьте со мной рядом, водите моим пальцем по строчкам. Я хочу быть умной. Я хочу все понимать. И трахаться я тоже хочу. Со всеми на свете. И с вами в том числе. Не потому, что я вас люблю, а потому, что вы рядом, вы вот здесь, что же зря пропадать? Стяните с меня трусы. Полижите мне. Дайте мне кончить. Дайте мне пососать. Я проглочу ваших детишек, они будут моими тоже.
Я буду диктовать книгу, в которой будет вся правда про жизнь. Чтоб ее все читали. А вы печатайте за мной, как машинистка. Я сяду на диван, а вы передо мной сядете на пол. Ноутбук поставите мне на голый живот. У меня гладкий красивый живот, вот увидите. И все вообще красивое. Я буду диктовать, вы будете печатать, а я босыми ногами – пальцами – буду вас щекотать. А вы время от времени – когда я буду замолкать, придумывая фразу, – будете совать мне палец, и тыркать туда-сюда, и вертеть, и теребить. А потом я снова буду диктовать…
Это будет великая книга. Книга книг. Ее сразу переведут на сто языков. Мне сразу дадут Нобелевскую премию. Я возьму вас с собой в Стокгольм. Вас, маму и папу. Будет весело. Обещаю. Мама помирится с папой и с вами. У вас будет групповик, тройничок эм-же-эм. А я буду снимать вас на айфон и постить в инстаграм. Меня арестуют за порнографию. И вас тоже – вас, маму и папу. Всех нас. Я дам взятку – миллион. Нобелевская премия – это ведь миллион, да? Но полиция нас еще сильнее арестует – у них в Швеции взятки давать нельзя. Это преступление почище порнухи. Нас посадят. Мы убежим. Побежим по льду из Стокгольма в Питер. И утонем в ледяной воде.
То есть все равно умрем.
Правда, нас не похоронят, и это уже хорошо…
Мы будем плавать в слабосоленой балтийской водичке. Потом нас съедят рыбки. Вот примерно так.
Она замолчала и встала посреди комнаты.
«Совсем безумная. Как Аля. Еще сильнее», – подумал Виктор Петрович даже с некоторым удовольствием.
– Что вы молчите? – спросила она.
– Я просто не хотел вас перебивать, – вежливо сказал он. – Вы все сказали, Лена?
– Не знаю, – она так и продолжала стоять посреди комнаты. – Наверное, пока да. Пока всё. Вы меня научите читать умные книги?
– Погодите, – сказал Виктор Петрович. – Вы мне так и не ответили на мой вопрос.
– Какой вопрос?
– Что у вас в сумке.
– В какой? – спросила Лена.
– У вас что, их много?
Лена вышла в коридор и тут же вернулась, волоча за собой чемодан на колесиках, с выдвижной ручкой. Сверху к нему ремнем была привязана большая дорожная сумка.
– Меня мама выгнала из дому, – сказала она. – Где можно разложить вещи?
10.
– Где можно разложить вещи? – Лена отстегнула ремень и поставила сумку на пол. И чемодан тоже перевела из положения стоя в положение лежа. Нагнулась, с громким вжиком расстегнула на чемодане молнию. Раскрыла его, вытащила целую стопку футболок, выложила на ковер.
– Прямо вот так взяла и выгнала из дому? – изумился Виктор Петрович.
– А то. Вы же ее знаете. Вы же сами говорили, что она вас мучила. И меня тоже. Ей все время всё не так. Ужасно, – Лена села на пол и погладила сумку. – Все время недовольна. Все время в плохом настроении. С утра пораньше. Ей наплевать, что воскресенье, например. Или даже что праздник! Или что я дико устала! То белье не постирано, то кровать не застелена, то посуда из машинки не вытащена, то йогурт засох у компа. На себя бы посмотрела…
Лена хлюпнула носом.
Виктор Петрович улыбнулся:
– Да. Ваша мама… или все-таки «твоя»?
– На «ты», на «ты», пожалуйста!
– Твоя мама любила гасить окурки в яблочные огрызки. Она курила и ела яблоко. А пеплом посыпала яблочный откус. Давала мне попробовать. Был какой-то особенный вкус. Мне нравилось, что она такая…
– Раздолбайка? – спросила Лена.
– Такая легкая. Такая… выше мелкого быта.
– Я тоже легкая! Я тоже выше мелкого быта! – закричала Лена. – А она ко мне прикапывается. И все время врет. Я ей показала эту фотку, где вы втроем, – Лена вскочила, из маленькой сумки достала альбом, раскрыла. – Я говорю: это мой отец? Она говорит: отвяжись. Я говорю: где он? Она говорит: сдох, наверное. Я говорю: врешь! Она говорит: а хоть бы и вру… Ну вы хоть скажите!
– Твой папа был очень странный человек, – осторожно сказал Виктор Петрович. – Его отец, то есть мой дедушка, устроил ему квартиру. Двухкомнатную, рядом с метро «Кузьминки». А он ее в девяностые продал и купил подержанный «мерседес». Какой дурак! Но тогда были такие дураки. Меняли квартиры на подержанные иномарки. Вот. Потом, говорят, связался с бандитами. А потом на машине кого-то сбил. Сел в тюрьму. И там, кажется, умер.
– А вы откуда знаете?
– Мне твоя мама сказала. Вот тогда вечером.
– Просто глупый, – вздохнула Лена. – А может, он жив и еще найдется. Мне все равно его жалко. Потому что он красивый и несчастный.
– Лена, – сказал Виктор Петрович, – а ты вообще его знала? Видела хоть раз?
– Нет.
– Ты знала, кто он, откуда, как его зовут?
– Нет.
– Почему ты решила, что это он?
– Догадалась. Потому что я видела у нее эти фотографии. В смысле, фотографии вот этого человека. То есть даже парня. Потому что молодого.
– У нее они что, на столике стояли, в рамочках? – Виктор Петрович сделал пальцами в воздухе три квадрата в рядок.
– Нет. Я у нее в шкафу нашла. Глубоко! – засмеялась она.
«Нехорошо! Нехорошо копаться в чужом шкафу, хотя бы и в мамином», – подумал Виктор Петрович, но вслух сказал:
– Ну хорошо. А почему ты про меня решила, что я имею какое-то отношение?
– Мама сама сказала.
– Сама? Что она сказала?
– Ой, ну все очень просто. Когда мама вас ждала, ну, когда вы к ней потом приехали, а она меня выперла, помните? Она сказала: «Пойди на ночь к подруге, ко мне придет человек, которого я любила всю жизнь и до сих пор люблю…»
– Вот прямо так и сказала? – Виктор Петрович чуть не задохнулся.
– Не берите в голову, – отрезала Лена. – Она врала, конечно же. Но я сначала тоже, прямо как вы сейчас, ах-ах-ах… Мамочка, это мой папа? Я же всю жизнь бесилась, что я мало что без папы, мало что каждые полгода в коридоре новые мужские тапочки. Я, главное, не знаю, кто мой папа. Я всегда ждала, что он появится. Потом перестала. А в этот раз вдруг снова. Как-то пробило! Мамочка, это мой папа? Нет, говорит. Но это человек, который знал твоего папу. Поэтому я вас на самом деле подстерегала у подъезда. Поэтому я с вами легко поехала, поэтому я с вами целовалась. Включите логику!
– И поэтому потом ты залезла ко мне в сейф, – Виктор Петрович постарался изобразить лицом и голосом брезгливое негодование. – А зачем ты взяла ключи с собой?
– Чтоб вернуть альбомчик, когда вас дома не будет.
– Ага. Ну, давай их сюда.
– Они там, в двери торчат, – Лена упрыгала в коридор и тут же вернулась. – Вот, пожалуйста.
Виктор Петрович сел на корточки, открыл дверцу шкафа, отпер сейф, положил туда альбом, запер снова.
– Ну что, мир? – она приблизилась к нему, заглянула в лицо.
Виктор Петрович отвернулся и молчал.
– Ага! Ведь я украла у вас ключи, да? То есть я ко всему прочему еще и воровка? Ну, тогда убейте меня! – сказала Лена и довольно-таки глумливо расстегнула две пуговицы на кофточке. – Найф есть? Или ган?
– А?
– Бе! Я уже украла ваши ключи. Я в ваш сейф уже залезла. Это уже случилось, – говорила она, сильно напирая на слово «уже». – Уже нельзя сделать так, чтобы этого не было, потому что это было, понятно? То есть вам нужно с этим жить. А меня – простить. Или убить, если вам так будет легче.
– Я подумаю.
– А пока вы не решили – давайте снова целоваться. Можете вообще сделать мне предложение, между прочим. Я же вам не дочка!
– Ты мне двоюродная сестра. Твой папа – сын моего дедушки. То есть брат моего папы. То есть мой дядя. А дочка дяди – это двоюродная сестра.
– А у католиков очень даже можно! – сказала она. – Давайте перейдем в католики? Тут почти рядом, на Малой Грузинской. Я пошутила. Вы любите маму, мама любит вас, и я тоже. Падчерица-кузина, прикол… Ну всё, мир! Где можно разложить вещи? Что вы на меня так смотрите? Прямо как мама, когда она недовольна. Вам не нравится, что я здесь? Вы меня не любите? Презираете, не принимаете какая я есть? Хотите меня выгнать, да? По глазам вижу, что да. Ну, давайте. Выгоняйте.
– С удовольствием бы выгнал, – сказал Виктор Петрович. – Но я не умею. Мне пятьдесят два года, а я еще ни разу никого не выгонял из дому. Научите.
– Это просто. В мамином стиле. А ну-ка вон из моего дома. И всё.
– А по морде? Или пинка под зад?
– Не обязательно. Просто скажите громко.
– Ладно, – сказал он. – А ну-ка вон из моего дома!
– Это вы мне? – засмеялась она.
– Это я тебе, тебе!
Лена опустила голову, застегнула эти чертовы две пуговицы, повернулась и вышла в коридор. Хлопнула дверь. Виктор Петрович взглянул на ее багаж и решил, что она сама вернется – не через час, так через день, через неделю. Поэтому он взял ее большую дорожную сумку, чтобы отнести в кладовую, – но вдруг сумка заходила ходуном в его руке, и оттуда раздалось мяуканье.
Виктор Петрович выскочил на балкон.
Лена гордо и неторопливо шла по двору к арке.
– Лена! – заорал он. – Леночка!!!
Она обернулась не сразу. Глазами поискала, кто ее зовет. Виктор Петрович стал махать руками – мол, возвращайтесь!
– Что? – крикнула Лена, подойдя поближе. – Не слышу?
– Идите сюда! Скорее!
Лена нарочно сильно – чтобы он заметил – пожала плечами и пошла к подъезду. Через несколько секунд зазвенел домофон.
Сумка тем временем запрыгала по полу. Разъехалась молния и показалась кошачья морда. В ту самую секунду, когда Лена входила в квартиру, кошка выдралась из сумки и выскочила на лестницу.
– Это твоя кошка? – спросил Виктор Петрович.
– Все кошки мира – мои, – торжественно ответила Лена. – Включая маму. Известная кошка.
– Наверное, ее надо поймать?
– Прибежит, – сказала Лена. – Вы только дверь не закрывайте.
11.
В половине второго ночи Виктору Петровичу надоело стеречь Лену и открытую дверь. Он прилег на кушетку в своем кабинете.
Заснул в ту же секунду, как только закрыл глаза.
Ему приснилось, как Ниночка Гнайфер вдруг приехала к ним на дачу.
Мама рассказывала эту историю так подробно, в таких деталях, что Виктору Петровичу уже казалось, будто он сам все прекрасно помнит.
Помнит этот июльский день на даче, такой классический дачный день, как будто в кино какого-нибудь лиричнейшего советского режиссера, Сергея Соловьева или Александра Александрова, – так всегда бывает, когда вспоминаешь родительский рассказ, тем более что дело было, как говорила мама, году этак в шестьдесят шестом – она точно помнила даже день…
Семнадцатого июля, воскресенье.
Поздний завтрак.
Папа и дедушка, мама, няня и он, Витя.
Вся семья за столом. Он даже помнил, как они сидели. Длинный, очень широкий стол. Когда-то за него садились – и дедушка начинал перечислять больших людей, которые жили по соседству. Академики Каплин и Бедросов. Отставной адмирал, ныне директор Океанского института Гуго Августович Вебер, герой тропических экспедиций и детских книжек про акул и осьминогов – кстати, ему акула откусила левую ногу почти по колено, но он ходил на английском протезе – с английским, кстати, ботинком, а летом – с английской сандалией на пластмассовых пальцах – о, как маленький Витя испугался этой ненастоящей ноги Гуго Августовича, торчавшей из просторных летних полотняных штанов – скакал на протезе и менял любовниц, как рассказывал дедушка, – но Витя его видел только одно лето… Хотя ногу запомнил на всю жизнь. А вот Каплина и Бедросова, а также Ремчука и Васновского, министра Мальцева и маршала Кратова не видел вовсе, только по рассказам дедушки помнил все эти фамилии, но знал, кто был кем, и даже мог рассказывать анекдоты про этих людей…
Но тогда за столом сидели всего пятеро, включая няню Полю.
Дедушка и папа сидели по концам стола, мама – ближе к папе, а он с няней – наискосок от мамы, чуть ближе к дедушке. Няня сидела между ним и дедушкой: наверное, чтобы ухаживать за ними обоими, хотя дедушке было всего шестьдесят пять лет. Но у него уже немножко дрожал подбородок.
Дедушка сидел спиной к стеклянной двери, ведущей во двор, но зато лицом к двери в гостиную. Папа – наоборот.
Да. Июль, прохладное утро.
Веранда, кисейные занавески, чуть желтеющие листья берез, гравийная дорожка, обложенная по бокам косо поставленными кирпичами, – о боже! Кино. Что поделаешь, так уж устроена наша воспоминалка.
Вдали – да, именно вдали, ибо до забора было далеко – хлопнула дверца машины. Забор был невысокий и редкий. Видно было, что это такси – машина «Волга» с шашечками. Кто-то, выйдя из машины, открыл калитку – калитки тогда не запирались. Залаял Джерик, немецкая овчарка, старый желто-коричневый пес, – и лениво помчался к забору.
– Фу! – закричала мама. – Джерик, фу! Кто там? Стойте! Здесь злая собака!
Витя слез со стула и вышел на крыльцо. К веранде шагала женщина. Она была в красивом летнем платье и сама красивая. На руках она держала довольно большого мальчика. То есть маленького, но не грудного младенца. Лет двух или даже трех. Все было очень быстро. Джерик, громко гавкая и припадая на передние лапы, подскочил к ней. Она не испугалась, а закричала на него, то есть не закричала, а издала переливчатый и низкий звук, как будто зарычала в ответ, и Джерик остановился, попятился, завилял хвостом и лег, и пополз в сторону, спрятался за домом.
Женщина дошла до веранды. Она запыхалась, неся ребенка на руках.
– Добрый день, – сказала мама. – А вы к кому?
– Малик, – с порога сказала женщина. – Малик, посмотри на своего сына.
Малик – это был дедушка. Сокращенно от Измаила. Витя сразу не догадался, ему потом мама объяснила, потому что дома дедушку сокращенно звали Ися.
Дедушка не шелохнулся. Он же сидел спиной к двери.
– Измаил Васильевич! – повторила она. – Ну, обернись.
Не дождавшись ответа, она обошла стол и показала дедушке ребенка. Мальчик был худой, но хорошенький. Дедушка отвернулся. Она попыталась посадить его дедушке на колени. Дедушка схватился за сердце и упал со стула. Все закричали. Женщина закричала: «Тьфу!», спустила ребенка на пол, взяла из вазы на столе горсть клубники, схватила ребенка за руку и потащила прочь.
Заскрипела и стукнула калитка. Хлопнула дверца машины-такси.
Бжж! – и машина уехала.
– Тьфу! – сказал дедушка, ловко поднимаясь с пола. – Жопу ушиб, пардоннэ муа.
Папа промолчал, а потом вздохнул:
– А все-таки родного сына можно было на ручки взять. Мой братик, да?
– Перестань, – сказал дедушка. – Нинка все врет. Всё и всегда. Если бы она не врала, я бы на ней женился. Полечка, поменяйте мне чай, – сказал он няне. – Остыло.
– Измаил Васильевич все правильно сделал, – сказала мама. – Если бы он взял ребенка на руки, это было бы признание. В Риме был такой обряд – sublatio. Когда отец при всех берет ребенка на руки.
– Повезло тебе, Петя, с женой, – сказал дедушка папе. – А мне – с невесткой. Анечка такая умная и добрая. Всё, забыли!
Джерика потом полчаса искали, нашли за сараем, он спрятался под досками и долго не хотел вылезать. Выманивали сахаром.
Виктор Петрович – то есть мальчик Витя – сам стоял у кучи досок, с кусочком сахара в руке, и посвистывал, и звал Джерика, а потом долго гладил его по бархатной рыже-черной голове и думал: «Если все это называется “семья”, то, пожалуйста, без меня».
Он проснулся и вспомнил, что этот худенький ребенок на руках у странной женщины – его, представьте себе, дядя. Даже смешно. Саша Гнайфер стал полным ничтожеством и уже умер. Туда и дорога, извините. Но его любила Аля и родила от него дочь. И теперь эта дочь где-то рядом.
– Вот именно, – вслух, но очень тихо сказал Виктор Петрович. – Если все это называется «семья», то, пожалуйста, без меня.
Он встал с кушетки. Дверь в гостиную была открыта. На диване лежала Лена. Услышав его шаги, она тут же повернулась к нему. В ее глазах отражался фонарь, который светил в окно. Виктор Петрович шагнул к ней, но она приподнялась на локте, приложила палец к губам, а потом показала пальцем влево. Виктор Петрович вопросительно поднял плечи, но она повторила свой жест.
Он кивнул, вышел, прошел по коридору и открыл дверь спальни.
Аля спала, одну руку закинув за спину, а другой рукой обняв пустую подушку. Она негромко, но отчетливо посапывала.
«Интересно, кто ей сейчас снится?» – ревниво подумал он.
Но потом махнул рукой, сел в кресло и стал снимать носки.
Парные строфы
перевод с крито-микенского
Если вы заболели, обнищали, друзья вас предали, удача отвернулась от вас – надо сохранять надежду, что все исправится и вернется.
Если вы заболели, обнищали, друзья вас предали, удача отвернулась от вас – не надо тешить себя надеждой, что все исправится и вернется.
Если вас посетили успех и богатство – надо жить так, как будто все это временно, зная, что успех и богатство улетают быстро и бесследно, и быть расчетливым в тратах.
Если вас посетили успех и богатство – надо жить так, как будто все это навсегда, не думая о будущем, щедро тратя то, что сегодня можно истратить.
Если вас позовут служить уборщиком трупов в цирке, где рабы убивают друг друга на потеху толпе, – соглашайтесь, ибо это дело, угодное богам.
Если вас позовут служить уборщиком трупов в цирке, где рабы убивают друг друга на потеху толпе, – отказывайтесь, ибо это дело, угодное людям.
Уважайте мнение людей, ибо от них многое зависит в вашей жизни.
Презирайте мнение людей, ибо от них ничего не зависит в вашей жизни.
Глядя на солнце, не жмурьте глаза, чтобы увидеть, что там делают боги.
Глядя на солнце, жмурьте глаза, ибо боги могут ослепить любопытного.
Рассматривая старинную роспись на стене дворца, помните: все эти люди, которые изображены там, которые пьют, смеются, играют и любят друг друга, – они уже умерли и истлели. О, боги, какое горе, какая печаль!
Рассматривая старинную роспись на стене дворца, помните: все эти люди, которые изображены там, которые пьют, смеются, играют и любят друг друга, – они прожили свою жизнь в радости. О, боги, какое счастье!
Все, что потеряно, – будет найдено вновь.
Все, что найдено, – вновь будет потеряно.
Всё есть вода, в которой тонет покой и тревога, радость и печаль.
У этой строфы нет пары, поэтому она последняя в таблице.