– Хэйтем, я принадлежу к одной влиятельной и могущественной организации. Это нечто вроде клуба или общества. Одним из многочисленных преимуществ членства в этой организации является наличие ушей и глаз повсюду, даже в самых укромных уголках.

― Вон там, правее, над крышами домов ― видите заколоченное окно на верхнем этаже?

– Как она называется, сэр? – спросил я.

― «Видите»? ― он прикусил нижнюю губу. Горько рассмеялся. Трясущимися руками снял солнцезащитные очки. Два пустых, тёмных углубления, как пустые гнёзда, вызывающе смотрели на меня, над одним из них не было брови. Я вздрогнул.

– Тамплиеры, мастер Хэйтем. Я – рыцарь-тамплиер.

– Рыцарь? – переспросил я, уставившись на него.

― Работа осколка большевистского снаряда во время Первой мировой войны, когда я боролся за независимость Польши, ― объяснил он, снова одевая очки.

Мистер Берч хмыкнул:

– Конечно, Хэйтем, внешне я не похож на рыцарей, каких вы видели на картинках в книгах по истории. Сейчас не Средние века, и стальные латы нам ни к чему. А вот наши идеалы остались прежними. Сотни лет назад наши предшественники поддерживали мир на Святой земле. Подобно им, мы являемся незримой властью, помогающей поддерживать мир и порядок в нынешнем, восемнадцатом столетии. – Он махнул в сторону окошка; лондонские улицы становились все оживленнее. – Вся эта жизнь, Хэйтем, требует упорядоченности и дисциплины, а упорядоченность и дисциплина требуют примера для подражания. Рыцари-тамплиеры как раз и являются таким примером.

― Мне очень жаль, ― сказал я. Неожиданно поражённый его слепотой, я не знал что сказать, поэтому ещё раз повторил «Мне очень жаль». Сразу почувствовал, что ему мои сожаления не нужны, что «мне жаль» касается скорее всего меня.

У меня голова пошла кругом.

– Где проходят ваши встречи? Чем вы занимаетесь? У вас совсем нет доспехов?

― Да ну, что вы! Мне не так уже и плохо, ― он словно пытался утешить меня. ― Живу в собственном мире, в себе, никому не принадлежу, ничего мне не принадлежит. Ничто не может мне навредить, ― смолк и выпрямил спину. Он сложил перед собой руки, кружку поставил на колени, при этом гордо держал голову. В стёклышках его очков мигали избражения проходящих мимо людей.

– Не торопитесь, Хэйтем. Потерпите. Потом я расскажу вам больше.

― Да, я потерял зрение, но могу видеть людей по их голосам. Ты ещё очень молодой парень, разве не так?

– Значит, и мой отец был членом вашей организации? Он был рыцарем? – У меня гулко забилось сердце. – Он и меня готовил к посвящению в рыцари?

― Да, мне в апреле будет семнадцать.

– Нет, Хэйтем, рыцарем он не был. Насколько мне известно, он учил вас владеть оружием всего лишь… впрочем, одно то, что ваша мать осталась жива, подтверждает ценность его уроков. Мои отношения с вашим отцом определялись не моим членством в ордене тамплиеров. Рад вам сообщить, что ваш отец взял меня на работу, поскольку я достаточно опытен по части управления недвижимым имуществом. Моя принадлежность к ордену здесь ни при чем. Тем не менее ваш отец знал, что я являюсь рыцарем. Как-никак тамплиеры поддерживают связи со многими богатыми и влиятельными людьми. Порой это бывает очень полезно для целей ордена. Ваш отец хотя и не был тамплиером, но его ум и сметливость позволяли ему оценить полезность контактов с нами… – Мистер Берч глубоко вздохнул. – Например, заблаговременное предупреждение о готовящемся нападении на ваш дом. Боюсь, именно я принес дурные вести, Хэйтем. Меня интересовали его соображения на сей счет – с чего это вдруг он оказался мишенью. Но он лишь высмеял мои предостережения, хотя я чувствовал, что на самом деле ему совсем не до смеха. Мы с ним крупно поспорили. Дошло до повышенных тонов. Я жалею лишь об одном: что не был достаточно настойчив.

― Судя по интонации ты нездешний. Что ты делаешь в Кракове?

– Так вот о чем вы спорили, когда я нечаянно подслушал ваш разговор?

Мистер Берч бросил на меня быстрый взгляд:

― Собственно, ничего. Я год отсидел в Монтелюпе.

– Значит, вы все слышали?

― Господи, в Монтелюпе ― той тюрьме на холме?

Я возблагодарил судьбу за то, что не стал тогда подслушивать.

― Да, меня только час назад выпустили.

– Нет, сэр. Я лишь слышал громкие рассерженные голоса, не более того.

Мистер Берч снова посмотрел на меня. Удостоверившись, что я сказал правду, он отвернулся и продолжал:

― Выпустили? Из Монтелюпы?.. Час назад и ты пришёл ко мне…

– Ваш отец был упрямым человеком и во многом – непостижимым для меня.

– Но он не оставил ваши предостережения без внимания, сэр. Отец нанял двух отставных солдат.

― Да, я видел вас почти каждый день через дырку в доске, которой было заколочено окно в нашей камере. Вы единственный, кого я знаю в Кракове. Вы мой друг. Я должен был вас увидеть.

– Ваш отец не принял угрозу всерьез, – вздохнул мистер Берч. – Сам он ничего не стал бы делать. Убедившись в этом, я рискнул сообщить вашей матери. Только по ее настоянию он нанял этих солдат. Я сожалею, что не успел заменить их людьми из наших рядов. Их было бы не так просто одолеть. Все, что я могу сделать сейчас, – это попытаться найти вашу сестру и наказать ее похитителей. Я обязан узнать, чем было вызвано нападение на вашего отца. Мастер Хэйтем, что вам известно о жизни отца до того, как он обосновался в Лондоне?

– Ничего, сэр.

Он улыбнулся.

Мистер Берч сухо рассмеялся:

– В таком случае мы с вами – в одинаковом положении. И не только мы. Ваша мать тоже почти ничего не знала о своем муже.

― Такого со мной ещё не было…никогда…ты пришёл увидеться со мной…

– А Дженни, сэр?

– Ах, Дженни… Столь же непостижимая, как и ее отец. Достойная обожания, она была полна загадок и тайн.

Мы оба замолчали. Воздух расколол протяжный свисток поезда, который прибывал на станцию. Женщины и мужчины с поклажей торопясь двинулись к нему, боясь опоздать.

– Почему «была», сэр?

– Всего лишь оборот речи, мастер Хэйтем. Во всяком случае, я искренне на это надеюсь. Уверен, похитители не станут ее убивать – она нужна им живой.

Он двумя ладонями взял меня за руку. Долго держал её, словно это была его единственная связь с миром, который ему не судилось увидеть. Как часто я хотел быть рядом с ним! Быть им. Только теперь, когда он взял меня за руку, я почувствовал, что я уже не заключенный. Я свободен.

– Вы думаете, ее похитили ради выкупа?

– Ваш отец был очень богат. Возможно, это и стало причиной нападения. Налетчики не собирались убивать вашего отца. Однако я могу ошибаться, и целью нападения могло быть именно его убийство… У нас с вашим отцом были весьма доверительные отношения. Будь у него враги, да еще такие, кто способен устроить атаку на дом, я бы об этом знал. Я говорю о серьезных врагах, а не просто о каких-то рассерженных арендаторах. Я перебрал несколько возможных вариантов, и они неизменно приводили меня к одинаковому выводу: нападение было способом поквитаться с вашим отцом. Если мое предположение верно, речь идет о давнишней вражде; о событиях, имевших место до переезда вашего отца в Лондон. Дженни, знающая о его прежней жизни, могла бы пролить свет на случившееся. Вот почему, Хэйтем, нам необходимо разыскать вашу сестру.

― Куда ты направляешься?

Мистер Берч сделал особый упор на слове «нам».

― Домой, во Львов.

– Как я сказал, велика вероятность того, что Дженни вывезли в Европу. Следовательно, и мы начнем свои поиски с континента. Говоря «мы», я имею в виду нас с вами, Хэйтем.

– Сэр… я не ослышался? – спросил я, не веря своим ушам.

― У тебя есть билет?

– Нет, Хэйтем. Вы поедете со мной.

– Но, сэр, мать нуждается в моей защите. Я не могу оставить ее одну.

― Нет.

Взгляд мистера Берча не был ни добрым, ни злым. Просто взгляд человека, обсуждающего повседневные дела.

– Хэйтем, боюсь, что решение уже принято.

― А как ты собираешься попасть в поезд? У немцев с этим очень строго.

– Ею?

– Да… отчасти.

У меня так от свободы закрутилась голова, что я и не подумал об этом.

– Как понимать ваши слова, сэр?

Мистер Берч вздохнул:

― Не знаю, попробую…― ответил я, переступая с ноги на ногу.

– Скажите, Хэйтем, вы говорили с матерью после той ночи?

– Она была слишком подавлена случившимся и не желала видеть никого, кроме Эмили и мисс Дэви. Мать практически не выходит из своей комнаты. По словам мисс Дэви, как только она немного оправится, она меня позовет.

― Подожди…

– Когда вы увидитесь с матерью, вы найдете ее изменившейся.

– Сэр?

Он долго возился с пуговицами своего пальто. Наблюдая, как он расстёгивает то обшарпанное пальто, потом что-то похожее на полинявший военный мундир и наконец запускает руку под широченный свитер, я вдруг ощутил холод. Я не был одет по зимнему. Штаны и рубашка, нестиранные со дня ареста, прошли бесконечное количество дезинсекций против вшей и теперь были изношенными и заскорузлыми. Нижнее бельё давно уже съели вши. Впрочем я имел пиджак от Красного Креста. Я поднял его воротник и придерживал рукой.

– В ночь нападения Тесса пережила два потрясения. Ее муж погиб, а ее малолетний сын убил человека. Эти события, Хэйтем, глубоко подействовали на нее. Ваша мать уже не та, какой вы ее знали.

– В таком случае она тем более нуждается в моей защите.

– Быть может, Хэйтем, она просто хочет все забыть, как кошмарный сон.

После тщательных поисков он вытянул из-под свитера небольшой свёрток, завёрнутый в старую газету, а оттуда вынул маленький коричневый конверт. Немного покопавшись в конверте, он протянул мне две бумажки, которые оказались неизвестными мне деньгами.

– Понимаю, сэр, – растерянно пробормотал я.

― Вот тебе два гораля ― новая немецкая оккупационная валюта. Они не много стоят, но на билет хватит да ещё и останется.

– Простите, Хэйтем, если мои слова потрясли вас. – Мистер Берч нахмурился. – Возможно, я ошибаюсь. Но после гибели вашего отца мне поневоле пришлось заняться его делами. Это потребовало встреч с вашей матерью. Я видел ее собственными глазами, и вряд ли мои наблюдения неверны. Не в этот раз.

3

Он затолкал деньги мне в ладонь.

Перед самыми похоронами мать вдруг позвала меня к себе.

Сообщить об этом мне послали Бетти, которая, густо покраснев, сначала долго извинялась за то, что утром «завалялась в постели». Первой моей мыслью было: мать передумала отправлять меня в Европу вместе с мистером Берчем. Увы, я ошибся. Подойдя к маминой комнате, я постучался. И не узнал голоса, что ответил мне. Прежде он звучал мягко, но с властными интонациями. Сейчас ее голос был настолько слаб, что напоминал шепот.

Я поблагодарил. Мы пожали руки. В этот момент мне показалось, что я вижу его глаза, но это было просто отражение моих глаз в стёклах его очков. Я заторопился к кассе. Оглянувшись, увидел, как он прислушивается к удаляющимся звукам моих шагов…

Я вошел. Мать сидела у окна. Мисс Дэви хлопотала, задвигая занавески. Зимнее солнце отнюдь не отличалось яркостью. Но, судя по раздраженному материнскому жесту, ей мешали не столько косые лучи солнца, сколько какая-нибудь назойливая птичка, усевшаяся на козырек окна. Наконец мисс Дэви полностью задернула занавески. Мать вяло улыбнулась и кивком указала мне на стул.

Я сел. Мать с большим трудом, словно у нее болела шея, повернула голову ко мне и снова заставила себя улыбнуться. Только сейчас я понял, каким чудовищным потрясением оказались для матери события той ночи. Они лишили ее всех жизненных соков. Глаза потеряли прежний блеск. Лицо превратилось в маску. С трудом верилось, что еще недавно это лицо улыбалось и хмурилось. Отец всегда говорил, что она не умела скрывать своих чувств.

Я ВИЖУ СОБСТВЕННОЕ ЛИЦО

Натянутая улыбка быстро сползла с материнского лица, сменившись хмурым равнодушием. Она и раньше не любила «делать лицо». Сейчас у нее попросту не было на это сил.

– Хэйтем, ты знаешь, что меня не будет на похоронах?

– Да, мама.

Поезд местного сообщения не торопясь отошёл от Краковского вокзала, но затем набрал привычную скорость. Вскоре вагон наполнился парным теплом. Пассажиры, насколько я мог разобрать в полумраке, судя по их поклаже и одежде, были крестьянами, которые возвращались домой с базара.

– Мне жаль. Мне очень, очень жаль, Хэйтем. Но у меня просто нет на это сил.

Прежде мать редко называла меня по имени. «Дорогой» – так обычно обращалась она ко мне.

Я сидел возле окна. Ритмичный стук колёс убаюкивал меня на сон. Я поплотнее запахнул пиджак, поднял воротник, наклонил набок голову. Какое наслаждение быть вне камеры, вне власти той вечно включенной электрической лампочки, которая висела надо мной днём и ночью. Незаметно я упал в объятия дрёмы.

– Да, мама, – ответил я, зная, что она была достаточно сильной.

«У твоей матери, Хэйтем, храбрости больше, чем у всех мужчин, какие мне встречались», – любил повторять отец.

Спал я долго, намного дольше, чем думал. Когда проснулся, уже светало. Поезд катился по заснеженным равнинам. Впереди виднелись контуры села и церкви. Недалеко от железнодорожного пути крутилась стая ворон, готовая к разбою.

Мои родители познакомились вскоре после переезда отца в Лондон. По словам отца, мать преследовала его, как «львица в погоне за добычей». Не раз, слыша эту шутку, мать давала отцу такую же шутливую затрещину. Скорее всего, шутка появилась не на пустом месте и несла в себе долю правды.

О своей семье мать говорить не любила. Я лишь знал, что ее родители – «люди состоятельные». Но как-то Дженни обронила, что родители моей матери, узнав, кого она выбрала себе в мужья, отреклись от нее. Почему – я так и не узнал. Сколько раз я ни пытался расспрашивать мать о жизни отца до их с ним свадьбы (не скажу, чтобы мои попытки были частыми), она лишь загадочно улыбалась и говорила: «Придет время, и отец все тебе расскажет».

Наш вагон не был переполненным, но все сидячие места были заняты, а один пассажир стоял, облокотившись на дверь. Почему-то все уставились на меня, даже когда я и не смотрел на них. Возможно из-за моего слишком большого пиджака или из-за бритой головы ― я единственный в вагоне был одет не по-зимнему.

Сейчас, сидя в ее комнате, я горевал не только по убитому отцу. Я уже никогда не узнаю, о чем он собирался мне рассказать в день моего десятилетия. Конечно, это огорчение было совсем ничтожным по сравнению с потерей отца. У меня щемило сердце от взгляда на мать. Она… сжалась, причем не столько внешне, сколько внутренне. Теперь в ней не было храбрости, о которой говорил отец.

Мне вдруг пришло в голову, что он и был источником ее силы. Ее разум и чувства просто не смогли справиться с впечатлениями той жуткой ночи. Кровавое побоище и пожар – это было выше ее сил. Я слышал, что нечто подобное происходит с солдатами. Они обретают «солдатское сердце», становясь тенями себя прежних. Может, то же произошло и с моей матерью?

Крестьянка, которая сидела напротив, не сводила с меня глаз. Иногда раскрывала губы, словно хотела что-то сказать, но не осмеливалась. Наконец наклонилась ко мне и, прикрыв рот рукой, тихонько по-польски спросила:

– Мне очень жаль, – в который уже раз повторила мать.

– Все в порядке, мама.

― Ты только вышел?

– Нет, я не об этом. Я сожалею, что тебе предстоит отправиться в Европу с мистером Берчем.

– Но мое место здесь, рядом с вами. Я должен заботиться о вас.

Я знал, что она имеет ввиду ― тюрьму.

Мать слабо усмехнулась.

– Мамин солдатик, значит? – спросила она, бросив на меня странный, испытующий взгляд.

― Да.

Я сразу понял, о чем она сейчас думала. Ее мысли перенеслись в ту ночь, в сражение на площадке второго этажа. Не удивлюсь, если перед ее мысленным взором встала картина: я вонзаю меч в глаз того, кто готовился перерезать ей горло.

Я невольно сжался – столько душевной боли было в ее взгляде.

Отклонившись назад, она спросила:

– Хэйтем, я же не останусь совсем одна. Обо мне позаботятся мисс Дэви и Эмили. Когда починят наш дом на площади Королевы Анны, я вернусь туда и найму новых слуг. Это не тебе нужно заботиться обо мне, а, наоборот, мне надо присматривать за тобой. Вот почему я назначила мистера Берча управляющим имуществом нашей семьи и твоим опекуном. Так что ты будешь находиться под надлежащим присмотром. Полагаю, этого хотел бы твой отец.

― А куда направляешься?

Мать недоуменно посмотрела на занавески, словно вспоминая, почему они задернуты.

– Кажется, мистер Берч собирался сказать тебе, что поездка в Европу не может ждать.

― Домой, ― ответил я. Но поняв, что это ей ничего не говорит, добавил: ― Во Львов.

– Он уже говорил. Но…

– Прекрасно. – Мать снова повернулась ко мне. И опять в ее взгляде было что-то чужое. Мистер Берч оказался прав: та, прежняя, хорошо знакомая мне женщина исчезла. Или я перестал быть прежним ее сыном? – Хэйтем, так будет лучше для всех нас.

Она закивала головой, понимая, что у меня впереди длинная дорога, а потом неожиданно сказала:

– Но, мама…

Она метнула на меня быстрый взгляд.

― Ты наверно намного моложе, чем кажешься. Наверно ещё и двадцати нет. ― Подумав, добавила: ― А откуда у тебя этот шрам на лбу?

– Ты едешь, и это вопрос решенный, – твердо произнесла мать, отворачиваясь к занавешенному окну.

Я посмотрел на мисс Дэви, словно рассчитывая на ее помощь. Но она лишь сочувственно улыбнулась. «Сожалею, Хэйтем, но я не в состоянии вам помочь. Ваша мать уже приняла решение», – говорили глаза мисс Дэви.

Шрам? Я и забыл о нём. На самом деле я его никогда и не видел, только на ощупь знал, что он там есть. Ничего особенного.

В комнате стало тихо. Единственным звуком был цокот копыт. Мимо дома проехала карета. Внешнему миру не было никакого дела до того, что мой внутренний мир распадался на куски.

– Можешь идти, Хэйтем, – взмахнув рукой, сказала мать.

Словно читая мои мысли, мужчина, который сидел рядом с моей собеседницей, вынул из кармана зеркальце и протянул мне.

Прежде – я имею в виду, до нападения на наш дом – мать никогда не «вызывала» меня и не говорила «можешь идти». Прежде она непременно поцеловала бы меня в щеку и сказала бы, что любит меня. Эти слова я слышал от нее ежедневно, иногда по нескольку раз в день.

Я встал и только сейчас понял, что мать ни слова не сказала о случившемся на площадке. Она даже не поблагодарила меня. Подойдя к двери, я еще раз взглянул на нее. Может, она не хотела быть спасенной такой ценой?

Лицо, которое я там увидел, не принадлежало мне. Это было чужое, не моё лицо. Я где-то видел его, но оно было не моим. Моё было похоже на мамино. А это ― какое-то пустое, бледное. Оно словно состояло из отдельных частей: стеклянные глаза, худющие скулы, которые торчали как два кулака, длинный нос с конскими ноздрями, а на лбу над правой бровью ― ярко-розовый шрам, небольшой, но довольно некрасивый на фоне моей пепельной кожи.

4

На похороны я отправился в сопровождении мистера Берча. Служба была скромной и проходила в той же часовне, где отпевали Эдит. Число собравшихся тоже было примерно таким же, как в прошлый раз: слуги, старина Фейлинг и несколько человек, работавших у отца. С одним из них мистер Берч познакомил меня после церемонии. Это был некто мистер Симпкин, тридцати с лишним лет. Он сообщил мне, что отныне будет вести дела нашей семьи.

Я дотронулся до каждой части того лица. Снова посмотрел в зеркальце. Да, это моё несовершенное лицо, но, казалось, оно состояло из частей, которые еле держались вместе.

– Можете не беспокоиться, мастер Хэйтем. Пока вы будете в Европе, я позабочусь о вашей матери, – заверил он меня.

И только тогда я понял, что мой отъезд неизбежен: дело это решенное и у меня нет иного выбора. Я, конечно, мог убежать. Однако такой поворот вовсе не казался мне выбором.

Я вернул зеркальце. Перед тем как положить его назад в карман, мужчина протёр его шарфиком женщины, словно хотел стереть с него моё изображение.

Мы вернулись домой. В передней я поймал на себе взгляд Бетти. Служанка наградила меня вялой улыбкой. Похоже, о моем отъезде знали уже все слуги. Когда я спросил Бетти, чем она намерена теперь заняться, она сообщила, что мистер Дигвид подыскал ей другое место службы. Бетти проводила меня до комнаты. Когда она уходила, в ее глазах стояли слезы. Я сел и с тяжелым сердцем взялся за свой дневник.

11 декабря 1735 г

В это время женщина сидела с закрытыми глазами. Её губы слегка шевелились, словно в молитве. Мне понравилось её открытое лицо с ямочками на щеках, обрамлённое тёмными волосами. Раскрыв глаза, она спросила:

1

― Твоя мать знает, что ты приезжаешь?

Завтра утром мы уезжаем в Европу. Меня удивляет, как мало времени понадобилось мне на сборы. Казалось, пожар в доме на площади Королевы Анны уничтожил все связи с прежней жизнью. Мое имущество уместилось в двух чемоданах. Их увезли сегодня утром. В оставшееся время мне нужно написать несколько писем и повидаться с мистером Берчем. Я должен рассказать ему о вчерашнем разговоре.

― Нет, ― ответил я.

Я уже почти погрузился в сон, когда в дверь негромко постучали.

– Войдите, – сказал я, садясь на постели и ожидая увидеть Бетти.

― Нет?

Но я ошибся. В комнату вошла какая-то девушка, плотно закрыв за собой дверь. Затем она приблизила к лицу свечу, чтобы я видел, кто передо мной, и приложила палец к губам. Это была Эмили, блондинка Эмили, наша горничная.

– Мастер Хэйтем, я должна вам кое-что рассказать, – прошептала она.

― Нет… она даже не знает где я был всё это время.

– Я тебя слушаю, – ответил я, надеясь, что мой голос прозвучал совсем не по-детски.

Я не хотел продолжать этот разговор, потому как понял, что не смогу явиться на глаза маме в таком виде. Я поднял воротник пиджака и прислонился головой к косяку окна.

Я вдруг почувствовал себя таким маленьким и беззащитным.

Когда проснулся, той пары уже не было. На коленях у меня лежал старый бумажный пакет с яблоком и двумя кусочками хлеба.

– Я знакома со служанкой Барреттов, – торопливо заговорила Эмили. – Ее звать Вайолет. Когда все случилось, из окрестных домов прибежали узнать, в чем дело. Так вот, Вайолет стояла вблизи кареты, в которую затолкали вашу сестру, сэр. Но прежде чем ее увезли, хозяйка кое-что шепнула моей подруге.

– И что же сказала моя сестра? – спросил я.

На следующей станции поезд резко свернул вправо и остановился на запасном пути. Воздух разрезал пронзительный свист и громоподобный рёв дизельного мотора. Больше часа мимо нас на восток мчались грузовые составы с танками и пушками. Затем ещё час, на запад, в Германию ехали поезда Красного Креста. Значит, война ещё продолжается. Один из них остановился напротив нашего. В окно я увидел вагоны, забитые раненными солдатами с перевязанными головами, туловищами, руками. Один, который сидел возле окна, был забинтован от головы до пояса и был похож на мумию, которая задремала.

– Мисс Дженни говорила очень быстро. К тому же там было слишком шумно. Но Вайолет считает, что она отчетливо слышала слово «предатель». На следующий день к Вайолет явился какой-то человек. Судя по говору – откуда-то из западных графств. Он интересовался, что́ она слышала ночью. Вайолет ответила, что ничего. Тогда этот человек стал ей угрожать. Он показал висевший у него на поясе кинжал, но Вайолет продолжала твердить, что она ничего не слышала.

– Но она все же не побоялась рассказать тебе?

Для меня это было что-то новое. Немецкие солдаты, которых мы видели с Богданом около Киева перед нашим арестом, выглядели здоровыми и бодрыми. Тогда война была похожа на какую-то детскую игру. Теперь они зализывали раны. С тех пор, наверное, многое изменилось, хотя для меня мир был таким же, как и тогда, полтора года назад, когда я его оставил.

– Видите ли, сэр, Вайолет… она моя сестра. Она тревожится за меня.

– Ты еще кому-нибудь рассказывала об этом?

Когда воинские эшелоны прошли, поехал и наш поезд, останавливаясь на каждой станции, высаживая и принимая пассажиров. Тяжело пыхтя, выплёвывая, перед тем как тронуться, густые облака пара, он казался игрушкой по сравнению с дизельными поездами. Но он двигался и каждый раз, проезжая около семафора, выдавливал из себя короткий свист.

– Нет, сэр.

– Утром я сообщу мистеру Берчу, – пообещал я Эмили.

Наконец среди ночи мы прибыли во Львов.

– Но, сэр…

– Что?

Когда я вышел из вагона, моё тело пронзил колючий холод. Сипел пронзительный ветер, швырял в лицо снегом. С каждым вдохом я глотал горсть снежинок. Было позже, чем я думал, потому что трамваи выстроились на ночёвку. Дойдя до пересечения Городоцкой и Железнодорожной, я посмотрел влево, надеясь увидеть собор св. Елизаветы, но там была только белая стена. Не задумываясь, я повернул направо, в сторону дома. Однако, вытирая с лица снег, опять вспомнил то, что видел в зеркальце. Остановился. Дальше не мог идти. Не мог таким появиться перед глазами пана Коваля.

– А вдруг мистер Берч и есть предатель?

Я рассмеялся и покачал головой:

Развернулся, перешёл перекрёсток и направился к дому матери Богдана. Она жила отсюда в нескольких кварталах.

– Быть этого не может! Он же спас мне жизнь. Он подоспел вовремя и вступил в сражение с… – И тут меня осенило. – Однако кое-кого в ту ночь не было в доме.

2

Было уже после полуночи, когда я стоял возле входа в её квартиру на втором этаже. Я колебался, стоит ли её беспокоить, но должен был это сделать. Несмотря на снег и ветер, я на улице не ощущал холода, а теперь, перед дверью, дрожал всем телом.

Наутро я сразу же известил обо всем мистера Берча. Он пришел к тому же выводу, что и я.

Постучал намного сильнее, чем хотел.

Спустя час приехал человек, которого тут же провели в кабинет. По возрасту он был почти ровесником моего отца. Меня поразило его морщинистое лицо, шрамы и холодные цепкие глаза, как у хищной рыбы. Незнакомец был выше мистера Берча и шире в плечах. Мне показалось, что помещение сразу же заполнилось его присутствием. Мрачным присутствием, надо сказать. Потом он смерил меня взглядом и презрительно наморщил нос.

Поскольку из-за двери не слышалось никаких звуков, я постучал опять, но тише. Вскоре в замочной скважине появился свет.

– Это мистер Брэддок, – сообщил мистер Берч; я стоял, пригвожденный к месту взглядом странного гостя. – Мистер Брэддок – тоже тамплиер. Он пользуется у меня полным и безраздельным доверием. – Реджинальд прочистил горло и громко добавил: – Хотя его поведение порой расходится с его внутренними убеждениями.

Мистер Брэддок хмыкнул и бросил на него испепеляющий взгляд.

― Пани Боцюркив, ― сказал я. ― Это я ― Михаил. Друг Богдана.

– Успокойтесь, Эдвард, – с упреком заметил ему мистер Берч. – Хэйтем, мистер Брэддок займется поисками предателя.

– Благодарю вас, сэр, – ответил я.

Никакого ответа, только приглушённый кашель. Она была дома, но боялась ответить. Я бы тоже испугался, если бы ко мне среди ночи забарабанили в двери. У меня уже зубы лязгали от холода. На улице лютовал ветер. Я проговорил дрожащим голосом:

Мистер Брэддок мельком взглянул на меня, потом обратился к мистеру Берчу:

― Вы меня знаете, мы с Богданом часто играли у вас в шахматы. Меня опекал пан Коваль. Я имею весточку от Богдана.

– Надеюсь, вы покажете мне, где обитает этот Дигвид.

Из-за двери послышался знакомый, с болью, женский голос:

Когда я хотел отправиться вместе с ними, мистер Брэддок выразительно посмотрел на Реджинальда. Тот едва заметно ему кивнул, затем повернулся ко мне. Мистер Берч улыбался, однако его глаза говорили, что они с мистером Брэддоком обойдутся без моей помощи.

― Весточка от Богдана? Он живой?

– Хэйтем, полагаю, у вас найдется чем заняться. Например, приготовлениями к отъезду.

Мне не оставалось иного, как вернуться к себе. Я еще раз проверил собранные чемоданы, затем достал дневник, чтобы записать события этого дня. Вскоре ко мне заглянул мистер Берч и с мрачным видом сообщил о том, что Дигвид сбежал. Реджинальд заверил меня, что тамплиеры все равно разыщут беглеца. Они всегда находят то, что ищут. Поэтому в наших планах ничего не меняется и завтра мы отправимся в Европу.

Увидев меня, она вскрикнула:

Думаю, эти строки станут моей последней лондонской записью. Прежняя жизнь заканчивается. Начинается новая.

― Это ты Михаил? Что с тобой? Заходи. Господи, ты же совсем замёрз? Я приготовлю что-нибудь горячее.

Часть II

1747 г

Я КИНУЛ В ВОЗДУХ СНЕЖОК

Двенадцать лет спустя

10 июня 1747 г

1

В день моего прихода к пани Боцюркив всё началось с горячего чая и хлеба с маслом. Далее был куриный бульон, котлеты из картофеля с капустой, квашенная капуста с колбасой, гуляш, венский шницель, деруны. Через две недели моё лицо приобрело человеческий вид. Все мои старые, вонючие лохмотья, за исключением пиджака, были выброшены в мусорник. Пани Боцюркив дала мне одежду своего старшего сына, Игоря, который погиб в Лонцьки. Она мне говорила, чтобы я ещё выбросил пиджак, но он казался мне совсем новым, а кроме того мне нравилась его ткань. Из аналогичной ткани были пошиты костюмы пана Коваля. Кроме того мне пришлась по душе шёлковая коричневая этикетка во внутреннем кармане. Там серебристыми буквами было написано «Made in the USA». Как этот пиджак попал из Штатов в Красный Крест, а затем в Монтелюпу, оставалось загадкой. Мне хотелось верить, что так определила судьба. Он был предназначен для меня. В нем был запрятан какой-то символ, который я ещё не мог разгадать.

Сегодня на базаре я видел предателя. На голове у него была шляпа с пером. Цветастые пряжки на башмаках. Такие же цветастые подвязки. Он неспешно перемещался от лотка к лотку, щурясь на яркое, совершенно белое испанское солнце. С кем-то из торговцев он шутил и смеялся, с иными перебрасывался язвительными фразами. Он не был мне другом, но и не производил впечатление деспота. Впечатление, которое я о нем составил (пусть и на расстоянии), характеризовало его как человека честного и благожелательного. Но не стоит забывать: он предавал не этих торговцев. Он предавал свой орден. Нас.

Он гулял не один, а с охраной. Насколько могу судить, эти люди дело свое знали. Они постоянно держали весь базар в поле зрения. Когда торговец хлебом добродушно похлопал предателя по спине и подарил ему каравай, он махнул более рослому телохранителю. Тот ловко подхватил каравай левой рукой, оставляя правую свободной на случай, если понадобится взяться за меч. Хороший охранник. Чувствуется тамплиерская выучка.

Пани Боцюркив была просто клубком энергии. Теперь она проживала сама в четырёхкомнатной квартире и всё было на ней: она одна готовила еду и убирала квартиру своими руками. Она была небольшого роста, худая, с энергичными чёрными глазами и густыми, кучерявыми, местами седыми волосами до плеч. Сейчас в домашнем платье она почти не отличалась от изображения на фотографии, которая находилась у неё на полке. Там она выглядела более величаво ― в шляпке с широкими полями, белой блузке со стоячим воротничком и длинной юбке.

Из толпы выскочил мальчишка. Я видел, как оба телохранителя напряглись, оценивая опасность, а потом…

Нет, не расслабились. И не посмеялись над своей чрезмерной бдительностью. Они оставались настороженными и внимательными, поскольку не были глупцами и знали: мальчишка вполне мог оказаться отвлекающим маневром.

Её интересовало всё, что относилось к Богдану. Я должен был описывать малейшие подробности про Лонцьки и Монтелюпу. Ей было известно, что Богдан присоединился к походным группам. Слыхала и то, что немцы их арестовывают. Так же говорили, что некоторые члены Временного правительства Бандеры сидят в Лонцьки, но она и подумать не могла, что там можем находиться и мы с Богданом. «Эти немцы, ― сказала она, ― мы ожидали, что они освободят нас от россиян, а они оказались сворой паскудников. Кто от них ожидал такого! А ещё европейцы! Ситуация на фронте ухудшается, и они стают всё больше неприятными».

Мне нравились эти люди. Интересно, успели ли они поддаться разлагающему учению их хозяина? Он клялся в верности одним идеалам, а служил совсем другим. Хотелось надеяться, что яд не успел затронуть души телохранителей, поскольку я решил оставить их в живых. По правде говоря, мое решение в большей степени было продиктовано нежеланием вступать в схватку с двумя опытными бойцами. Конечно же, эти люди бдительны. Они прекрасно владеют мечами и весьма искушены в деле отправки на тот свет.

Но если уж на то пошло, я тоже бдителен. И я тоже прекрасно владею мечом и столь же искусно умею отправлять на тот свет. У меня природная способность убивать. Правда, мне больше нравятся другие занятия: теология, философия, история античного мира, языки. Особенно испанский, в котором я настолько преуспел, что здесь, в Альтее, могу сойти за испанца, правда немногословного. В отличие от изучения испанского, убивать людей мне не доставляет никакого удовольствия. Просто у меня это хорошо получается.

В её голосе не чувствовалось горечи, она уже привыкла к неожиданностям. Её мужа адвоката убили польские экстремисты, старшего сына замучили россияне, а Богдан до сих пор в немецкой тюрьме. Я старался убедить её, что имя Богдана было в списке шести освобождённых и вскоре он будет дома, ведь его осложнение после тифа было не очень серьёзным. Однако, когда пролетела третья неделя, а он ещё не появился, она начала переживать. Я тоже начал беспокоиться, поскольку не знал, насколько серьёзными были осложнения. Я только знал, что в тот день, когда зачитывали в госпитале список, Богдан даже не слышал своего имени, по моему он находился без сознания, в бреду. Когда я проходил около его кровати, он меня даже не заметил.

Если бы моей мишенью был Дигвид, возможно, я бы испытал удовлетворение, убив его собственными руками. Но я выслеживал совсем другого человека.

Мне было интересно, откуда у пани Боцюркив деньги на еду, ведь она не работала, а её муж давно умер. Продовольственных карточек, которые получали не немцы раз в месяц, хватало только на четыре дня. Между тем она готовила вкусную еду и говорила, чтобы я наедался вволю, потому что «мне нужна сила, чтобы начать новую жизнь».

2

Покинув Лондон, мы с Реджинальдом пять лет подряд прочесывали Европу, переезжая из страны в страну. Иногда мы ехали с сочувствующими ордену, иногда – в компании рыцарей-тамплиеров. Эти люди появлялись в нашей жизни, а затем так же внезапно исчезали из нее. Единственным моим постоянным спутником оставался Реджинальд. Мы с ним путешествовали, иногда нападая на след турецких работорговцев, которые якобы удерживали Дженни. Порой от Брэддока приходили сведения, касающиеся Дигвида. Сам он месяцами преследовал беглеца, но неизменно возвращался с пустыми руками.

Оказалось, что она продаёт старые вещи на чёрном рынке. Она брала одежду и обувь, куча которой была на чердаке, и относила их на Краковскую площадь. За старые вещи, говорила она, можно хорошо выручить, потому что для не немцев магазинов не было и ничего нового купить было невозможно.

Реджинальд был моим наставником, и в этом отношении он напоминал мне отца. Как и старший Кенуэй, он скептически относился к книжным знаниям, постоянно утверждая о существовании высших истин, далеко обогнавших те, что содержатся в пыльных старых учебниках. И еще Реджинальд настаивал, чтобы я думал самостоятельно.

Но этим сходство и ограничивалось. Отец требовал от меня иметь свое мнение обо всем, что я читал или слышал. Реджинальд, как я вскоре убедился, опирался на некие незыблемые представления о мире. Беседуя с отцом, я порой чувствовал, что мышление – это важно. Мышление представлялось мне главным инструментом, и выводы, которые я делал, порой были не так важны, как сам процесс их поиска. Перечитывая свои детские дневниковые записи, я понимаю: факты для отца не являлись чем-то незыблемым. Они были подвержены переменам. Переменчивым было даже само понятие истины.

Один раз она заболела и я согласился пойти продать пальто и туфли её давно умершего отца. Мне просто хотелось выйти из дома и увидеть город, ведь до сих пор я был на улице только несколько раз ― убирал снег с тротуара.

Реджинальд стоял на иных позициях, исключающих переменчивость истин. В первые годы наших странствий, когда я еще пытался с ним спорить, он улыбался и говорил, что слышит голос моего отца. Реджинальд высоко отзывался о нем, называл его выдающимся человеком, обладавшим мудростью и проницательностью во многих сферах жизни. Воздавал он должное и его непревзойденному умению сражаться. Но отношение отца к знаниям Реджинальд считал недостаточно научным.

Испытываю ли я стыд, признаваясь, что со временем предпочел отцовским воззрения Реджинальда? Он придерживался более строгого и однозначного взгляда на мир, присущего тамплиерам. Хотя он никогда не пытался мне что-либо вдолбить, хотя с его лица не сходила улыбка, а его уроки сопровождались шутками, Реджинальду недоставало врожденной радости и озорства, какими обладал мой отец. Он всегда был опрятен, «застегнут на все пуговицы» и отличался настоящим фанатизмом по части пунктуальности. Реджинальд утверждал, что порядок должен быть во всем. И я, вопреки своему характеру, все больше восхищался постоянством Реджинальда, его внутренней и внешней определенностью. Чем старше я становился, тем привлекательнее и притягательнее делалась для меня личность моего наставника.

На улице мои лёгкие наполнил февральский морозный воздух. Я остановился, глубоко вдохнул, сделал снежок и бросил его в воздух. Пройдя через парк возле собора св. Юра и спустившись вниз по Городоцкой, я вскоре был на чёрном рынке за Оперным театром.

Однажды я понял причину этих чувств. Реджинальд был начисто лишен сомнений. Я никогда не видел его смущенным, ошеломленным, растерянным, нерешительным. Мистер Берч сумел и во мне укоренить это чувство «знания наверняка». Оно руководило мной, ведя из отрочества во взрослую жизнь. Правда, я не забывал и отцовских наставлений. Наоборот, отец гордился бы мной, поскольку я сомневался в его идеалах и через сомнения приобретал новые.

Дженни мы так и не нашли. С годами память о ней несколько притупилась. Перечитывая ранние дневниковые записи, я понимал: мое тогдашнее отношение к сестре было типично мальчишеским и не могло быть иным, особенно учитывая то, как сама Дженни относилась ко мне. И тем не менее я испытываю запоздалый стыд. Став взрослым, я многое вижу в ином свете. Разумеется, моя мальчишеская неприязнь к Дженни ничуть не повлияла на решимость найти сестру. Да и мистер Берч не намеревался бросать поиски. Его запала хватило бы на двоих. Однако не все зависело от нас. Средства, поступавшие к нам из Лондона от мистера Симпкина, были весьма значительными, но не бесконечными. На севере Франции, в Шампани, близ Труа, мы купили замок. Он стоял в уединенном месте, что очень устраивало нас. Там мистер Берч продолжил мое обучение. Он ходатайствовал о принятии меня в орден. Спустя еще три года я стал полноправным тамплиером.

Как и когда-то, площадь была запружена людьми. Закутанные крестьяне продавали хлеб, масло и мясо. Горожане торговали одеждой, сигаретами, водкой и обувью. Были там и торговцы товарами сомнительного происхождения, старцы, картёжники, гармонисты. Их пронзительные мелодии согревали толпу. Мошенники и праведники, умные и легкомысленные находили общий язык. А для воров эта площадь была настоящим Клондайком. Не было разве что глотателей огня, медведей-танцоров, цыганок-гадалок и евреев. Но кругом шатались молодчики в чёрной одежде, похожей на дешёвую униформу. Я узнал, что это немецкая вспомогательная полиция ― украинцы и поляки, которых называли «чёрные». Они продавали часы, фотоаппараты, золото ― предметы, которые, как мне сказали, были конфискованы у евреев.

Проходили недели, превращавшиеся в месяцы. Мы по-прежнему ничего не знали ни о Дженни, ни о Дигвиде. Но я не сидел сложа руки. Орден давал мне другие задания. Алчная пасть Войны за австрийское наследство, которая тянулась уже семь лет, была готова поглотить всю Европу. Ордену требовалась помощь в защите своих интересов. Мое умение отправлять на тот свет пришлось как нельзя кстати. Реджинальд быстро сообразил, где и чем я могу оказаться полезным ордену. Первым, кому надлежало умереть, был один жадный ливерпульский купец. Вторым стал австрийский принц.

Два года назад, расправившись с купцом, я приехал в Лондон. Особняк на площади Королевы Анны по-прежнему восстанавливался. Моя мать… в тот день она была слишком утомлена и не смогла увидеться со мной. Впрочем, как и на следующий день.

– Она слишком утомлена и для того, чтобы ответить на мои письма? – спросил я у мисс Дэви.

Пани Боцюркив была рада, что мне удалось продать пальто и туфли дороже, чем она думала. Когда я отдавал ей деньги, послышался стук в двери. «Это он!» ― крикнула она и стремглав кинулась к дверям, выпустив на пол деньги. И на самом деле это был «он» ― Богдан, или, скорее то, что от него осталось. Лёгкая улыбка коснулась его губ, когда его обняла мать. Она целовала его глаза, щёки, лоб, а потом, смотря на его измученное лицо, ласкала его обоими руками, как самое ценное в мире сокровище.

Камеристка сбивчиво извинилась и отвела взгляд.

Из Лондона я отправился в Херефордшир, но все мои попытки установить местонахождение родственников Дигвида окончились неудачей. Предатель нашей семьи как сквозь землю провалился. Возможно, его так никогда и не найдут.

У меня на глаза навернулись слёзы, когда я увидел Богдана в объятиях его мамы. Но я бы не хотел, чтобы моя мама видела меня в таком виде. Конечно, она радовалась бы, каким бы я не пришёл, только бы живым, но могла сожалеть, что выпустила меня в «мир, чтобы стать мужчиной», как она говорила, впервые провожая меня поездом во Львов. Мир, о котором она думала, отличался от того, в котором я жил.

Но огонь возмездия внутри меня уже не полыхает с таким неистовством, как прежде. Возможно, я просто повзрослел. А может, сказалась школа Реджинальда, учившего меня управлять своими эмоциями.

Пусть пламя возмездия и потеряло былую ярость, оно продолжает тихо тлеть внутри меня.

В это мгновение я представил маму с соседками на вечёрках в большой комнате. В нашем селе был обычай ― зимними вечерами женщины собирались и вместе пряли. Мужья при этом не присутствовали, а мы, дети, блаженствовали. Женщины, каждая держа свою кудель, сидели вокруг тёплой печки, моя мать посередине, и пряли.

Они пряли при тусклом свете керосиновой лампы и пели. Печальные песни они пел так, что за душу брало, радостные ― весело, но не громко. Когда мне было лет шесть-семь, мне запала в душу песня о сиротке, над которой издевалась мачеха, а потом прилетели ангелы и забрали её на небо к маме. Я представил себе, как эта сиротка летит рядом с двумя ангелами и исчезает на небесах. Я радовался за неё и был счастлив, что моя мама ― рядом. Я наслаждался, глядя, как она сидит на лавке, прислонившись к печи спиной, прядёт нить, вращая веретено, и поёт. Её голос сливался с голосами других женщин в мелодии печали и радости, любви и жалости, ангельской нежности.

Вспоминая это, я был счастлив за Богдана и одновременно раздумывал, когда бы мне поехать к маме в Явору. Самое лучше, на Пасху. К тому времени отрастут мои волосы, спрятав следы Лонцьки и Монтелюпы.

Богдан медленно оживал. Сначала он только ел и спал. Через две недели он уже взялся за шахматы. Когда мы расставляли фигуры, он рассказывал о событиях после моего отъезда.

Оклемавшись в госпитале, он с удивлением узнал, что меня освободили и его имя тоже было в списке освобождённых. Вернувшись в Монтелюпу, он увидел в нашей камере новых заключённых, обвиняемых в причастности к АК[31] ― польской подпольной организации. Наших накануне через несколько дней перевели в Аушвиц. Единственное, что осталось в камере от нас на память, ― это Мадонна Полковника. Её привлекательные формы не могли пройти мимо внимания новых заключённых.

Как и меня, в один прекрасный день его вызвали на первый этаж, в комнату для допросов, чтобы подписать документ, что по прибытию во Львов он сразу зарегистрируется в местном отделении полиции. Выйдя из Монтелюпы, он нашёл Комитет Красного Креста. Там ему дали зимнюю одежду, еду и деньги на билет.

Как-то Богдан спросил меня о Сенаторе. Мы рассмеялись, вспомнив свои безуспешные попытки рассмотреть его таинственный «женский орган». Как немало и других удивительных историй человечества, тот «женский орган» стал феноменом, разгадку которого знают разве что вши.

БУСЫ ИЗ КОРАЛЛОВ

Занимаясь стиркой, пани Боцюркив попросила меня пойти на чердак и поискать там что-нибудь на продажу. Перебирая там хлам, я увидел коробочку з различными безделушками. Среди них были коралловые бусы. Пани Боцюркив попросила меня их продать.

За квартал от Краковской площади я увидел, что народ разбегается кто куда. Не зная что случилось, я спросил про это у женщины, которая стояла на пороге дома напротив Оперного.

― Ничего особенного, просто lapanka,[32] ― ответила она на польском языке. ― Скоро всё окончиться.

Пани Боцюркив предупреждала меня об этом, когда я первый раз пошёл на Краковскую. Она говорила, что немецкая полиция с помощью «чёрных» время от времени делает налёты на площадь и конфисковывает самые лучшие товары, в частности водку и сигареты. Цена водки была выше чем масла и сахара. После этого ограбленный базар оставляли в покое, а некоторые конфискованные товары к утру снова появлялись в продаже.

Теперь я видел это всё собственными глазами. Вскоре люди начали возвращаться. Женщина, с которой я разговаривал, сказала: «Ну, теперь безопасно». Я пошёл с ней на площадь.

Ей по всей видимости, было лет тридцать, хотя её лицо говорило о более зрелой женщине. Теперь чёрный свитер под шею облегал её тело, а красная юбка до колен подчёркивала её тонкую талию и пышные бёдра. Она чем-то напоминала мне блондинку из Лонцьки, хотя её волосы были темнее, а обувь была коричневой на высоких каблуках. Блондинка же носила сапоги для верховой езды, а светлые волосы опускались ей на плечи.

Когда мы пришли на площадь, она спросила: «Что ты продаёшь? Что-то не вижу, чтобы ты что-то нёс».

3

Она ничего и не могла видеть, я же положил кораллы в нагрудный карман. Пани Боцюркив говорила, чтобы я держал их при себе и показывал только женщинам, потому что вокруг много воров, которые могут просто выхватить из рук и исчезнуть в толпе. Я вытянул свой товар.

Ко мне в комнату заглянула жена хозяина постоялого двора. Прежде чем войти, она обернулась назад, а после того как вошла, плотно закрыла дверь. Оказывается, пока меня не было, приходил посыльный с письмом. Женщина подала мне конверт и томно поглядела на меня. Я понял ее намек и, быть может, разнообразил бы ее скучную жизнь. Но меня одолевали другие мысли. Прежде всего о предстоящем деле.

― Кораллы! ― вскрикнула она. ― Гадалка говорила, что кораллы принесут мне счастье.

Я поблагодарил испанку и вежливо выпроводил из комнаты, после чего занялся расшифровкой послания. После завершения дел в Альтее мне было предписано ехать не во Францию, в наш замок, а в Прагу. Там, на улице Целетна, в подвальном помещении одного из домов, у тамплиеров была штаб-квартира. Реджинальд уже находился там и ждал меня, чтобы обсудить какое-то важное дело.

Но в данный момент у меня есть цель. И сегодня же вечером предатель встретит свой конец.

Не успел я и промолвить слово, как она уже примеряла их. Потом вынула из сумочки зеркальце и давай любоваться собой. Лицо её засияло. Кораллы сделали его нежнее, как будто целомудреннее.

11 июня 1747 г

― Сколько ты за них хочешь?

1

― А сколько дадите?

Свершилось. Я говорю о возмездии предателю. Не обошлось без сложностей, но сама расплата прошла чисто. Этот человек мертв, меня не обнаружили, и, следовательно, я могу себе позволить насладиться результатом содеянного.

Она полезла в кошелёк и вынула горсть банкнот.

Убитого звали Хуан Ведомир. На него возлагалась защита наших интересов в Альтее. Ведомир воспользовался своим положением в городе, построив нечто вроде маленькой империи. Тамплиеры относились к этому терпимо. По нашим сведениям, он держал под контролем порт и рынок, уверенно управляя тем и другим. Судя по моим собственным наблюдениям, торговцы его поддерживали, хотя постоянное присутствие телохранителей доказывало, что их лояльность к своему хозяину не была достаточно прочной.

Но не забыл ли Ведомир, кому он изначально обязан своим благосостоянием и какова его главная миссия в Альтее? Реджинальд считал, что Хуан не просто забыл, но предал учение тамплиеров. Орден может простить многое, но только не предательство. Меня направили в Альтею следить за Ведомиром. Вечером, взяв сыр, я покинул постоялый двор и по булыжным мостовым альтейских улиц отправился на виллу изменника.

― Хватит? ― спросила она.

– Что вам угодно? – спросил караульный, открывший мне дверь.

Я пересчитал. Там было вдвое больше, чем просила пани Боцюркив.