Столь трагические обстоятельства, при которых Слободан Милошевич вступил в жизнь, не могли не наложить болезненного отпечатка на его психику. Психиатры говорят, что таким людям свойственна генетическая склонность к самоубийственному поведению. Во всяком случае, собственную страну он довел почти до полной катастрофы.

Смерть матери действительно повергла Милошевича в депрессию. Но он со своими психическими проблемами справлялся. Он вел себя очень трезво. Он — прагматик и циник. В школе считался дисциплинированным и старательным учеником. С детства был склонен к одиночеству, ему, пожалуй, не хватало юмора. Но его жизнь украшала жена.

Мира Маркович была полностью поглощена своим мужем и его карьерой. Критические замечания в адрес Слободана в ее присутствии исключалась. Она боготворила своего мужа и называла его идеалом мужчины. При этом она была сторонницей равноправия женщин — она не взяла фамилию мужа и осталась Мирой Маркович.

Ее подруга рассказала, что в юности Мира Маркович, глядя на развешанные повсюду портреты Йосипа Броз Тито, сказала:

— Придет время, и так же будут висеть фотографии моего Слобо.

Она считает себя ясновидящей и утверждает, что предвидела распад Югославии в тот момент, когда они с мужем сидели на берегу моря в Дубровнике. Слободан хорошо относился к ней и восхищался всем, что она делала, не обращая внимания не некоторые странности в ее поведении.

Если Милошевичу катастрофически не хватало чувства юмора, то Мирьяна Маркович вообще очень редко улыбалась. Никому не разрешалось видеть, как она причесывается, даже ее мужу. Когда однажды Слободан Милошевич вошел в ее комнату, когда Мирьяна причесывалась, она зарыдала. Точно также она плакала навзрыд, если в школе ей не ставили высшие оценки.

Она всегда ходила в черном: черные волосы, черное платье, черные колготки. Ее тонкий, детский голос и странная привычка одеваться сделали ее мишенью белградских карикатуристов. Страх подхватить инфекцию превратился у нее в манию. Она ненавидела рукопожатия, потому что чувствовала необходимость сразу же продезинфицировать руки спиртом. Со временем ее станут называть «красной ведьмой Белграда», считая, что она манипулирует своим мужем.

Мирьяна Маркович стала профессором марксизма-ленинизма в Белградском университете, а затем, вслед за мужем, занялась политикой. Она создала в 1994 году свою партию «Югославские левые» и обрела официальный статус в политической жизни страны. Но ее влияние определялось не партийной должностью, а тем, что муж всегда к ней прислушивался. Кстати, идея с партией оказалась неудачной, потому что «Югославские левые» отбирали голоса у партии ее мужа — социалистической.

Миру иногда называют злым гением Милошевича. Если устраивался обед в узком кругу, говорила она одна. Слободан ел, молчал и поддакивал. Она сама решила играть в политику, что страшно злило сербов. Если советских людей раздражало появление Раисы Горбачевой рядом с мужем, то можно себе представить реакцию еще более патриархального сербского общества на постоянные выступления Миры Маркович по телевидению. При этом сам Милошевич был очень закрытым человеком, избегал выступлений, не проводил пресс-конференций, старался не давать интервью и не имел пресс-секретаря.

Милошевич мог присесть за рояль и спеть французскую песенку. Он любил ходить по магазинам в Нью-Йорке. Иван Стамболич говорил, что когда-то любил Слободана как брата. Но Милошевич любил только свою семью: жену Миру, дочь Марию, сына Марко и старшего брата Борислава. Во всем остальном Милошевич был поразительно холодным человеком. Казалось, что он был равнодушен к чужим страданиям. Судьба страны иногда отходила на второй план. Он был способен прервать важнейшие переговоры, чтобы не опоздать на празднование дня рождения дочери.

Ошибка Ивана Стамболича

Милошевич в юности вытащил счастливый билет. В университете он подружился с Иваном Стамболичем, который был на пять лет его старше, поскольку перед учебой успел поработать на заводе. Фамилия у Стамболича была не менее громкой, чем у Миры Маркович. Его дядя, Петар, тоже бывший партизан, руководил партийной организацией Сербии. Ивану Стамболичу понравился Милошевич.

Племянник известного человека быстро делал карьеру и помогал Милошевичу. Можно сказать, что они шли по жизни рука об руку. Когда Стамболич получал очередное повышение, на прежней должности он оставлял вместо себя Милошевича.

Иван Стамболич руководил внешнеторговой компанией «Техногаз» и взял к себе на работу Слободана. Уходя, сделал своим преемником. Затем Милошевича сделали президентом Объединенного банка Белграда. У банка был офис в Америке, куда Милошевич часто ездил. Америка произвела на него сильное впечатление. Американским дипломатам в Югославии Милошевич очень нравился. Он свободно говорил по-английски и с удовольствием находил время для бесед. И казался прозападно настроенным.

Пока Милошевич занимался бизнесом, Ивана Стамболича увлекла политическая карьера. В 1984 году он возглавил «Союз коммунистов» Сербии. Он забрал Милошевича из банка и сделал главой столичной партийной организации. Аппарат удивился неожиданному назначению. Милошевич не прошел по ступенькам обязательной партийной лестницы. Но авторитет Стамболича был тогда непререкаем.

Милошевич делал карьеру в партийном аппарате в роли послушного старшим ортодокса. Но его напрасно считали догматиком. Он не был скован никакими убеждениями, и верил в то, что считал практичным верить в данную минуту.

А еще через два года Стамболич стал главой Сербии и пересадил Милошевича на свое прежнее кресло — руководителя коммунистов республики. Стамболич мечтал привести к власти новое поколение руководителей, сорокалетних, с практическим опытом. Он надеялся, что недавний банкир Милошевич займется, прежде всего, экономикой.

Его предупреждали, что он плохо знает своего протеже. Но Стамболич отмел все сомнения, дружба и доверие были для него важнее всего. Так он совершил ошибку, которая будет стоить ему жизни.

Детонатором взрыва, который погубил единую Югославию, стали события в автономном крае Косово. Край входил в состав Сербии, но большинство населения составляли албанцы. Косово — самый отсталый и бедный район Югославии. Йосип Броз Тито старался интегрировать албанцев в единую Югославию, поднять уровень жизни в Косово. Тито заботился об албанцах и дал Косово широкую автономию.

В 1974 году Йосип Броз Тито одобрил новую конституцию, которая дала больше прав всем шести республикам и двум автономным провинциям — Воеводине (здесь живет много венгров) и Косово. Каждая республика имела свою компартию, свой национальный банк, свою юридическую систему и даже воинские подразделения. Каждая республика получила право вето и могла помешать принятию любого федерального закона, который ее не устраивал. Воеводина и Косово фактически наделялись теми же правами, но только не назывались республиками.

Албанцы продолжали считать себя жертвами несчастливых обстоятельств, которым не дают возможности распоряжаться своей жизнью. Это было не совсем так. Конституция 1974 года дала им возможность говорить на своем языке, читать албанские газеты, смотреть албанское телевидение. В Приштине, главном городе края, открылся албанский университет. Косовские албанцы стали служить в полиции и занимать руководящие должности. Даже судьи были албанцами.

Но у них были свои обиды. Албанцев больше, чем, скажем, черногорцев. Однако Черногория — самостоятельная республика со своим парламентом и правительством, а Косово всего лишь автономный край. Это совсем другие права и возможности. Албанцам приходилось утверждать у начальства список песен, которые будут исполняться на свадьбе. Албанцы хотели учить детей не сербскому, а албанскому языку, иметь свои школьные учебники и программы. Им это не разрешали. Они считали, что к ним относятся как к гражданам второго сорта. И албанцы все больше испытывали чувство отчуждения от единого югославского общества. Мечтали о том, чтобы получить право управлять своими экономическими делами самостоятельно.

Тем не менее, после принятия новой конституции (и до прихода к власти Слободана Милошевича) албанцы переживали лучший в своей истории период со времен крушения Оттоманской империи. Косово получало большие субсидии — это злило другие республики. Но и этих денег не хватало, чтобы поднять уровень жизни в крае.

Официальным языком в крае стал албанский, основные должности заняли албанцы. Сербы не могли с этим примириться. Они чувствовали себя неуютно, видя, что албанцев становится все больше, и они начинают занимать руководящие посты, потому что Тито дал более широкие права, чем прежде. Выдвижение албанских кадров сербы считали дискриминацией и не могли с этим примириться. Роли поменялись. Сербы оказались в Косово национальным меньшинством. Они не смогли и не захотели приспособиться к этой ситуации.

Сербы и албанцы все дальше отдалялись друг от друга. Они даже ходили в разные магазины, чтобы не встречаться. Постепенно между сербами и албанцами в Косово возникла вражда. Сербы и черногорцы уезжали из Косово в семидесятые и восьмидесятые годы. Трудно установить, сколько именно уехало, цифры ненадежны. Уезжали потому, что жизнь там была хуже, беднее, чем в других частях Югославии, и получить образование было труднее. В неразвитой провинции не найти хорошей работы. Сербы были специалистами высокой категории, учеными, врачами, их отъезд болезненно сказался на состоянии Косово.

Отъезд сербов из Косово стал серьезной проблемой. Но в те годы по всей Югославии шла миграция совершенно определенного свойства. Она свидетельствовала о скрытом неблагополучии в обществе. Сербы из Боснии уезжали в Сербию, хорваты из Боснии перебирались в Хорватию, албанцы из Македонии — в Косово. Переселение албанцев в Косово из других частей Югославии ускорилось после открытия в Приштине собственного университета.

До 1981 года уезжала в основном сербская интеллигенция — хотела лучшей жизни. Потом сербы стали уезжать уже по другой причине, чувствуя себя неуютно среди албанцев и под властью албанцев. Иногда под психологическим нажимом соседей-албанцев. Сербы и черногорцы в Косово стали ощущать страх перед растущим албанским населением.

Рождаемость в албанских семьях была значительно выше, чем в сербских семьях. Высокий прирост населения среди албанцев пугал сербов, которые жаловались, что их деньги уходят на пособия ничего не делающим и только рождающим детей албанцам. Косовские сербы относились к албанцам, когда когда-то в Америке белые южане к неграм, считая их прирожденными преступниками и опасаясь того, что скоро они составят большинство населения.

Самую отвратительную роль в разжигании конфликта сыграла интеллигенция. Появилась молодая албанская интеллигенция, образованная и считающая, что она является носителем национальной идеи. Албанские интеллектуалы проповедовали идею единой и самостоятельной Великой Албании. Возрождение национальных чувств косовских албанцев привело к подъему сербского национального движения. Сербы сказали себе:

— Это наша земля. Если Косово и Метохия не сербская земля, тогда у нас вообще нет земли.

Отъезд сербов стал истолковываться как геноцид. Косовские албанцы — в основном мусульмане. А турецкое иго сформировало определенную политическую психологию у сербов, — страх перед мусульманами, который принял характер настоящей истерии.

Йосип Броз Тито скончался 4 мая 1980 года. Он несколько дней не дожил до своего восьмидесяти восьмилетия. Он долго болел, и кончина была неминуемой. Последние месяцы он провел в больнице. На этом свете его удерживала только современная медицина. Мир наблюдал за его агонией.

Помню, как предусмотрительный главный редактор нашего журнала на заседании редколлегии сказал руководителю отдела соцстран:

— Знаете что, напишите-ка некролог заранее. И покажите в отделе ЦК.

Единая Югославия существовала, пока был жив Тито. Он создал эту страну, и он ее сохранял. Он заставил молчать националистов, повернулся лицом к Западу и открыл границы. Он сделал свою страну самой процветающей в этой части Европы.

С Тито ушли идеи национального освобождения, самоуправления, братства и единства, а также югославский социализм. Вся страна была растеряна. Но больше всех албанцы — они чувствовали, что потеряли своего покровителя и защитника.

Через год после смерти Тито, в марте 1981 года, в Косово начались волнения. Албанцы доказывали, что по вине федерального правительства они живут в нищете. Первыми поднялись студенты, которые жаловались на скученность университетских общежитий. Волнения приобрели националистический характер. Студенты-албанцы били сербов и черногорцев, жгли и грабили их дома. В эти же дни сгорело одно из зданий патриархата. Суд впоследствии установил, что причиной пожара было короткое замыкание. Но в 1991 году сербы вспомнят этот пожар как попытку албанцев уничтожить православие в Косово.

Волнения распространились и на другие города автономного края, появились политические лозунги: «Косово должно стать республикой». 1 апреля 1981 года руководство Югославии ввело в Косово комендантский час и запретило собрания. Манифестации разгонялись танками. Федеральные власти обвинили участников манифестаций в контрреволюции. Присланные из Белграда комиссии быстро обнаружили крамолу. Приштинский университет назвали колыбелью албанского национализма. Выяснилось, что большинство албанских студентов изучали не практические дисциплины, а исламское искусство и историю албанского народа.

В Приштинском университете действительно кричали:

— Да здравствует Энвер Ходжа!

Но косовары совершенно не представляли себе, что делается в Албании. Они искренне верили, что в Албании создало общество равных — то, чего не было в Югославии. Албанцы смотрели тиранское телевидение, слушали радио Тираны и верили в счастливую историю Албании, где албанцы взяли свою судьбу в свои руки. Хотя той Албании, о которой они мечтали, не существовало и в природе, и жизнь при Энвере Ходже была ужасной. Но молодые албанцы в Косово совершенно потеряли интерес к реальной жизни Югославии и только и думали, что о мифической Албании. И считали, что и югославские албанцы сами должны управлять своей жизнью.

Среди албанской интеллигенции появилась группа сторонников отделения от Югославии, полной самостоятельности. Косовским албанцам стали симпатизировать хорватские, словенские и боснийские политики, которые тоже не хотели жить под властью Белграда.

Положение в Косово обсуждалось на заседании президиума ЦК Союза коммунистов Югославии. С начала нового учебного года в Приштинском университете была введена цензура — назначенные из Белграда люди следили за тем, как преподаются албанская история, литература и искусство. Пришел приказ сократить число албанских студентов. Ни к чему хорошему это не привело.

А сербы в Косово потребовали от федеральной власти защиты. Борьбу против албанцев возглавил академик Добрица Чосич, писатель и бывший партизан.

Когда 20 августа 1983 года умер бывший секретарь ЦК КПЮ и министр внутренних дел Александр Ранкович, десятки тысяч сербов пришли на его похороны, чтобы впервые выразить протест против положения сербов в Косово и во всей федерации в целом. На его похоронах звучали клятвы:

— Сербия еще восстанет!

Александр Ранкович двадцать лет руководил госбезопасностью. На брионском пленуме ЦК в 1966 году Тито выставил своего давнего соратника из руководства. Бывший портной, который ничему не учился, Ранкович был очень влиятелен. Он, в частности, прижимал косовских албанцев. Тито пытался либерализовать экономику. Считается, что Ранкович возражал против реформ. Его не любили военные. Оперативники из военной контрразведки взяли Ранковича под наблюдение и представили Тито необходимые аргументы для его увольнения. Рассказывали, что Ранкович велел установить микрофоны даже в спальне Тито…

Александр Ранкович считался сербским националистом. Его увольнение вызвало воодушевление в Хорватии и в Косово.

15 января 1986 года в сербской прессе был опубликован первый протест сербов против албанского национализма и сепаратизма. Письмо подписали две тысячи человек. Атмосфера уже была насыщена националистической истерией. Затем появился меморандум Сербской академии наук и искусств, написанный под руководством Добрицы Чосича. В меморандуме говорилось о «физическом, политическом, правовом и культурном геноциде сербского населения Косово и Метохии». Это называлось «худшим историческим поражением» сербов за два столетия.

В меморандуме говорилось о том, что необходимо провести де-албанизацию Косово, изменить политическую и демографическую ситуацию в пользу сербов и черногорцев. Меморандум отразил настроения сербов, которые прежде нельзя было высказывать публично.

Одна из причин того, что настроения в Сербии приобрели столь истерический характер, состоит в том, что белградские политики не ездили в Косово, чтобы понять, что там происходит. Они только читали книжки о героическом прошлом сербов.

Югославские власти приняли программу нормализации Косово. Туда стали командировать сербов на работу, чтобы выровнять демографический баланс. Им платили более высокую зарплату. Федеральные власти увеличили бюджет в Косово, но это не помогло экономическому развитию края. В восьмидесятые годы безработица увеличилась вдвое, с двадцати пяти до пятидесяти семи процентов.

Косово наводнили агенты госбезопасности. Активных албанцев сажали за националистическую пропаганду. Как водится на Балканах, идеологические споры переросли в террор. Подпольные группы возникли в Косово еще в восьмидесятые годы. Они пытались доставить оружие из-за границы. В 1981 году уехавший из Косово албанец убил двух сотрудников югославского консульства в Брюсселе. В следующем году другой албанец убил еще двоих югославов и снова в Брюсселе. В 1987 году в Штутгарте албанцы планировали похитить югославского консула, но западногерманская полиция предотвратила похищение.

Надо заметить главное: в тот момент все проблемы еще можно было с большим или меньшим успехом решать. Но когда все социальные и экономические проблемы перешли в плоскость сведения исторических счетов между народами, ситуация стала необратимой. Возбудить старые страхи и старую ненависть оказалось очень несложно.

И в этой ситуации начался взлет Слободана Милошевича. Не будь Косово, он, возможно, так и остался бы на вторых ролях.

У него был развитый политический инстинкт. Он сработал в 1986 году, когда Сербская академия наук и искусств заявила, что хорват Йосип Броз Тито систематически подрывал позиции сербов в стране, а последний его удар — это предоставление албанцам в Косово полной автономии. Президент академии Добрица Чосич первым открыто заговорил о том, что другие народы эксплуатируют сербов. Он был слишком знаменит, чтобы бояться неприятностей. Его слова подействовали на других, кто думал так же, но молчал.

Пока другие партийные лидеры еще единой Югославии клеймили меморандум академии как националистическую вылазку, Милошевич хранил молчание, не спешил высказать свое мнение. Он всегда очень любил власть. Если бы выяснилось, что полезно стать франкмасоном, он бы не колебался ни минуты. Идеология сама по себе для него ничего не значила.

Иван Стамболич как глава Сербии был возмущен появлением меморандума сербской академии. Милошевич чувствовал, что настроения в обществе меняются и складываются в пользу националистов. Сербы стали говорить, что их собственное руководство их предало и не желает вступиться за интересы собственного народа. И здесь перед Милошевичем открылась возможность, которую он не упустил.

В апреле 1987 года Стамболич отправил Милошевича в Косово, рассчитывая, что его друг и единомышленник сумеет погасить конфликт косовских сербов и косовских албанцев.

Милошевич сказал, что ему нужно несколько дней, чтобы предложить меры, которые необходимы. Он сразу увидел, что сербы в Косово бушуют и требуют от власти стать на их сторону. Сербские активисты подготовились к его приезду. Разгневанные сербы схватились с полицией, чтобы прорваться в небольшой зал, где проходила встреча с большим столичным начальником. Демонстрация смела полицейских-албанцев, что еще больше разделило два народа и показало, что власть не в состоянии защитить местных сербов.

Милошевич очень нервничал. Он привык к аппаратным играм. У него не было опыта публичного политика.

Он вышел на балкон местного Дома культуры и увидел перед собой огромную толпу, которая ждала его слова.

Пожилой человек крикнул ему:

— Албанцы нас избивают! Помогите!

Это был момент, когда определялся путь страны. Милошевич нагнулся к микрофону и сказал:

— Больше никто не посмеет вас избивать.

Милошевич почувствовал, что здесь происходит, и щедро плеснул масла в огонь. В Косово он произнес речь, которая потрясла Югославию:

— Настало время не печалиться, а сражаться. Мы выиграем битву за Косово! Мы выиграем, несмотря на то, что внешние враги Сербии вместе с внутренними врагами вступили в заговор против нас.

Его выступление сопровождалось восторженными криками толпы:

— Слобо! Слобо! Сербия!

И демонстранты взорвались аплодисментами. Они выбрали делегатов, которые вошли в Дом культуры. Милошевич беседовал с ними несколько часов. Он уже выбрал свою позицию. Милошевич говорил им:

— Это ваша земля, ваши поля, ваши сады. Вы не должны отсюда уезжать только потому, что сейчас трудно. Вы обязаны остаться здесь во имя памяти предков. Но я не говорю, что вы должны остаться и страдать. Напротив, эту ситуацию нужно изменить.

Слободан Милошевич сам был поражен зрелищем огромной толпы, которая его приветствовала. Одно выступление сделало его национальным героем. Когда он вернулся, потрясенный Иван Стамболич сказал человеку, которого еще считал своим другом:

— Если ты будешь продолжать в том же духе, что станет с нашей страной?

Но Милошевич уже почувствовал вкус политической крови. Он получил поддержку националистически настроенной сербской интеллигенции. Она решила, что у власти наконец-то появился свой человек. Поклонники относились к нему, как к средневековому рыцарю, молились на него, словно он сам участвовал в исторической битве с турками при Косово в 1389 году. В 1986 году был создан комитет защиты косовских сербов и черногорцев. Он сыграл большую роль в укреплении власти Милошевича, завоевав ему поддержку, прежде всего, среди деревенских жителей.

Сам Милошевич по-прежнему вел себя осторожно и на словах соглашался, что с национализмом нужно бороться. Но он уже увидел, как опасна толпа и как ею можно овладеть, если понять, что она хочет, и увлечь ее за собой.

Милошевич понял, что может играть на национальных чувствах сербов. Это была его козырная карта. Из второразрядного политика республиканского уровня он превратился в народного вождя. За последнее тысячелетие Балканы жили в мире не более ста лет. Сербы считали, что находятся во вражеском кольце. И в те драматические годы они отвергали любые предложения мирового сообщества и думали, что весь мир настроен против них.

В сербском руководстве произошел раскол. Руководитель республики Иван Стамболич и секретарь Белградского горкома Драгица Павлович считали, что в Косово надо решать социальные проблемы и действовать совместно с албанцами. А лагерь Милошевича требовал решительных и быстрых мер, в том числе смены старого руководства.

Милошевич шаг за шагом завоевывал власть. Возможно, если он и колебался, наносить ли политический удар по тому, кто был его другом, кому он был обязан всей своей карьерой, — по Стамболичу, то явно недолго. Стамболич и его окружение оказались дилетантами в политической борьбе. Они ее быстро проиграли. Белградского партийного секретаря сместили. 14 декабря 1987 года Иван Стаболич перестал быть главой правительства Сербии. Он почему-то думал, что старая дружба для Милошевича важнее политической карьеры.

Милошевич спихнул своего друга и покровителя и занял его место. Милошевич охотно принимал помощь и легко расставался с человеком, который ему стал больше не нужен.

В начале 1988 года Иван Стамболич потерял дочь, она погибла в автомобильной катастрофе. Милошевич приехал на похороны и обнял Стамболича. Жена Стаболича Катя сделала вид, что не узнает Милошевича. Иван Стамболич ушел из политики. А когда осенью 2000 года решил вернуться и баллотироваться в президенты, то внезапно исчез. Все терялись в догадках, что с ним могло приключиться. Ответ стал известен только недавно. К его судьбе мы еще вернемся.

Хозяин Сербии

Став хозяином республики, Милошевич провел массовую чистку аппарата. Под лозунгом борьбы с бюрократизмом он повсюду расставлял своих людей, прежде всего, в органах госбезопасности. Главным критерием была личная преданность. Аппарат, который недавно служил титовским идеям единой нации, перешел на службу патриотичному Милошевичу.

Он вычистил независимых журналистов на телевидении и в ведущих газетах. Одновременно началась массовая пропагандистская кампания, как против албанцев, так и против соседей — хорватов и словенцев:

— Сербы — жертвы. Раньше нас угнетали турки, теперь терроризируют косовские албанцы. Мы — жертвы усташеского геноцида. Мы — жертвы вертких словенцев, которые загребают все деньги.

В конце 1987 года полиция и судебные органы в Косово были распущены. В край командировали спецотряд союзного секретариата (Министерства) внутренних дел, сформированный из батальонов милиции, которые собрали по всей стране.

В ноябре 1988 года в знак протеста косовские шахтеры совершили марш на Приштину. Эти события сплотили албанцев. Они прекратили школьные занятия, закрыли магазины и покинули рынки — в знак солидарности. Демонстрации разгоняли силой. Двадцать восемь албанцев погибло, многие были ранены.

Председатель президиума ЦК Союза коммунистов Сербии Слободан Милошевич использовал Косово как самый очевидный пример второстепенного положения сербов внутри федеративного государства. Милошевич стал первым после Ранковича политиком, который говорил об исторической задаче вернуть сербам Косово. Он ссылался на сербские манифестации под лозунгами «Долой албанский геноцид в Косово!» и говорил, что пора вернуть Сербии ее утерянные права, и решил отменить автономию Воеводины и Косово.

Для начала он отправил в отставку руководство автономного края Воеводины. Вечером 6 октября 1988 года пятнадцатитысячная толпа окружила правительственное здание в городе Нови Сад и потребовала, чтобы местная власть ушла в отставку. Полиция не вмешивалась. Местные руководство знало, что эта акция организована Милошевичем, не стало сопротивляться и капитулировало.

17 ноября 1988 года все албанское руководство Косово потеряло свои должности. Через два дня в Белграде был устроен грандиозный митинг в поддержку Милошевича и его политики.

В те недели и месяцы для белградской толпы Милошевич стал чем-то вроде мессии. Люди верили каждому его слову и повиновались ему одному. Каждое его выступление было тщательно подготовлено. Он не позволял себе импровизаций. Речь по случаю шестисотлетия битвы на Косовом поле 28 июня 1989 года была важнейшей в политической биографии Милошевича. Рядом с ним стоял патриарх сербской православной церкви, что означало полную поддержку церкви.

Милошевич обратился к косовским сербам со словами, которые они от него ждали:

— Никто отныне не посмеет вас притеснять в колыбели сербского государства — в Косово!

Толпа взорвалась восторгом.

Слободан Милошевич как республиканский руководитель потребовал от федерального правительства ввести чрезвычайное положение в Косово. Он сильно рисковал. Если федеральная власть проявила волю и навела порядок, Милошевич потерял бы власть. История страны пошла бы иным путем. Но он искусно манипулировал толпой, которая устраивала постоянные митинги в Белграде. И федеральная власть, состоявшая из представителей разных республик, чувствовала себя неуверенно, не решалась, находясь в столице Сербии, выступить против сербов.

Милошевич смог добиться поддержки не только старой партийной гвардии, но Югославской народной армии, которая играла особую роль в стране. Армейская карьера считалась почетной, офицерам хорошо платили, давали большую пенсию, разрешали, уйдя в отставку, обосноваться в любом городе. Милошевич следил за тем, чтобы все привилегии армии сохранялись. Многие офицеры федеральной армии опасались, что ставка на сербский национализм разрушит Югославию. Но генералы-сербы считали, что Милошевич действует правильно.

1 февраля 1990 года федеральные вооруженные силы отправили наводить порядок в Косово. Так, армия превратилась в инструмент внутренней политики Милошевича. Танки вошли в Приштину, где был введен комендантский час. Косовское руководство было арестовано. Сербский парламент 28 сентября 1990 года изменил конституцию. Косово (вместе с Воеводиной) лишилось статуса автономного края. Ввели особый режим и распустили местные органы власти. Всех начальников назначили из Белграда. Заодно закрыли учебные заведения, в которых учили на албанском языке, Академию наук и искусств распустили.

Скептики оказались в чем-то правы: политика Милошевича разрушила отношения между сербами и албанцами. Хуже того, косовская история имела далеко идущие последствия. Фактически Милошевич подтолкнул единое государство к распаду. Первой из состава Югославии вышла Словения в значительной степени потому, что словенцы испугались-жесткий Милошевич навяжет им свою власть, как он сделал это в Косово.

Словения уходит

В те годы во всей Восточной Европе рушились коммунистические режимы, и с ними рассыпалась Югославия.

Трудно поверить в то, что на Балканах история так властна над людьми, что события многовековой давности способны определять поступки людей. Но это именно так. Один из моих зрителей в Болгарии, Симеон Димитров прислал очень любопытное письмо, посмотрев программу о ситуации в Югославии:

«Я часто бываю в бывших югославских республиках и хочу поделиться некоторыми нюансами, которые возникают в разговорах с братьями-славянами.

Нас турки подавляли и резали пятьсот лет. И поэтому — неисчезающая, неменяющаяся неприязнь к туркам. Однако ненависть эта общая, не адресованная кому-то персонально.

В Югославии все знают, кто кого убивал и насиловал. Сербы поименно знают усташей и «подвиги» каждого! Не говоря уже о последних войнах девяностых годов. Ненависть персональная (помимо, понятно, общей). И мстят и будут мстить при первом подходящем случае…».

В этой одержимости историей есть что-то мистическое. Наверное, можно сказать, что на югославов в те годы нашло затмение. За это им потом пришлось долго страдать.

В тех восточноевропейских странах, где произошел расчет с прошлым, где люди осознали свою вину за происшедшее, началось быстрое развитие и движение вперед. Народы Югославии выбрали другой путь: они ни в чем не виноваты, они только жертвы, со всех сторон окруженные врагами.

Пока соседи формировали демократию и развивали экономику, Сербия двигалась в обратном пути — к авторитарному режиму, где вся власть принадлежит партии и госбезопасности.

Первой из состава Югославии вышла Словения, католическая страна, которая считала себя не балканским, а центрально-европейским государством. У словенцев иная история, чем у сербов и хорватов. Они никогда не были под властью турок, они воспитаны в традициях немецкой трудовой морали. Они говорят не на сербо-хорватском, а на своем языке. Словения была самой богатой из всех югославских республик. Словенцы хорошо работали, много экспортировали и возмущались тем, что их заставляли субсидировать дотационные Македонию и Боснию. На долю республики приходилось всего лишь восемь процентов двадцати трех миллионного населения Югославии. Но Словения обеспечивала пятую часть югославского экспорта, дававшего твердую валюту, и треть валового национального продукта страны.

Богатая и политически более свободная Словения раздражала менее развитые республики. Белградские генералы пытались подавить проявления свободомыслия в Словении. Они предполагали летом 1988 года произвести массовые аресты журналистов, правозащитников и радикальных политиков. Но республиканские власти в Любляне этому воспротивились, а без их согласия федеральные власти не могли вмешаться во внутренние дела Словении.

После избрания на пост председателя президиума ЦК Союза коммунистов Югославии Стипе Шувара (представителя Хорватии) в июне 1988 года отношения между федеральным и сербским руководством обострились.

Президиум ЦК Союза комунистов Сербии не желал подчиняться хорвату и потребовал отправить его в отставку. Хорватия и Словения взяли Стипе Шувара под защиту.

Сербское руководство потребовало провести чистку высшего руководства Югославии и повысить роль центральных органов власти. Словения и Хорватия забеспокоились, увидев в этом стремление сербских чиновников добиться полного контроля над федеральным правительством. В партийном руководстве страны столкнулись две тенденции. Одну представляли лидеры Сербии — повышение роли партии, отказ от модели самоуправляющегося социализма, разработанной Тито. Хорватия и Словения выступили за либерализацию внутри партии.

Когда Милошевич лишил Косово и Воеводину автономии, его стали воспринимать в остальных республиках как угрозу их независимости. Словенское руководство в свою очередь поспешило изменить конституцию республики, чтобы помешать Белграду вмешиваться в ее дела. 27 сентября 1989 года скупщина (парламент) Словении приняла поправки к конституции, в которых провозглашалась экономическая самостоятельность республики, ее исключительное право распоряжаться природными ресурсами и право самоопределения вплоть до отделения от Югославии. Словенский язык провозглашался официальным языком на территории республики.

Одна из поправок к республиканской конституции лишала федеральные органы права вводить в Словении чрезвычайное положение. Это право передавалось республиканским властям.

А экономическая ситуация в стране становилась все хуже и хуже. Стремительная инфляция съедала зарплаты и сбережения. Ослабление динара, единой валюты, символизировало ослабление единой власти.

Глава союзного исполнительного вече (федерального правительства) Анте Маркович считал, что экономика важнее политики. Он видел, как стремительно растет инфляция. Но все его попытки что-то предпринять блокировались республиками. Они уже не видели себя в единой стране.

В конце января 1990 года делегация Словении демонстративно покинула XIV внеочередной съезд Союза коммунистов Югославии. Это означало, что единая компартия развалилась.

Через полгода, 2 июля, скупщина Словении приняла Декларацию о государственном суверенитете. В Югославии начался знакомый нам процесс. Такие декларации о верховенстве республиканских законов над федеральными принимались и советскими республиками. 23 декабря в Словении прошел плебисцит. 88, 5 процента населения республики проголосовали за выход из Югославии.

Некоторое время шли переговоры о превращении СФРЮ в конфедерацию, что вполне устраивало Словению. Вообще говоря, это был шанс сохранить единое государство на началах большей самостоятельности республик. Но это не устраивало сербское руководство. В Белграде не желали видеть во главе федерального правительства хорвата Анте Марковича, хотя он был сторонником единого государства. В результате Анте Маркович оказался последним главой федерального правительства.

Слободана Милошевича избрали президентом Сербии, а его социалистическая партия победила на парламентских выборах. Успеху содействовал ловкий, но в перспективе губительный для страны шаг: сербское руководство, нарушая все межреспубликанские договоренности, стало печатать деньги и раздавать их в виде прибавок к пенсиям и зарплатам. Это резко увеличило популярность Милошевича, но лишило страну валютных резервов и стало еще одним аргументом для хорватов и словенцев, желавших уйти из единой страны.

Милошевича поддержало командование армии, которое боялось не только сепаратизма, но и демократизации, и развития рыночной экономики. 9 марта 1991 года в Белграде прошла мощная демонстрация оппозиции. Ее разогнали танками. После этого министр обороны Югославии генерал Велько Кадиевич тайно вылетел в Москву и просил советского министра маршала Дмитрия Язова о военной поддержке. Генерал Кадиевич говорил о «войне Запада против коммунизма», объяснял, что враг один и надо действовать сообща, но советскому министру весной 1991 года было не до Югославии.

25 июня 1991 года скупщина Словении приняла Основное конституционное заявление о самостоятельности и независимости Республики Словении. В Любляне спустили югославский флаг и подняли словенский.

В Белграде просто отказались признать уход Словении. Союзное вече (первая палата) скупщины СФРЮ в тот же день признало заявление незаконным. Слободан Милошевич потребовал, чтобы вмешалась Югославская народная армия. Расквартированные на территории республики воинские части получили приказ восстановить конституционный порядок. Словенцы могли капитулировать или сражаться. Они предпочли защищать свою республику с оружием в руках. Оружие у них было.

Йосип Броз Тито наделил каждую республику правом иметь подразделения территориальной самообороны. Еще в мае 1990 года Югославская народная армия получила приказ разоружить территориальную самооборону Словении и Хорватии. Но словенское правительство осуществляло тайную программу закупки оружия и сумело вооружить двадцать тысяч человек.

27 июня 1991 года танковые и моторизованные части Югославской народной армии вошли в Словению под предлогом защиты границ союзного государства. Словенская милиция не капитулировала, а окружила армейские базы. Словенцам удалось даже сбить военный вертолет над Любляной.

Сербское руководство считало, что большая часть армии находится в ее руках, равно как и полиция, а также экономические ресурсы, банковская система, поэтому оно сможет заставить другие республики покориться. Но югославская армия фактически потерпела поражение. Солдаты югославской армии не понимали, за что они воюют. Словенцы понимали. Погибли сорок четыре солдата Югославской народной армии и несколько словенских милиционеров. После чего армия отступила. К 18 июля все войсковые части были выведены с территории республики.

Словения согласилась на три месяца отложить введение в силу решение о выходе из единой Югославии. Но переговоры ни к чему не привели. 7 октября 1991 года Словения подтвердила, что намерена оставаться независимым государством. 15 января 1992 года Республику Словению признало большинство государств. Россия сделала это через месяц, 14 февраля. А еще через три с лишним месяца, 25 мая, когда министр иностранных дел Андрей Козырев находился в Любляне, наши страны установили дипломатические отношения. Став независимой, Словения мигом потеряла интерес к тому, что происходило на территории Югославии. Можно было подумать, что Словения никогда не входила в состав единого государства…

В Белграде сербы с тоской расставались со Словенией, это благоустроенное курортное местечко с конкурентоспособной промышленностью. Но пришлось смириться. В Словении жило мало сербов, у Сербии не было единой границы со Словенией. Никак нельзя было заявить, что словенцы занимают исконные сербские земли.

А вот уход Хорватии, которая тоже заявила о выходе из состава Югославии, воспринимался сербами как настоящее горе. Огромные деньги вкладывались в Далмацию, поскольку Адриатическое побережье Хорватии приносило валютный доход за счет иностранных туристов.

Но в Белграде уже потеряли интерес к сохранению единого коммунистического государства. Умонастроения определяла националистическая интеллигенция, которая доказывала, что сербам не нужна Югославия и пора подумать о создании собственного государства в таких границах, которые соответствуют расселению сербов. В Хорватии жило шестьсот тысяч сербов. Если хорваты хотят уйти из федерации, то должны оставить территории, на которых живут сербы.

Карьера генерала Туджмана

В Загребе пришел к власти человек, который не уступал Милошевичу в националистической демагогии.

Лидером хорватов стал бывший генерал Югославской народной армии Франьо Туджман. Во время Второй мировой войны он сражался в одном из партизанских отрядов Тито, воевал тогда против немцев и против хорватских националистов — усташей. После войны он остался на военной службе. В конце декабря 1960 года, за восемь месяцев до увольнения в запас, Туджман был произведен в генерал-майоры.

В 1961 году он вышел в отставку и возглавил Институт истории рабочего движения в Хорватии. Он оказался в особой атмосфере тогдашнего Загреба, где националистические настроения сплелись с либеральными экономическими идеями.

Знакомство с хорватской националистической литературой оказалось тяжким испытанием для слабых генеральских мозгов.

Бывший партизан-коммунист Туджман, когда-то сражавшийся с усташами, полностью переменил свои взгляды. Он пришел к выводу, что грехи усташей преувеличены, что Хорватия на самом деле стала жертвой заговора сербов против хорватов. Он стал говорить, что «усташеское движение — это составная часть хорватской истории, равно как и рабочее, коммунистическое движение, а Независимое государство Хорватия было выражением естественных устремлений хорватского народа».

Туджман выступал за национальное примирение, требуя похоронить партизан и усташей в общей могиле. Боснию и Герцеговину он считал хорватской землей, заявляя, что боснийские мусульмане по этническому, языковому и историческим признакам принадлежат к хорватскому народу.

В 1967 году Франьо Туджмана исключили из партии за отход от линии ЦК, но это его не остановило, как и многих других видных хорватов. Националистические настроения распространились достаточно широко среди республиканской интеллигенции. Официальным языком Югославии был сербо-хорватский, кодифицированный сербами и хорватами еще в 1850 году. Хорваты пользовались латиницей, а сербы и черногорцы — кириллицей. Различия носили минимальный характер. Но хорваты стали утверждать, что хорватский язык — это не сербский.

В 1971 году в Хорватии поднялась волна националистических чувств. То, о чем говорили в своем кругу, зазвучало публично. Наказание последовало незамедлительно: Туджмана в 1973 году лишили звания генерал-майор запаса. Суд в Загребе приговорил его к двум годам лишения свободы как «руководителя антикоммунистического, национал-сепаратистского и антиюгославского движения в Хорватии».

Когда настали более либеральные времена, тюремный срок превратился в заслугу. Бывший генерал Туджман стал признанным вождем хорватских националистов. В 1989 году он создал «Хорватский демократический союз» и выиграл выборы. Партии помогала хорватская эмиграция в Северной Америке, Германии и Австралии. На выборах Туджман получил сорок один процент голосов избирателей и две трети голосов в парламенте. Он обещал хорватам выйти из Югославии и создать собственное государство.

30 мая — в честь того дня в 1990 году, когда партия Туджмана взяла власть, сделали национальным праздником Хорватии.

Его партия сменила в Хорватии компартию и установила такой же однопартийный режим, потому что состояла из бывших твердолобых коммунистов и авторитарных националистов.

Туджман первым делом провел чистку полиции и средств массовой информации. Президент уверял, что избавляется от коммунистических аппаратчиков. На самом деле он избавлялся от сербов. Скажем, в прежние времена аппарат Министерства внутренних дел Хорватии на две трети состоял из сербов. Республиканским телевидением руководил серб. Как только хорваты объявили независимость, они начали кампанию «выравнивания» — она превратилась в гонения на сербов.

В Европе Туджман нашел понимание только в Германии. Право-консервативные немецкие газеты сыграли важную роль в признании Германией независимости Хорватии. Они именовали Хорватию страной европейской цивилизации, прозападной и демократической. Но демократия потерпела поражение в этой стране. Все посты в республике были отданы партийным выдвиженцам. Телевидение, радио и основные газеты оказались под контролем правящей партии, поэтому сербы изображались как «кровавые четники». И получалось, что хорватские солдаты воюют не против солдат противника, а против дьяволов во плоти.

Одной из первых Хорватию признала только что ставшая независимой Украина. Когда Верховный Совет России призвал к введению санкций против Загреба, министр иностранных дел Анатолий Зленко заявил в Киеве:

— Украина имеет традиционные связи с Хорватией, и для введения санкций причин нет…

Националисты в разных республиках фактически помогали друг другу. В Загребе хорватов пугали сербским великодержавием. В Белграде говорили о том, что в Хорватии власть опять захватили бандиты-усташи.

Появление Франьо Туджмана во главе Хорватии поразительным образом укрепило позиции Милошевича в Белграде и подтверждало его слова о том, что сербы окружены врагами. Тем более что Туджман даже не пытался скрыть свои взгляды. Ему приписывают слова хорватского писателя Будака, который во время Второй мировой войны заявил:

— Треть сербов надо изгнать из Хорватии, треть «охорватить» и треть уничтожить.

Франьо Туджман этих слов не говорил. Но он говорил другие, столь же отвратительные. Бывший генерал югославской армии в роли первого президента новой независимой Хорватии Туджман защищал своих прежних врагов. Он создал националистическое государство.

Туджман написал книгу о Хорватии, в которой говорится, что сербов в усташеских концлагерях убивали не хорваты, а евреи. Он утверждал, что число жертв усташеского террора преувеличено: «Не сотни тысяч, а только лишь тридцать — сорок тысяч сербов, евреев, цыган и хорватов было убито в концлагере Ясеновац».

В реальности, по уточненным данным, в концлагере Ясеновац, который называли «балканским Освенцимом», усташи убили как минимум восемьдесят пять тысяч человек. Последний комендант лагеря Динко Закич укрылся после войны в Аргентине. Местные журналисты помогли центру Симона Визенталя найти его. Уверенный, что ему ничто не угрожает, Динко Закич сказал:

— Сожалею только о том, что нам не дали закончить нашу работу.

Услышав его откровенное интервью, аргентинские власти выслали его в Загреб, и в 1999 году комендант концлагеря был признан лично виновным в убийстве двух тысяч человек. Его приговорили к двадцати годам тюремного заключения.

Независимая Хорватия, которая возникла на развалинах единой Югославии в 1991 году, в определенном смысле оказалась наследницей усташеской Хорватии. Иного государственного опыта у хорватов не было.

Новая Хорватия унаследовала от усташеского государства и флаг, и герб, и многое другое, в частности, ненависть к сербам. Флаг Хорватии — шаховница, унаследованный от усташеского государства, — производил на сербов такое же впечатление, как свастика на евреев. В роли президента Хорватии Туджман унаследовал от усташеского государства не только символы, но и многое другое, в частности, ненависть к сербам и вообще к инородцам.

— Я так счастлив, что женат не на сербке и не на еврейке, — бесконечно повторял кандидат в президенты Туджман во время предвыборной кампании.

Вообще говоря, между Милошевичем и Туджманом было немало общего. Разница между ними состояла в том, что Милошевич казался откровенным циником, которому ничего не стоило сменить коммунистический интернационализм на сербский национализм. Туджман был убежденным националистом.

Милошевич фактически не возражал против создания независимой Хорватии. Загребское руководство закупило большую партию оружия в соседней Венгрии. Сербские спецслужбы знали об этом, но промолчали. Белградские руководители хотели, чтобы сербское население вместе со своей землей перешло в состав Сербии. Слободан Милошевич образовал Министерство по связям с сербами, живущими вне республики.

Новая конституции Хорватии превращала сербов в национальное меньшинство, за которым зарезервировали пять мест в парламенте. Сербы боялись оставаться в независимой Хорватии, помня о том, что с ними делали усташи во время войны.

Появилась хорватская милиция, на что сербы ответили «бревенчатой революцией» — они строили баррикады на дорогах и не пропускали представителей новой власти. Весной 1990 года федеральная армия разоружила части хорватской территориальной обороны. Конфискованное оружие складировали в городе Книне, где жили в основном сербы.

В августе 1990 года хорватские сербы провели референдум. Почти сто процентов проголосовали за создание Сербской автономной области. Хорватия это решение не признало.

Лидером хорватских сербов стал Милан Бабич, врач-стоматолог по профессии. Он был мэром города Книна, главного для хорватских сербов. Хорватские сербы заявили, что намерены воссоединиться с Сербией. Они стали разоружать хорватскую полицию, срывать флаги независимой Хорватии и создавать отряды самообороны. 2 мая 1991 года в деревне Борово Село группу хорватских полицейских расстреляли из засады. Погибли двенадцать полицейских.

Перестрелка стала поводом для того, чтобы в Белграде политики поставили вопрос: почему югославская армия не защищает сербов в Хорватии?

К тому времени представители Хорватии, Словении, Македонии и Боснии уже вышли из состава союзного руководства. Остались только сербы и черногорцы. Вооруженные силы еще назывались Югославской народной армией, но фактически это была сербская армия.

Армейские части, безуспешно пытавшиеся удержать декларировавшую независимость Словению, отступили и оказались в Хорватии. Понимая, чем им грозит пребывание здесь сербских войск, хорваты стали блокировать казармы, требуя ухода армии. Вооруженные силы не только не ушли, но ввязались в войну. Федеральные войска вооружали сербов и сами активно участвовали в боевых действиях.

В августе сербы начали восстание. Они распространяли листовки такого содержания:

«Сербский народ Краины!

Перед нами прежний враг, и у него те же намерения. Опять нам суждено испытать страдания. Для нашего врага (мы не называем его по имени, потому что вы знаете, о ком идет речь) все сербское ненавистно. Ясно, что совместная жизнь с таким народом невозможна. Настало время разделиться… Может быть, это и к лучшему, потому что мы сыты по горло такой совместной жизнью. В этой «совместной жизни» все делалось для того, чтобы унизить сербскую культуру, оторвать сербский народ от его корней».

Хорваты далеко не святые, но ту войну не они начали. Хорваты бежали из сербских районов. Тех, кто не спешил уехать, убивали. А по всей Хорватии сербы оказались в бедственном положении, их дома сжигали. Они уходили к своим.

Сербские националисты претендовали на все территории бывшей Югославии, где жили сербы. А хорватские националисты хотели иметь свое государство, в котором сербы в лучшем случае могут быть меньшинством. Но сербы рассуждали так: «Зачем нам быть меньшинством в вашем государстве, когда вы можете быть меньшинством в нашем государстве».

С помощью федеральной армии сербы отвоевали немалый кусок территории Хорватии. Район Книна был почти полностью сербским, а в Вуковаре, например, жили и хорваты, и венгры, и украинцы, и русины, и словаки. Но Ратко Младич, командовавший в этом районе федеральными войсками, руководствовался только одним принципом — отвоевать у хорватов как можно больше земли.

К осени 1991 года под контролем сербов оказались двадцать три процента территории Хорватии — это самые плодородные земли и крупнейший нефтеносный район (Джелетовцы). В конце 1991 года отвоеванные у хорватов земли назвали Республикой Сербская Краина, столицей стал город Книн. Президентом непризнанной республики избрали Милана Бабича.

Через десять с лишним лет, в 2002 году, он сам сдастся Международному трибуналу в Гааге и даст показания против Милошевича, рассказав, что президент Сербии лично участвовал в создании Сербской Краины и изгнании хорватов. По словам Бабича, Слободан Милошевич даже собирался силами армии совершить военный переворот в Хорватии и арестовать хорватское правительство. Сам Милан Бабич покаялся:

— Я испытываю чувство стыда. Я раскаиваюсь. Я виновен в том, что преследовал людей только за то, что они были хорватами, а не сербами. Я прошу наших братьев-хорватов простить нас.

В 2004 году его приговорили к тринадцати годам тюрьмы за преследование людей по национальным и религиозным мотивам и за нарушение законов и обычаев ведения войны. 5 марта 2006 года, в воскресенье, Милан Бабич покончил с собой в тюремной камере. Слободан Милошевич пережил его всего на неделю…

В январе 1992 года сербы и хорваты договорились о перемирии. Но сербская артиллерия продолжала обстреливать хорватские курортные города на морском побережье, держа их жителей в постоянном напряжении. Итоги полугодовой войны были печальными для Хорватии: шестьдесят девять разрушенных городов, семь с половиной тысяч убитых, тринадцать тысяч пропавших без вести, двести пятьдесят тысяч беженцев из районов, перешедших под контроль сербов. Прямой ущерб от войны составил двадцать два миллиарда долларов. Сербы перерезали хорватские транспортные и энергетические коммуникации, включая Адриатическую автомагистраль и южную ветку нефтепровода.

Год спустя, в начале девяносто третьего, я оказался в Сербской Крайне. Сохранившиеся у меня записи — свидетельство недолгого существования этой Атлантиды, которая вскоре исчезла с политической карты мира.

Прогулка по улице имени Гаврилы Принципа

Капитан отбрасывает прядь волос, нависающую на глаза, и смотрит на меня.

— У меня в пистолете две пули, — говорит сербский капитан. — Одна для Горбачева, другая для Ельцина.

Насчет Горбачева и Ельцина он не шутит. Он уверен, что эти два человека виноваты в бедах его родины. Один разрушил Советский Союз, другой поддержал санкции ООН против Сербии. Капитан говорит об этом всем, кто приезжает из России. Те, кто приезжает сюда из России, тоже не любят Горбачева, Ельцина, Козырева, демократов, Запад, Ватикан, Германию, хорватов и католиков. К капитану из России приезжают только единомышленники.

Через кукурузное поле, на котором лежала изморозь, мы подъехали к его прекрасному дому. Поленница дров, коврик у входа. Открытая терраса, на ней стол и стулья. Терраса просто создана для того, чтобы, как принято на Балканах, пить кофе и читать газеты. Здесь умеют наслаждаться жизнью.

Внутри это жилище современного западного человека, новый холодильник, электрическая плита. Раньше капитан был художником. На стенах его картины. Он надеется после войны опять стать художником. Но капитану понравилось воевать, и ни он, ни я не знаем, когда война кончится.

— Знаете, почему динозавры вымерли? — задал вопрос капитан. — Потому что напали на безоружных сербов.

И первым засмеялся.

Капитана зовут Никола.

Он — большой, громоздкий, с растрепанной бородой, в высоких шнурованных ботинках, в зеленом свитере, в синих коротких штанах с большими карманами и синей безрукавке с тремя золотыми звездочками капитана. У него маленький автомобильчик с государственными номерами Сербской Краины и ее гербом. Машину он водит лихо, но плохо. Машин на улицах немного: из-за экономических санкций против Сербии и Черногории, введенных ООН, не хватает бензина, поэтому на пустынных дорогах капитан Никола почти безопасен.

Увидев знакомых, он останавливается посредине улицы, чтобы троекратно с ними поцеловаться. В багажнике он возит автомат Калашникова, но сам стреляет редко. Его должность — помощник министра информации Сербской Краины.

Когда я впервые там оказался, это был сербский анклав в Хорватии. Там жили только сербы, которые не хотели становиться гражданами Хорватии. Они требовали присоединить этот анклав к Сербии.

А теперь вновь вернусь к записям из дневника:

«Хорватов здесь не осталось — в 1992 году их выбила Югославская народная армия. Хорваты не хотели, чтобы эта земля перешла к Сербии. Хорватская армия, плохо сдерживаемая присутствием войск ООН, стояла на границах Краины и ждала приказа к контрнаступлению.

Для хорватов — это часть территории их республики. Как для Азербайджана — Нагорный Карабах, для Грузии — Абхазия или Южная Осетия, для Молдавии — Приднестровье. Как для России — Чечня».

Сербию отделяет от Сербской Краины река. С одной стороны, зенитки югославской армии, с другой посты войск ООН — российский батальон в голубых беретах и сербские гвардейцы в черной униформе и в беретах.

Натянута колючая проволока, стоят противотанковые надолбы.

Этот благодатный и богатый край разорен. По улицам ходят женщины — все в черном, мужчины ездят на велосипедах — бензина нет.

Мы приехали сюда в воскресенье, когда все было закрыто и ощущение опустошенности еще больше усилилось. На здании почты мемориальная доска в память тех, кого усташи убили в прошлую войну.

На берегу реки уже работает ресторанчик, любимый ресторанчик капитана Николы. Он лично освободил его во время боев в 1992 году.

— Для меня этот ресторан и есть центр мира, — гордо говорит он.

Капитан любит ракию — это высокой очистки самогон, который делают из разных фруктов. Сербы пренебрегают коньяками и креплеными винами, считая их химией, и предпочитают им ракию. Лучшие сорта раки прежде широко экспортировались на Запад. Сейчас благодаря санкциям любую ракию можно купить в магазине.

Капитан осушает свою рюмку, закуривает и со значением говорит:

— Мы находимся в месте, на которое, по данным нашей разведки, нацелен целый ракетный дивизион хорватов.

И смотрит, какое впечатление произвели его слова.

Ему нравится играть в войну.

Капитан повез нас в Вуковар. Раньше Вуковар был городом. После того, как в распадавшейся Югославии стали выяснять, кто серб, а кто хорват, Вуковар перестал быть городом. Капитан хотел показать российским журналистам, что сделали с городом хорватские усташи. Вуковар выглядит так, как выглядел во время Великой Отечественной войны Сталинград.

Почему-то сохранились проржавевшие навесы на автобусных остановках. Навесы больше не нужны — автобусы здесь не останавливаются. Здесь никто не живет. И в предупреждающем знаке для водителей «Мать и ребенок» тоже нет нужды.

Капитан замечает, что прошел ровно год с момента освобождения города от усташей. Победители справляют годовщину освобождения Вуковара и победы над врагами — в пустом и разрушенном городе.

Капитан говорит, что город уничтожили усташи. Остальной мир полагает, что это сделали части Югославской народной армии, которые три месяца выбивали хорватов из города.

Потом в Белграде начальник Генерального штаба генерал Живота Панич расскажет нам, что это он командовал 1-й армией и брал Вуковар:

— Хорваты говорили, что это их Сталинград и что они будут защищать его до последней капли крови. Они собирались долго воевать, но мы их быстро вышибли.

Судя по тому, что солдатам генерала Животы Панича пришлось взрывать дом за домом, выбивая оттуда хорватов, они упорно сопротивлялись. Это называется освобождением Вуковара. Освобождением от хорватов. Хорватов в Вуковаре было сорок восемь процентов. Теперь это этнически чистый район. Но война на этом не закончилась.

Артиллерийским выстрелом сбило статую, изображавшую мужчины и женщину. Теперь, кажется, что женщина гладит распростершуюся по земле фигуру павшего мужчины. Еще несколько месяцев назад здесь ходили только брошенные собаки, кошки и свиньи. Немногие дома можно восстановить. Но в некоторых уже теплится жизнь. Люди, которым некуда деться, вернулись и пробуют начать жизнь сначала. Нет стекол, и окна затягивают пленкой. Ремонтируют крыши. Стены испещрены пулевыми отметинами. Люди стоят у окон и смотрят на нас. Мальчик в кепке, на которой вышиты цветы национального флага, вышел на улицу, чтобы поглазеть на иностранцев.

Большинство жителей города ждет, пока решится судьба Сербской Краины: удастся ли ее присоединить к Сербии или она останется в Хорватии. Одно дело — если можно будет остаться, другое — если придется уходить. После всего, что было, они не думают, что смогут жить вместе с хорватами.

Город замер в растерянности.

Повсюду патрули одетых в черное гвардейцев.

На улице имени Гаврилы Принципа капитан Никола отыскал седого человека в зеленом комбинезоне. Тот с готовностью рассказал, как его гвардейцы ловят засылаемых сюда хорватских маньяков-убийц.

— Я снимаю шляпу перед своими врагами, — говорит капитан Никола. — У них классная пропаганда. Они не только убивают нас, но и заставляют весь мир поверить в то, что именно сербы во всем виноваты.

У капитана нет шляпы. Он снимает берет с гербом непризнанной республики Сербская Краина. С реки дует пронизывающий ветер, но ему не холодно.

— Хорваты весь мир убедили в том, что мы лишь марионетки в руках Белграда. Чепуха! Сербская Краина — часть даже не новой, а еще старой Югославии — Социалистической Федеративной Республики Югославия. Когда СФРЮ развалилась, наш народ решил, что не станет жить в Хорватии, а сохранит кусочек старой Югославии.

Этого Вуковару не простили, продолжает капитан. Пригнали к нам усташей, заменили всю власть в городе. Вуковар был оккупирован хорватами. Югославская народная армия пыталась разделить враждующие стороны, а потом была вынуждена освободить город от усташей.

— Хорваты готовили эту войну еще с 1945 года, — горестно говорит Никола, — а мы, наивные дураки, мечтали о единой Югославии. Вот и оказались не готовы к войне, которую развязали хорваты.

Капитан показывает:

— Здесь был штаб хорватских сил. Они давно готовились к тому, чтобы захватить город. Служба государственной безопасности обязана была вовремя выявить заговор, но госбезопасность была разорвана по республикам и в Хорватии служила интересам хорватов. Республиканские кадры подбирались по национальному признаку.

Под видом гуманитарной помощи из Германии в Вуковар ввозилось оружие — вплоть до ракет, говорит капитан.

— У нас есть все доказательства, но иностранные газеты не хотят об этом писать. Мы спрятали наши архивы в надежном месте.

Почему бы не предъявить эти доказательства?

— Некому, — качает головой капитан. — Даже люди из организации «Врачи без границ» — агенты хорватов. Их интересуют только доказательства вины сербов.

Взаимной ненависти сербов и хорватов, кажется, нет предела. И по степени жестокости война на Балканах, похоже, не знает себе равных. Здесь вырезают целые семьи и деревни. Маленькие дети тоже считаются врагами, потому что они вырастут и возьмут в руки оружие.

Вся Сербия говорит о геноциде сербов. Выставка в Белграде так и называется: «Геноцид сербов». Точно такая же есть в Загребе — в столице Хорватии, только там показывается уничтожение сербскими четниками хорватов.

Эту войну начало сербское руководство, но хорваты придали ей средневековый, варварский характер. У современной Хорватии плохая наследственность — предыдущее хорватское государство было фашистским. Поэтому обе стороны вели себя одинаково жестоко.

Сербское телевидение ежедневно демонстрировало ужасы войны. Экраны полны трупов. Собственный корреспондент нашего журнала в Белграде Геннадий Сысоев рассказал мне, что, когда смотрит новости, то и дело переключается с одного канала на другой, чтобы его пятилетняя дочка не видела жестокие картины, мелькающие на экране.

Наука войны усваивается легко. Взрывчатый характер сербов заставляет их браться за оружие в ответ на сообщения о смерти близких, родственников, соседей. Это в основном сельские люди. Для них важны семейные отношения. Они привыкли мстить за обиду, нанесенную родственнику. Узнав, что вчера сделали хорваты, сегодня ответят тем же самым. Ничто не прощается…

Первый раунд войны между сербами и хорватами закончился в пользу первых. Они отстояли свою территорию. Но Хорватия не согласилась с итогами этой войны. Мировое общественное мнение, ООН — на стороне Хорватии, потому что Сербская Краина находится внутри международно-признанных границ Хорватии, и сербы пытались расчленить независимое теперь государство…

— Сербская Краина должна получить международное признание и право на самоопределение. Потом уже живущие здесь сербы решат, как им жить — присоединиться к Сербии или нет, — капитан Никола бравирует независимостью от Сербии.

Ситуация похожа на взаимоотношения Нагорного Карабаха с Арменией. Краина, разумеется, не может выжить без Сербии, во всем от нее зависит, поэтому политически полностью подчиняется Белграду. Но в отношении к Сербии у живущих в Крайне ощущалось высокомерие, как у бойцов на передовой к тыловикам. В Сербии к краинцам относились несколько иронично, но понимали, что в Крайне люди на волосоке от смерти или от тюрьмы.

Среди руководителей Краины много представителей гуманитарных профессий таких, как капитан Никола. Эти люди мнили себя Хемингуэями, Кастро, Ортегами, Че Геварами… Им казалось, что сражаться — единственное достойное мужчины дело. Люди наслаждались тем, что в один день стали министрами, помощниками министров, высшими офицерами. Это особый вид карьеризма. Провинциальная скука испарилась. Начались увлекательные приключения, жизнь стала полноценной. Человеку с автоматом позволено то, что не позволено штафиркам.

Лидеры Краины были во власти собственных эмоций и не всегда поспевали за поворотами политики Белграда, где не хотели противостоять всему миру. У сербов выбор был не широк: либо воевать до бесконечности, либо всем бежать с территории Хорватии, либо добиваться превращения Сербской Краины в полноправную автономию в рамках Хорватии.

Последний вариант наиболее практичен и разумен. Похоже, президент Сербии Слободан Милошевич, несмотря на жесткую риторику, рано или поздно согласился бы на него.

Высказывая это предположение, я тогда сильно ошибся…

Сербские политики не желали даже обсуждать такую перспективу. Зоран Четкович, заместитель председателя парламента Сербии, сказал мне:

— Сербы, где бы они ни жили, должны получить право самим решать, в каком государстве им быть. Югославский конфликт не будет разрешен, если сербы не получат права на самоопределение.

Сербия в какой-то степени — заложница Краины, которой нужно было, чтобы вся страна втянулась из-за нее в войну. Но Слободан Милошевич уже принял решение: Сербия воевать с Хорватией не станет, потому что вслед за санкциями ООН может последовать и силовая акция.

Удар по Белграду вполне возможен. Несмотря на бодрые разговоры о мощной системе противовоздушной обороны, в Белграде понимали, сколько сокрушительным мог быть такой удар.

Автономии для хорватских сербов было гораздо проще добиться два года назад, когда два народа еще не разделила пролитая кровь и вспыхнувшая ненависть. Носители балканского темперамента не принадлежат к числу самых хладнокровных и уравновешенных людей, способных отринуть прошлое. Еще даже не захоронены трупы всех убитых в сербско-хорватской войне. Собственно говоря, эта война еще продолжается, и трудно представить себе, как люди в тех местах смогут восстановить нормальную жизнь.

— Я веду эту войну за свободу духа, — говорит капитан Никола.

Он стоит под чудом сохранившейся табличкой с названием улицы. Эта улица названа в честь сербского националиста Гаврилы Принципа, который в 1914 году застрелил австрийского эрцгерцога.

Не очень благоразумно называть улицу именем националиста, из-за которого началась Первая мировая война и все развитие человечества в XX веке пошло по иному пути.

Заговор темных сил

Бошко Перович — прекрасно одетый молодой человек. Он говорит тихим голосом, на лице вежливая улыбка. По профессии он — инженер-машиностроитель, в 1992 году участвовал в «освобождении Вуковара от хорватских усташей», как он сам отрекомендовался.

Теперь в помпезном зале в окружении большой свиты он принимает иностранных гостей. Бошко Перович — глава правительства автономного края Воеводина. Это северная часть Сербии. Чуть дальше на запад, на другом берегу Дуная — Хорватия, вернее, Сербская Краина — непризнанная республика сербов, которые живут на территории Хорватии, но хотят присоединиться к Сербии.

— Война против Югославии — это начало третьей мировой войны. Только в России это еще не поняли, — укоризненно говорит мне премьер-министр Воеводины.

Процветающая Воеводина не похожа на прифронтовой край, но ее руководители ведут себя так, словно находятся в осажденной крепости.

Радолюб Етински, министр культуры и просвещения Воеводины, так же молод, как и премьер-министр. До назначения на пост министра он был профессором международного права. У Радолюба очки с большими диоптриями, бледное лицо и сильный голос профессионального преподавателя. Он говорит быстро, нервно и пылко:

— Ватикан, ЦРУ, Германия и исламский мир разработали тайный план расчленения нашей страны. Германия объединилась для того, чтобы разрушить Югославию, взять под контроль Балканы, завершить то, что немцам не удалось в прошлую войну.

По-сербски Германия звучит очень ласково — «Немачка», но произносится это слово с ненавистью.

«В Белграде меня принял министр обороны генерал Велько Кадиевич, — вспоминал известный советский дипломат Юлий Квицинский, который был тогда первым заместителем министра иностранных дел СССР, а потом депутатом Государственной думы по списку компартии. — Он, как и многие другие югославские политики, усматривал за югославскими событиями руку объединившейся недавно Германии, которая добивается теперь расширения сферы своего влияния.

Мне эти доводы казались не очень убедительными. Зачем немцам ради проникновения в Югославию устраивать кризис? Ведь Югославия сама настойчиво просилась в Европейский союз… В этом случае Германия получила бы максимальный доступ к югославскому рынку. Зачем же Германии делить Югославию на части? Все это как-то попахивало нафталином прошлых представлений».

Любомир Лукич, министр информации Воеводины, раньше работал на телевидении. Седой подвижный человек в коричневом вельветовом пиджаке, он похож на только что избранного секретаря обкома по идеологии, которому не терпится показать, как умело он решит это дело. Он громко и радостно хохочет:

— Наши враги не могут простить нам преступлений, которые они совершили против нас! Они устраивали геноцид сербов в Первую и Вторую мировые войны и в третий раз пытаются нас уничтожить. Все дело в том, что сербы построили свой дом на перекрестке важнейших европейских дорог. Один немец признался мне: «После евреев, армян и курдов настанет ваш черед».

О заговоре в Сербии и Черногории говорят все. Одни искреннее, другие по долгу службы. Молодой председатель президиума республики Черногория Момир Булатович, который производит впечатление разумного политика, тоже отдает должное теории заговоров:

— Внутренние факторы сделали Югославию нестабильной. Но Югославия исчезла по воле внешних сил. Один западный дипломат мне сказал: «Ваше время прошло. Вы могли существовать только до тех пор, пока существовала конфронтация между Советским Союзом и Соединенными Штатами».

Президент Сербии Слободан Милошевич выражался жестче:

— За развалом Югославии стоит немецко-католический альянс. Это реванш, пересмотр итогов Второй мировой войны. Бывшие югославские республики поделены на хорошие и плохие. Хорошие — те, кто воевал на стороне фашистов. Плохие — те, кто был против нацизма.

Начальник Генерального штаба югославской армии Живота Панич:

— У нас была прекрасная стабильная страна. Похоже, это не понравилось кому-то на Западе, и к власти в югославских республиках привели экстремистов. Они развалили Югославию и устроили резню.

— Обратите внимание, — продолжал генерал, — как только снизился накал конфликта в Ливане, взорвалась Югославия. У Америки столько сил и средств, что она может вызывать такие конфликты повсеместно.

— Немцы с помощью американцев легко добились того, чего сами не смогли добиться в годы Второй мировой войны, — излагал свое видение ситуации в Европе генерал Панич. — Они уже практически присоединили к себе Хорватию, Словению, Боснию и Герцеговину, а Венгрия и так ближайший союзник Германии. Таким образом, немцы получили доступ к теплым морям и пути для вывоза своих товаров…

С одной стороны, я постоянно слышал от сербских политиков:

— Хорваты всегда ненавидели сербов. Хорваты — это нация, которая стремится к геноциду других народов. С первого дня существования Югославии они только и думали о том, как нанести нам удар в спину.