Каждую полную женщину он театрально провожал возгласом «какой кентавр пошел!» и на банкетах после третьей рюмки горделиво утверждал, что «во всех случаях меня интересует только толстый зад».
Безработная выпускница Карпенко побегала и нанялась на окраинную оптовку продавцом овощей, пока что на два дня в неделю и за небольшие деньги.
Положение ее было тяжелым (четвертый месяц беременности).
В ближайшем от рынка микрорайоне она сняла койку на кухне в семье потомственных алкоголиков, малорослого молчаливого Сокола (он если и говорил, то выражал свои мысли только с помощью долгих матерных фраз, не имеющих никакого смысла) и его огромной жены, тоже не знающей другого языка.
Супруги летом ходили дружной парой в шортах, полученных от благотворительных организаций типа «врачи без границ», питались бесплатными обедами и искали бутылки в известных местах, как опытные грибники, под лавочками и по контейнерам.
Соколиха даже подобрала себе у иностранцев какой-то импортный сиреневый капор с кружевами, точно под цвет лица, и носила его.
Зимой Сокол с женой работали слепцами и свято хранили две палочки, черные очки и зачем-то собачий ошейник с ремешком под кроватью Карпа, все сложили за ее чемодан. Чтобы гости не покрали.
Хорошо что Соколиха никогда ничего не варила и в кухню заглядывала только по ошибке, когда бегала в преддверии белой горячки.
Зато ночи напролет в их комнате шла гульба. Собирался высший двор, элитное общество окрестных людей, а также их близлежащих подруг, начинающих и пожилых красавиц.
Абы кого, отщепенцев, не пускали.
В результате особенно жутких событий, если во дворах по соседству случались грабежи и убийства, в квартиру под утро приезжали невыспавшиеся менты. А куда еще.
Карпику ежедневно приходилось мыть ванну и неоднократно туалет.
Карпенко поменяла разбитое стекло в кухонной двери на толстую фанерку, вставила замок и, вспомнив классику, приключения Одиссея (она была все-таки образованным человеком), Карпик стала на ночь затыкать уши теплым воском.
Сколупнула под свечкой в храме по соседству. Помолилась и извинилась.
После первых же денег пошла и поставила свечку потолще.
Григорий нашел Карпенко сразу, как только она, устроившись на рынке, приехала в театр с дарами – привезла в общежитие фруктов и оставила свой адрес подружке с курса. На всякий случай.
Знала, однако, что делала.
Григорий приехал не просто так, оказывается.
Он давно собирался искать Карпа.
У него была почти написана музыка неизвестно к чему.
По этому поводу он остался ночевать и целовал Карпику ручки и ножки, так соскучился.
Карп ни слова не пикнула о беременности.
Из еды у нее была только сырая морковь и вареная картошка с луком, продавцам разрешалось брать немного товара после работы.
Григорий не мог спать, боялся криков за стеной и грохота в дверь и убрался с первым поездом метро.
Карпик подумала, что навсегда.
Однако через три дня Гриша днем приехал с синтезатором.
Пока он играл Карпику, под дверью кухни собрался и заплясал весь помоечный народ, разнообразно дергаясь, как маппет-шоу, и выкрикивая «ходи, чавелла!».
Им музыка явно понравилась.
А что нравится простому народу, то и будет иметь успех в нашей стране.
Карпик тут же стала сочинять пьесу, вытащив из-под кровати Гришину пишущую машинку, свою святыню.
Григорий направил Карпа в верное русло, сказав, что сейчас играют только переводы с итальянского и надо писать сразу перевод.
Сюжет нашелся легко, конкурс красоты для телевидения в маленьком городке Саль Монелла.
Все итальянские и испанские драматурги плюс Шекспир витали над Карпом ночами, когда она сидела за машинкой.
Она ведь многие пьесы знала наизусть.
Гриша предложил назвать автора Алидада Нектолаи, перевод У. Карпуй.
Карпик сочинила сюжет, в котором действовали богатый адвокат, покровитель красавиц, его тощая жена в бриллиантах, ее подруга, которая одновременно была любовницей ее мужа и женой мэра, затем шел мэр – друг мафии, далее мафиози Лорка, Кафка и Петрарка (трио), и потом все в том же духе.
Главная героиня – малоизвестная певица и красотка – звалась Галлина Бьянка, как куриный суп в пакетике, эта Галлина выступала со своей группой и ее руководителем Тото Тоэто.
Гриша правильно сказал, что роли Галлины Карпику не видать, так что надо создать запасной вариант – менеджера с телевидения.
Карпик назвала ее Джульетта Мамазина и наваляла для себя самой роль, почти целиком списанную с утренних монологов своей хозяйки, Соколихи, смягчив их до нормативной лексики: «Кто блин? Я блин?» (начало разговора Джульетты по телефону).
Чтобы не ослабеть окончательно, Карпенко почти перешла на сыроедение, за квартиру платить перестала (Соколиха отнеслась к этому спокойно, она и так уже выбрала квартплату на два месяца вперед), был уже август.
Одно яйцо в день и пачка творога, а также сырая морковь, капуста и молодая свекла, такова была диета.
Как недовешивать, ее живо научила напарница, аспирантка из Харькова: надо было отрегулировать весы.
Поэтому килограмм-другой Карп с базара уносила в дом.
Гриша не зарабатывал ничего. Его семья жила на даче. Они оба отощали.
Соколиха как-то приволокла с помойки богатого супермаркета коробку сухого молока. При том женщина была вся побита («покоцали», по ее выражению), война происходила, по-видимому, прямо около помойного контейнера, но Соколиха держалась молодцом.
Сами хозяева квартиры молоком не интересовались ни при каком раскладе, но надеялись толкнуть эту редкость через оптовый рынок и послали с Карпом парочку пачек на пробу.
Карп вернулась с сообщением, что просроченные товары не берут.
Тогда алкогольная семья потеряла к этой коробке всякий интерес, только гости иногда пытались закусывать молочным порошком, сыпали горстями прямо в пасть, но им не понравилось: после такой закуси чесалось в груди и на животе, и подошвы долго потом прилипали к полу, а локти к клеенке.
Зато у Карпа и Гриши появилась возможность есть геркулес на молоке.
Как только пьеса была перепечатана, песни записаны в исполнении Карпа и Гриши и все это зарегистрировано в смысле авторских прав (композитор знал, как воруют музыку) – Григорий поехал к Оське.
Оська вяло взял текст, ничего не обещал, но уже через три дня, когда Гриша ему позвонил, директор вызвал композитора на худсовет.
Гриша играл на синтезаторе и пел козлом.
Худсовет принял пьесу тут же. Царило радостное оживление.
Был только один вопрос – есть ли права на постановку?
– Значит так, – сказал Гриша после паузы. – Права на музыку мои, да! Все документы у меня, вот.
И он полез в карман.
– Ладно, ладно, – закричал директор. – А вот пьеса!
– Этот Алидада, – набрал воздуху Григорий, – берет четыре тысячи долларов за использование…
– Как раз! – Контратенором сказал главный режиссер. – В дальнейшем в хорошую погоду!
Все зашевелились.
Осип воскликнул:
– Мы молодой театр! Бедный!
– Алидада заявил, что все театры так говорят, даже присылают по факсу, что они бедные. Не берете – не берете.
Осип спросил:
– А еще какие пути?
– Еще такие, что можно заплатить только переводчице, тогда вдвое меньше.
– Мы ее знаем, такая (Оська сделал в воздухе заботливое объятие, как поймавший осетра) просто кентавр! Я с ней поговорю. – Осип взволновался. – Она скостит, скостит. Выдающаяся задница!
– Не думаю. У нее таких, как вы, театров… На рупь сто сушеных.
– Но мы ей предложим тысячу, целую тысячу! – завопил Оська.
– Так. Если ей тысяча, то и мне тысяча. Как автору музыки.
– Нно! – Как ямщик, с оттяжкой произнес главный режиссер. – Обойдемся. Просто мы возьмем музыку из подбора! Зачем это нам? У нас будет Челлентано там, Кутуньо и все! Кто вы и что вы? С вашей бурбухайкой!
(Видимо, имелся в виду несолидный Гришин синтезатор, лежащий на стуле.)
– Переводчица Карпуй с вами и говорить не будет. Карпуй – автор зарегистрированных в агентстве текстов песен, понимаете? – волнуясь, заявил Гриша. – Написанных на мою музыку. Это мюзикл! Жанр такой! Целая Москва зарабатывает на мюзиклах! Вы что, не знаете? Сидите на выселках тут…
Оська весь шевелился.
Видно было, что его остановили на лету.
– Будем решать в рабочем порядке! – вдруг крикнул он, на что-то надеясь.
Главный режиссер выглядел оскорбленным.
Гриша с Оськой удалились в кабинет. Ремонт в здании уже заканчивался.
Гриша долго беседовал с директором и добился, в конце концов, по семьсот пятьдесят долларов автору и композитору, место в труппе для Карпенко и роль для нее, и комната в общежитии для нее.
– Что вы с ней имеете, мальчик, – сказал Оська, – ваша жена знает?
– Мы разводимся, – ответил Гриша неожиданно для себя.
– А с Карпуй вы знакомы?
– Карпуй и есть Карпенко, это она пьесу написала.
– Ха! – обрадовался Осип. – Вон оно что!
– Мы зарегистрировали ее. И пьесу и музыку. У нас все права. Это наше.
– Молчите! – сказал побагровевший Оська. – Что вы меня тут здесь морочили мне голову? Ей красная цена сотня долларов! Ее пьесе. А ее я оформлю уборщицей. Мне еще главного надо подготовить. Боюсь, что она не сможет никакой роли играть в этом деле…
– Ну так мы за эту цену в гораздо лучший театр пойдем! В театр Месяца! Вообще в Сатиру!
– Двести!
Тут вошел главный режиссер, некстати сияя.
– Первый раз я читаю пьесу, которая так расходится… Так хорошо расходится в труппе… Вижу эту пьесу! Знаю, как поставить! И вы, кто вы, композитор (тут мастер крепко выругался), вы мне мешаете! Вас тут не будет! Ваша музыка не нужна!
– Да? Тогда мое последнее слово! Тысяча автору и тысяча композитору, – разозлился кроткий Гриша. – Причем не в рублях и не в день постановки, а сразу же.
– Сразу я не могу, – вдруг совершенно трезво ответил Осип Иосифович.
– Мы с переводчицей приедем в понедельник.
– В понедельник не могу.
– А когда?
– Мм… в среду.
– И все мои условия. В среду.
– Послушайте, вы! – взвыл Осип. – Мне нужна моя уборщица! В общежитии ремонт! Кто будет это все возить? Гриша, где я возьму уборщицу?
Главный режиссер смотрел на них дикими глазами:
– Какую уборщицу?
Возникла пауза.
– Да вот, Карпенко только вернулась из Финляндии, ее снимало телевидение, – вдруг сказал Осип главному. – Тогда уборщица остается.
– Из Финляднии? А я все думаю, куда Карпенко вдруг делась, – откликнулся главный режиссер. – Моя ученица внезапно исчезает… Галлина Бьянка… Это ее роль. В первом акте она вобла… Потом наклеим ей ресницы… Поставим на каблуки… Грудь дело поправимое…
– Она хочет играть Джульетту Мамазину, – сказал Гриша.
– Хочет! – пискнул Оська. – Много хочет – мало получит! – Он пожевал губами. – Пусть уже играет.
В общежитии встретили новых жильцов сдержанно. На кухне все замолкали, когда Карп входила.
Она заняла комнату, в которой жили двое, их расселили по другим комнатам, там стало по трое.
Обиды росли. Все озлобились.
Шло распределение ролей.
О театр, клубок змей.
Девушки старались, Оська был нарасхват.
Карп спокойно здоровалась, ей не отвечали.
Вдруг возник вопрос, почему тут живет этот, он же не прописан, почему у Карпенко, надо платить за него за свет, газ и воду дополнительно (маленькая месть).
Все по трое обитают, а Карпенко одна. Надо к ней переселить еще другую девочку, чтобы всем было одинаково плохо.
А то живет посторонний как дома.
Надо позвонить его жене. В курсе она или нет.
Потом, действительно, жена приезжала с десятилетним сыном, ждала Гришу, их поили чаем до последнего метро.
Тартюк, неизвестно откуда все зная, предупредил Гришу, они с Карпиком просидели ночь в аэропорту Домодедово.
С нового сезона начались генеральные прогоны с прессой.
Карпенко специально оговорила себе костюм – юбка и пиджак с толщинками, то есть большое брюхо и торчащая грудь, причем юбка мини, пышный рыжий парик, сапоги много выше колен и без каблука.
Премьера прошла прекрасно. Карп-Джульетта всех дико смешила, она громко и фальшиво орала, показывая девочкам, как надо петь перед камерой, и танцевала как слон, с трудом.
В общежитии уже знали, что она беременна, и все готовы были сыграть ее Джульетту.
Знали все, кроме Гриши.
Однажды Тартюк пришел к ним в комнату днем. Гриша сидел с наушниками за синтезатором. Карпенко лежала.
– Что делать будем? Здрасьте, – сказал Осип Иосифович.
– Когда? – почему-то спросила Кар- пенко.
– А вот когда тебе рожать? Надо же ввод делать в спектакль!
– Тридцать первого декабря.
Гриша сидел с наушниками, неслышно гребя по клавишам, как курица лапами: поиграет и останавливается, соображая, что получилось.
Он и был похож на куру.
Тупой, недогадливый композитор, весь в музыке.
– Ну? Осталось-то две недели!
– А Гриша сыграет, – кивнула на него Карпенко. – Он все знает, я с ним прошла текст. У вас нет на эту роль актрис.
Тартюк вытаращился.
– Гриша! – она потеребила его лапкой.
Кура снял наушники.
– Оденься в костюм, – приказала Карп. – Осип Иосифович, мы специально сделали юбку на резинке… Сапоги уже на него купили… Все есть. Мы все предусмотрели на случай моей болезни.
Гриша, приплясывая и выворачиваясь, воздевая руки, как танцор фламенко, с муками переоделся за дверцей шкафа.
Выглядело все это дико смешно.
Особенно на Григории – грудь горбом, рыжие кудри, зад как два глобуса.
Плохо выбритая землистая рожа, здоровенное паяло.
Вот где выявилась мужская сущность Гриши! Именно в женском наряде.
– Кентавр, – произнес Ося. – Ну хорошо, рожайте, я пошел.
– Рожайте, – усмехнулся Гриша, стягивая с себя кирасу. – Тут еще охо-хо… Лесом да покосом.
– В смысле, – откликнулась Карп.
– Ну еще я новый мюзикл-то когда напишу…
– А, – ответила Карпик.
Она лежала, вся уйдя в свой живот.
Гриша, однако, воспринимал ее полноту как данность.
Мало ли, его жена-педагог вот уж действительно была кентавр.
Гриша ввелся в спектакль через неделю.
Тридцать первого декабря представление закончилось в половину десятого, Гриша позвонил Карпику, телефон не отвечал.
Он стал звонить в общагу, телефон был глухо занят. Занято, занято…
Григорий быстро переоделся, поймал машину, с кучей букетов примчался в общежитие раньше всех.
Горел свет, в коридоре, у телефона, лежала на полу трубка.
На полу было налито.
Лужица вела к выходу от их полуоткрытой двери. Остальные оказались заперты.
Коллектив, видимо, встречал Новый год в театре.
У них в комнате все было вверх дном.
Вещи лежали у гардероба.
Что-то тут произошло.
Ограбление?
На вешалке не было куртки Карпа, ее шапки.
Исчезли сапоги. Украли явно.
Куда Карпик делась больная? Она же ходить не могла!
Все говорила, что скоро ляжет в больницу на обследование.
Григорий посмотрел даже под кроватью.
Там, далеко задвинутая, вся в пыли, валялась ее сумка.
Открыл. Паспорт. Мобильник. Так… Обменная карта… Карпенко Надежда Александровна. Беременность… Срок 31 декабря… Что?!!
Начал звонить в «Скорую помощь», а куда еще.
Через час несчастный Гриша узнал, что больная с такой фамилией по «Скорой помощи» в больницы не поступала.
И в роддома в том числе, сведения вчерашние.
Гриша так и сел на пол.
А на улице грянули какие-то выстрелы, заорали чьи-то голоса, вспыхнуло.
Война началась?
Небо было светлое, все окна горели. Что случилось? Взрывы один за другим.
А, Новый год…
Григорий вышел на улицу, стал молиться. Господи, Карпик, только бы ты жива была… Карпик.
А Карпик за это время уже добрела пешком до роддома, адрес которого давно знала, постучала в запертую дверь, долго и бессильно стучала, пока ей не открыла нянька.
Вползла на полусогнутых, покачиваясь, и сказала:
– Мне что-то нехорошо.
Нянька, уже принявшая по случаю праздника, невнятно, но строго сказала со знакомой интонацией Соколихи:
– Слушшай…
Потом махнула рукой и исчезла.
Карп прилегла. Живот ее окаменел.
В нем ворочалось, не могло найти места большое раскаленное каменное ядро.
Когда явилась девушка в белом, то ли врач, то ли медсестра, Карп уже плохо понимала ситуацию.
Но заготовленный текст, выученный по дороге, она, как профессионал, выдала:
– Не могла документы найти… Все пропало… что приготовила… телефон… – Бормотала Карп. – Ни паспорта, ни медицинской карты… Ничего… Кто-то взял сумку… Деньги были в кармане, но машину не поймала… Они не останавливались… Мы ссыльные… Отец на вертолете… И все… Никому не нужны… Никому не нужны… Улетел…
– Бредит, – сказали над ней. – А ты сама откуда? Алле!
– А я артистка…
– Да вижу ты артистка, а как твоя фамилия? Год рождения? Адрес какой?
А вот тут Карпик сплоховала и потеряла сознание.
Очнулась от едкого запаха (приложили ватку с нашатырем к носу) в светлом-светлом кафельном помещении, похожем на бассейн, вокруг смотрели на нее лица в белых масках.
– Ну! Глаза открой! Открыла! О! Счастье привалило нам на Новый год. Ты рожать-то собираешься? Артистка! Как тебя зовут?
– Карп.
– Хорошенькое имя у девушки. А фамилия? Но, но, не умирай! Ну, Карп, ты нам весь праздник сейчас испортишь.
Тут накатила боль, стало выворачивать кишки, ополоснуло кипятком, все выдавливалось наружу с огромной силой, но не прошло.
Застряло, вернулось. Карпик вытерпела.
Через несколько секунд все повторилось опять.
И пошла полоса нечеловеческой муки.
– Тужься! Стой! Стой!
Воткнули нож снизу, повернули. Зарежут сейчас ребеночка!
– Не надо! – Карп заорала на весь мир своим звучным голосом. – Зачем режете?
– Эй! Тихо, тихо, мамаша. Это он тебя режет… А-хха, вот и головка показалась… Ты кого ждешь, артистка? Так… Оооо, – удовлетворенно сказали.
Кто-то басом заверещал.
– Мамаша! Смотри! Открой глаза! О, какие глазищи… Это девочка! Красавица какая! Кудри у нее, смотри! Смотришь? Как твоя фамилия! Дайте ей еще нашатырю! А? Как фамилия?
– Карпенко, Карпенко фамилия. Надежда Александровна Карпенко.
– Ну вот и хорошо. Видишь? Смотри внимательно! Это девочка! Чтобы потом без претензий!
Белые марлевые лица, одни глаза. Смеются. Лежит у кого-то на руках куколка лохматая, шевелит ручками, маленькая-маленькая, какая-то грязненькая, жалкая. Бровки нахмуренные. Плачет-скрипит. Ей же холодно! Боже мой, как ее жалко!
Карп еле сама не завыла. Никого, никогда не было так жалко.
– Радоваться надо, мамаша! Какая хорошая, здоровая девка! С Новым годом тебя!
– Дайте, дайте мне ее… Отдайте, дайте мне ее…
Настоящие сказки
Кошкин городок
Жил-был черно-белый кот Миша, такой красавец, что он даже жалел, что его никто не видит, кроме хозяев. Грудь у него была как лебяжий пух, глаза как желтые виноградины с одной косточкой, сам Миша ходил в шубе из черного лиса, имея на лапках белые пушистые перчатки и носки, вот так!
Хозяева и их гости все время хвалили Мишу, гладили и целовали, но ему этого было мало. Он хотел, чтобы его оценили свои, то есть кошки и коты. Однако его не пускали гулять на улицу – мало ли, машины, собаки, масса опасностей.
И вот как-то однажды, когда все готовились к Новому году (и елка уже стояла на балконе, увязанная веревками, как пленница), Миша особенно тосковал и все время проводил на диване в позе «ложись рядом» (лапы врозь, брюхо в потолок, глаза зажмурены), а телевизор-то работал!
«Это ваш праздник, а не мой», – думал Миша.
Телевизор гнал какую-то пургу с выстрелами и мордобоем, дети смотрели не дыша, а потом пошла реклама и они ускакали на кухню покусочничать. А Миша в очередной раз повернулся и вдруг увидел по телевизору вот что: белая кошечка рассказывала что-то о ночном клубе под названием «Кат’с таун», т. е. «Кошкин городок», где ждут всех, кто разговаривает на языке племени «мяу», и приводился контактный телефон: царап-царап-царап!
Весь следующий день кот Миша провел у телефона, набирая когтем разнообразные цифры. То ему отвечала баня, то прием грязной посуды, то магазин валенок, то дешевая распродажа чайников – но Кошкин городок не отозвался ни разу.
Тем временем елку принесли с балкона, распутали, поставили. Мишу никто не замечал, все носились с пыльными коробками игрушек, с ватным чучелом Деда Мороза и так далее.
Девочки перестали драть Мишу на две части перед сном и ссориться, с кем ему спать. Они укладывались поздно, ошалевшие от мыслей о подарках, которые обе втайне готовили папе, маме, бабушке, дедушке и второй бабушке.
Коту они, ясное дело, что могли подарить? Коробочку склеенную? «Вискас» рыбный? Бант на шею? Уже пробовали навешивать ему эту гадость.
Там, только там, как пела одна тетка по телевизору, только там, думал кот, собираются неслыханные красотки, большеглазые, длинноногие, они обещают неземные радости бедному пленнику…
Тетя, которая пела хорошо (примяукивая), сама-то выглядела при этом жутко: вся облысевшая, ни усов, ни упругих бровей, нос голый, как сосиска, брр… Красотка должна иметь нос пушистый, уши стояком, хвост к небу, походку приземистую, когти розочкой и так далее.
Миша перестал спать и все возился с телефоном. И вдруг к утру ему повезло, мурлыкающий голосок ответил:
– Мяу! Кат’с таун! Кошкин городок слушает!
– Как к вам добраться? – спросил Миша.
– Не кладите трубочку, – промурлыкал голосок. – Вам ответят.
И тут же другой голос, тихий и шипящий, сказал:
– Вам есть чем заплатить?
– Да! – твердо ответил Миша на всякий случай.
– Мы берем только золото, – прошелестел голос.
– Да-да, – на всякий случай подтвердил Миша, – я вас понял.
– Следующей ночью позвоните сюда же, – прошипели в трубке, и на этом разговор закончился.
Миша затем весь день бродил по полкам и столам, ища золото. Он ведь не знал, что это такое. Вечером дети хозяев, две маленькие девочки, поссорились из-за шоколадной обертки.
– Это мое золотко, – сказала одна. – Я из него сделаю звездочку на коробочку!
– А я? – закричала другая, – а мне?
Тут они, разумеется, подрались.
Старшая вырвала у младшей сверкающую бумажку и убежала.
«Так вот что такое золото!» – подумал умный Миша и, как только дети уснули, порвав бумажку напополам, помяв ее и бросив под стол, кот добыл золотко, положил его за щеку и стал царапать лапой телефон.
Тут же откуда-то из-под потолка раздалось кошачье:
– Привет, иди сюда.
Кот увидел там вентиляционную дыру. Обычно она была закрыта решеткой, но на сей раз решетка была распахнута, как дверь, и Миша одним прыжком взвился на холодильник, а вторым – в распахнутый ход. Там оказался тесный и темный лаз наверх. Но чем темнее и теснее, тем лучше для кошек, и через несколько минут Миша уже выбрался на крышу.
Там была ночь, светила полная луна, и в ее лимонных лучах сиял огнями Кошкин городок. Стояла елка из съеденной селедки, высился Дед Мороз, у которого брови и усы торчали фонтаном, а хвост обвивал все четыре ноги, обутые в валенки.
Всюду ходили, сидели и пели коты и их подруги, весь переливался цветными лампочками ресторан «Кити Кат», горели окна маленьких домов, на крылечках которых сидели пожилые кошачьи пары в окружении играющих котят.
Наш Миша так и бросился в гущу жизни, подбежал к кошкам, которые пели песню «Луна», потом к котам, которые тянули боевую песнь «Дрожит собачий хвост», но на него никто не обратил внимания. Тогда Миша пошел в ресторан и заказал там бутылочку валерьянки. Тут же к нему приблизились местные красавицы, все в мехах, и попросили угостить.
– Ваши киски купили бы виски! – сказала самая передовая, решительная как бригадир. – Рекламная пауза!
И она тут же изобразила позу «ложись рядом». Кот совсем потерял от этого голову, дико обрадовался милой компании и заказал еще пару флаконов. Правда, красавицы оказались не совсем такими, какими их вообразил в своих мечтах Миша, брови и усы у них были каких-то кислотных оттенков, лиловые, зеленые и ярко-розовые.
Когда эти кошки угостились, подвалили другие, все обнимали нашего Мишу, хвалили его внешность, его черно-белую шерсть: некоторые даже просили клочок на память, и Миша радостно разрешил, но его чуть не растерзали его новые подруги, и пришлось пустить в ход когти, а подруги стали вопить и т. д.
Тут же подскочил пятнистый кот в камуфляже и стал говорить непонятные слова:
– Мы таких довесков сливаем отсюда, а ну, гони фанеру и рассекай, ты!
Миша, чтобы задобрить пятнистого кота, достал из-за щеки сохраненную там шоколадную обертку, которая превратилась в комочек.
– Больше не выступайте тут, – сказал кот.
И он спрятал все Мишино золото себе в карман.
Когда Миша выбрался из ресторана наружу, кошки разошлись по квартирам, и, сколько он ни терся щеками об углы (стало холодно), его не пустили. А одна довольно драная кошка высунулась в свое окно и сказала:
– А золото у тебя есть? Нет? Ну и вали отсюда.
И Миша стал с болью вспоминать своих хозяев, которые искренне им восхищались, все время ласкали его и чесали ему за ушком, уж не говоря о совершенно бесплатных котлетах и рыбе. И даже две маленькие девочки, которые обычно на ночь, пыхтя, тянули Мишу каждая в свою кровать, представлялись ему ангелами доброты: девочки ничего не требовали от него, ни шерсти, ни золота, а если они иногда и пытались его разорвать напополам, так ведь это от любви! И Миша горестно завыл.
Хозяева нашли Мишу только через два дня, они облазили сначала все подвалы и только потом добрались до чердака, где скрывался Миша, тощий, ободранный и весь в пыли. Это произошло как раз в день Нового года.
Миша, принесенный домой, долго отсиживался в углу под диваном, брезгливо вылизывался, тряся лапками, и вышел из укрытия, только когда сильно запахло мясом из плиты. На тот момент все заорали и стали звенеть стеклом под удары часов, и все увидели Мишу и заорали еще радостней, схватили на руки и начали угощать нелюбимой черной икрой.
Миша вывернулся, ушел под стол и только там стал принимать подарки: куриную грудку, заливного судака и, наконец, тушеное мясо из горшочка. В результате девочки сели к нему под стол и из-под стола смотрели праздничную программу по телевизору, и там же и уснули все трое. Миша потом еще дополнительно спал целый день в отдельном кресле, укрытый теплым платком.
Но с Нового года у него появилась привычка: только завидит где-нибудь клочок шоколадной обертки, сразу бежит и гоняет его лапами, запихивает под шкаф и возвращается как ни в чем не бывало. Может быть, он думает, что когда-нибудь накопит много золота и отправится опять в Кошкин городок праздновать Новый год. Все-таки ему там понравилось. Все плохое ушло на задний план. Девочки-то клевые, музыка играет, валерьянки залейся. Вопрос упирается только в бабки. Но Миша не знает, сколько точно надо накопить, и поэтому не торопится.
«От добра добра не ищут», – иногда думает Миша после обеда, лежа на ковре брюхом в потолок.
Сказка о часах
Жила-была одна бедная женщина. Муж у нее давно умер, и она еле-еле сводила концы с концами. А дочка у нее росла красивая и умная и все вокруг себя замечала: кто во что одет да кто что носит.
Вот приходит дочка из школы домой и давай наряжаться в материны наряды, а мать бедная: одно хорошее платье, да и то заштопано, одна шляпка с цветочками, да и то старая.
Вот дочка наденет платье и шляпу – и ну вертеться, да все не то получается, не так одета, как подруги. Начала дочка искать в шкафу и нашла коробочку, а в той коробочке часики.
Обрадовалась девочка, надела часики на руку и пошла гулять. Гуляет, на часики смотрит. Тут подошла какая-то старушка и спрашивает:
– Девочка, сколько времени?