— Батенька, я получил сведения, что вы там пьянствуете: сами пьете и других спаиваете. Революционеру это не к лицу!
— Нам, кавказским людям, без вина нельзя. — Сталин обиделся.
Хозяйка поставила перед Владимиром Ильичом чай и пирожки:
— Сама испекла. Но цены! Вчера масло отдавали за два с полтиной, сегодня просят четыре рубля! Представляете? Ну, куда это годится! Вот еще сахару надо раздобыть. Сахаришку достанешь фунт-другой — глядишь, и живы полмесяца.
Ленин с аппетитом принялся за пирожки.
− Ну, теперь, Ольга Евгеньевна, − гоните меня, я все равно не уйду. Уж очень мне у вас нравится.
— Ольга Евгеньевна — мастерица, отличная хозяйка, — поддержал его Сталин, — потому что она наша, из Тифлиса. Даже говорит с грузинским акцентом.
Яков Свердлов, щелкнув крышкой карманных часов, деловито напомнил всем, зачем они собрались.
— Выданы ордера на арест всех видных большевиков, начиная с вас. — Яков Михайлович обратился к Ленину: — Требуют, чтобы вы явились к следователю. Вы и Зиновьев. Как будем реагировать?
Аппетит у Ленина сразу пропал.
— Надо принимать решение, — отозвался он. — Решается не только наша с Григорием судьба. Являться или не являться? Или идти к ним на суд, понимая все возможные последствия, включая немедленную расправу. Или скрываться, уходить на конспиративное положение. Тогда срочно подобрать надежные квартиры. А то и вовсе уехать на время из города, потому что искать будут повсюду.
Он обратился к присутствующим:
— Что вы думаете? Как нам следует поступить? Высказывайтесь, товарищи.
Наступила тишина.
Сталин заговорил первым.
— Ясности и определенности нет, так как существуют различные течения. — Он всегда говорил неспешно, а сейчас, можно сказать, цедил каждое слово. — Но думать надо прежде всего о партии, Владимир Ильич. Если, спасаясь от ареста, вы исчезнете, многие обвинят вас в трусости, в том, что вы сбежали и спрятались в то самое время, когда ваши друзья и товарищи по партии уже арестованы. А вы же знаете, обвинения в личной трусости действуют гораздо сильнее, чем самые серьезные политические обвинения. Это больно ударит по репутации большевиков.
Ленин с нескрываемым удивлением смотрел на Сталина. Хотел что-то сказать, но удержался.
— Но, конечно, просто так являться нельзя, — увесисто и неторопливо продолжал Сталин. — Думаю, товарищ Ленин может явиться и уверенно доказать на суде свою полную невиновность и снять с партии тяжкие обвинения в предательской работе на немцев. Если, разумеется, Временное правительство гарантирует наших товарищей от насилий. А мы со своей стороны в отсутствие Владимира Ильича возьмем все партийные дела на себя. В атмосфере войны и разрухи, в атмосфере разгорающегося революционного движения на Западе и нарастающих побед рабочей революции в России может удержаться и победить только одна власть, власть социалистическая. В такой атмосфере пригодна только одна тактика, тактика Жоржа Дантона: смелость, смелость и еще раз смелость!
Никто с ним не согласился.
— Мы ни в коем случае не должны выдавать Ленина! — взорвался Глеб Бокий.
Он повернулся к Сталину:
— Вы с такой легкостью говорите: пусть сдадутся властям, потому что вам лично ничто не угрожает!
Не удержавшись, едко добавил:
— Они охотятся на вождей. Вас-то никто не ищет!
Яков Свердлов более спокойно, но столь же однозначно поддержал Бокия:
— Я тоже против явки.
— И я, — присоединилась к ним Крупская. — Я же видела людей, которые тебя ищут.
Ленин размышлял вслух:
— Время на нашей стороне. Ситуация в стране ухудшается стремительно. Те, кто сегодня громче всех кричит против нас, завтра присоединятся к нам. Сейчас главное − сохранить силы и людей. Все остальное не имеет значения. На нормы буржуазного формального правосудия мы плюем. Мы признаем только революционный правопорядок. Все, что выгодно революции, — то и законно.
Ленин немного успокоился и обвел собравшихся повеселевшими глазами:
— Значит, большинство против явки. Подчинимся большинству.
Обратился к Крупской:
— Надя, иди сейчас же к Каменеву. Перескажешь Льву Борисовичу, что мы договорились — не являться к ним на суд и расправу. Пусть передаст членам ЦК.
— Хорошо. — Надежда Константиновна послушно встала и начала собираться.
— Подожди, я ему записку напишу, — остановил ее Владимир Ильич.
Ленин поискал глазами бумагу и карандаш. Сталин вырвал листок из блокнота и протянул ему. Ленин быстро писал, сильно щуря левый глаз. Пожаловался:
— Темно как-то. Ничего не видно.
− Да, светло еще, − заметила Крупская. − Очки тебе нужны — при твоей-то близорукости. Возьми мои.
Пояснила Сталину:
— У Володи левый глаз сильно близорук, поэтому он и щурится, пытаясь что-то рассмотреть. Левым глазом он читает, а правым смотрит вдаль.
Она вытащила из сумочки очки и попыталась нацепить их на нос Ленину. Он брезгливо отстранился:
— Очков мне только не хватало. Лидер пролетарской партии − в очках. Очень убедительно. Как раз то, что надо для победы революции.
Покачав головой, Крупская аккуратно сложила в сумочку очки и бумаги со стола. Озабоченно пошла к двери.
— Надюша, подожди, — остановил ее Ленин.
Она удивленно оглянулась.
— Давай попрощаемся, — необычно серьезно произнес Владимир Ильич, — может, не увидимся больше.
Она вздрогнула и замерла. Ленин подошел, и они неловко обнялись.
— А ты знаешь, — вдруг сказала Крупская, — когда мне было пять лет, мама сочинила книжечку в стихах под названием «Детский день». Ее издали в Варшаве на русском и польском языках. Это описание жизни девочки Нади. Начиналось оно так:
Солнце чуть в окно заглянет,
Надя вмиг с постельки встанет,
Не лежит напрасно в ней.
А оденется скорей.
Ленин погладил ее по щеке:
— Такой ты и осталась. Я бы без тебя не справился.
Крупская хотела его успокоить и ободрить.
— Помнишь, когда в 1914 году началась война, тебя арестовали в Австро-Венгрии как подданного Российской империи. И ты очень достойно перенес заключение, поэтому в тюрьме тебя прозвали «бычий хлоп» — в смысле крепкий, сильный.
— Но тогда государство не охотилось на меня, — ответил Ленин.
Депутат австро-венгерского парламента социал-демократ Виктор Адлер попросил за Ленина министра внутренних дел Австро-Венгрии Оттокара Чернина.
— Вы уверены, что господин Ульянов — враг российского правительства? — переспросил у депутата министр.
— О, да! — уверенно ответил Адлер. — Больший, чем вы, ваше превосходительство!
Ленина выпустили.
— Владимир Ильич! — Свердлов и Зиновьев позвали Ленина к столу.
Сталин, провожая Крупскую, на прощанье пожал ей руку и вполголоса заметил:
— Мы же с вами понимаем, что Ильичу являться никак нельзя. Юнкера даже до тюрьмы не доведут. Убьют по дороге.
— Почему же вы только что говорили обратное? — поразилась Крупская.
— Одно дело − мои личные симпатии к Ильичу, другое − мой долг как одного из руководителей партии, — объяснил Сталин. — Каждое слово, сказанное сегодня, со временем будет изучаться историками. Но Ильич − молодец, держится мужественно, великолепно. Даже смерти не боится. Пример для всех нас.
Выйдя за дверь, Надежда Константиновна проверила, все ли взяла с собой, и при этом выронила записку, адресованную Льву Каменеву. Подняла ее с пола и невольно прочитала вслух, едва шевеля губами, только что написанные Лениным слова:
«Если меня укокошат, прошу издать книгой материалы тетради «Марксизм о государстве». Синяя обложка, переплетенная».
Пальто и кепка от дворника
Проводив жену, Ленин настроился на деловой лад:
— Для поездки понадобится другая одежда, чтобы на улице не узнали и филёры не прицепились.
— Одежду даст Аллилуев, во всяком случае обещал, — заметил Зиновьев. — У Сергея Яковлевича нашлось лишнее пальто.
— Буржуй, — весело буркнул Свердлов. — Революционеру ничего лишнего не нужно.
— Хорошее пальто − не лишняя вещь, особенно в петроградской сырости, — не согласился с ним Сталин.
— Иосиф, похоже, Аллилуеву в зятья набивается, — ухмыльнулся Зиновьев.
— А кто ему нравится? Старшая или младшая? — заинтересовался Бокий. — Я бы выбрал младшую, Надю. Наивная и романтическая девушка.
— В ней есть что-то восточное, похожа на грузинку, болгарку или цыганку, — заметил Свердлов.
— Наверное, от того, что Надежда родилась в Баку, а выросла на Кавказе. Хотя у родителей разные крови намешаны.
— Слишком молода, — отозвался Свердлов. — У революционера жена должна быть еще и соратником.
— Зато Надя талантливая, — возразил Бокий. — Музыкой занимается. Сергей ей пианино купил. Питерские рабочие неплохо зарабатывают. Сергей сто пятьдесят рублей получает. На свою заплату и семью кормит, и такую квартиру может себе позволить. Еще детям на учебу хватает. Старшая, Анна, учится в Психоневрологическом институте. Надю отдали в частную гимназию, в казенной ей не понравилось.
— Вот предусмотрительный Иосиф и заботится, чтобы тесть имущество не разбазаривал, — ехидно заметил Зиновьев, — и дал бы невесте богатое приданое.
— Я слышал, на Кавказе, наоборот, жених выкуп за невесту платит, — так же серьезно продолжал Свердлов.
— Нет, лучше у нас жениться, чем на Кавказе, — подхватил Бокий. — Это я вам как тифлисец говорю.
Сергей Аллилуев вмешался в разговор, совершенно серьезно пояснил:
— Вообще-то вещи, приготовленные для маскировки, не мои. Я их взял у дворника — и пальто, и кепку.
Все рассмеялись. Гостям явно хотелось сменить тему и поговорить о чем-то менее тягостном. Но Сталин не был расположен к шуткам на свой счет. Не желал, чтобы кто-то себе позволял нечто подобное. Он принялся отчитывать Глеба Бокия, метя и в остальных балагуров.
— Плохо, когда товарищи судят о том, чего не понимают и понять не хотят. На Кавказе много полезных и ценных проверенных веками народных традиций, которые и русским товарищам следовало бы знать. Если такая сила, как великорусский шовинизм, расцветет пышным цветом и пойдет гулять, — никакого доверия со стороны угнетенных народов не будет. И уж как минимум следует уважать товарищей с национальных окраин. Иное в нашей партии недопустимо. И недостойно настоящего большевика.
Уязвленный сталинскими словами Глеб Иванович поднялся со своего стула, чтобы ответить. Назревал серьезный конфликт с выяснением отношений. Но Ленин не дал ему разразиться. Он обратился к Бокию:
— Нам с вами надо сообща разработать маршрут. Вы ведь пойдете с нами?
— Конечно. Я специально взял оружие.
— Главное − не бояться врага, — напыщенно сказал Зиновьев. — Пусть они нас боятся. Ильич − наше главное оружие. Знаете, как моя жена Злата познакомилась с Ильичом? Владимир Ильич весной 1903 года приехал в Берн прочитать три лекции по аграрному вопросу. А Юлий Мартов в одной из статей в «Искре», не помню, по какому поводу, назвал Ленина «змеем-искусителем». И Злате горячо захотелось познакомиться с Лениным — «змеем-искусителем»», о котором все говорят и пишут, с Лениным, который занимает умы всех, и друзей, и врагов. Представляла она его почему-то крупным мужчиной, вроде Плеханова.
Доклад Ленина был назначен в одном из кафе Берна. Публика собралась заблаговременно. Когда Злата пришла, зал был уже полон. Помню, на вопрос кого-то из товарищей, почему так поздно, она шутливо ответила:
— Змей-искуситель без меня не начнет.
— А вы в этом уверены? — спросил ее показавшийся ей невысоким широкоплечий человек со сверлящими глазами и с улыбкой во все лицо.
— Уверена, — задорно ответила Злата.
— Тогда прикажете начинать? Я докладчик.
Она обмерла. Как! Она с самим Лениным говорила в таком тоне…
Свердлов посмотрел на него иронически.
Сергей Аллилуев укоризненно заметил Ленину:
— До Приморского вокзала-то мы с Глебом Ивановичем вас проводим. Мне тут все повороты известны. Так что этот участок маршрута в порядке. Дальше вы на дачном поезде едете до станции Разлив. Но меня беспокоит тот, кто обещал ожидать вас на вокзале!.. Какого ненадежного человека вы выбрали себя в провожающие! Он же бывший уголовник!
Ленин отмахнулся:
— У нас хозяйство большое, а в большом хозяйстве всякая дрянь пригодится. Бебель сказал: если нужно для дела, хоть с чертовой бабушкой войдем в сношения. Бебель-то прав, если нужно для дела, тогда можно и с чертовой бабушкой.
— Разве можно доверять таким людям? — сокрушался Аллилуев. — Неужели бы мы не нашли для такого важного дела товарища с безупречной репутацией?
Ленин посмотрел на него не без иронии.
— Помните владельца мебельной фабрики на Пресне Николая Павловича Шмита? Он нам очень помогал деньгами. Потом его посадили − за то, что он в революцию 1905 года создал на фабрике вооруженную дружину. А он взял и покончил с собой в изоляторе Бутырской тюремной больницы. Разбил окно и порезал себя осколками… Совсем был молодой человек, двадцать четыре года, а тюрьмы не выдержал… Ну, мы долго возились, чтобы его деньги получить. От имени младшего брата покойного, Алексея Павловича, ему восемнадцать лет было, составили заявление в суд об отречении от своей доли наследства. Так что всеми деньгами распоряжались сестры Шмита Екатерина и Елизавета. Двое большевиков, выполняя решение партии, к ним посватались. История была долгая и муторная. Но один из них…
— Виктор Константинович Таратута, — подсказал Зиновьев.
— Верно, Виктор, — повторил за ним Ленин. — Так вот Виктор женился на Елизавете и первым делом позаботился о том, чтобы жена все деньги отдала нам, в партийную кассу. 190 тысяч рублей золотом, перевели их за границу, получили в Париже 510 тысяч франков. Таратута резкий парень был. На одном совещании, когда страсти накалились, он металлическим голосом произнес: «Кто будет задерживать деньги, того мы устраним». Я его за рукав дернул, чтобы он не откровенничал…
Аллилуев неопределенно кивнул. Он слышал об этой истории, но деталей не знал.
— Вот вы смогли бы ухаживать за богатой девушкой ради ее денег? — прямо спросил его Ленин.
— Нет.
— И я бы не смог перебороть себя, — меланхолически добавил Зиновьев.
— А Виктор Таратута смог, — заключил Ленин. — Очень полезный человек, потому что он ни перед чем не остановится ради партии. Мы его на лондонском съезде кандидатом в члены ЦК избрали. Нам такие люди позарез нужны. А если у кого-то и были грешки в царские годы, мы на их прошлое оглядываться не станем. Партия — не пансион для благородных девиц. Нельзя к оценке партийных работников подходить с узенькой меркой мещанской морали. Иной мерзавец может быть для нас именно тем и полезен, что он мерзавец…
— Что же вторая сестра? — поинтересовался Аллилуев.
— Екатерина Шмит не хотела отдавать все, — неохотно сообщил Ленин, — ссылалась на то, что у нее обязательства перед рабочими отцовской мебельной фабрики. Она вышла замуж за помощника присяжного поверенного Николая Адамовича Андриканиса. Тоже социал-демократ, а с деньгами расставаться не желал. Только треть наследства нам перевел.
— Да еще и скандал устроил, — добавил Зиновьев. — Мартов за него вступился. Третейский суд устроили. Получилось: меньшевики бескорыстные, а мы на чужие деньги заримся. А время какое было! Черная реакция, партия в подполье, деньги позарез нужны.
Ольга Евгеньевна предложила:
— Владимира Ильича положим спать в комнате Феди, сына, — на кровати у окна. А из комнаты дочерей перенесем диван для Григория Евсеевича. Поставим его к той стенке, под портретом Байрона. Вам обоим необходимо выспаться перед дорогой. А у нас все условия.
— Главное, чтобы никто не шумел, — озабоченно сказал Ленин. — Я плохо сплю.
— На цыпочках будем ходить, — обещал Аллилуев. — В вашу комнату никто не зайдет. У нас места достаточно.
— У Аллилуевых замечательная квартира, четырехкомнатная, — одобрительно заметил Сталин. — У них есть даже медная ванная с горячей водой, она греется на кухне и поступает прямо в ванную. Видели уже? В баню ходить не надо.
Ольга Евгеньевна посоветовала для маскировки забинтовать Ильичу лицо и лоб:
— На улице сколько угодно раненых − война!
Ольга Аллилуева принесла широкий бинт и предложила свои услуги:
— Я же медсестра.
Но Ленину идея не понравилась:
− Пожалуй, не стоит. С этой повязкой я скорее привлеку к себе внимание. Не лучше ли просто побриться? Посмотрим, каков я без усов и бородки.
Поинтересовался у хозяйки квартиры:
— А где у вас зеркало? Ищу и не могу найти.
— Сейчас принесу.
— Никогда не уделял столько внимания своей внешности, — иронически заметил Владимир Ильич, разглядывая себя в зеркало.
— Я могу вас побрить, — предложил свои услуги Сталин. — Мне нужны только бритвенные принадлежности.
— У нас все есть, — сказала Ольга Аллилуева. — Прошу в ванную комнату.
Все последовали за ней.
— Вот бритва, помазок, мыло.
Владимир Ильич принялся намыливать себе лицо.
Сергей Аллилуев вытащил из комода пузырек с одеколоном и протянул Сталину. Тот вполголоса доверительно поделился с хозяином квартиры:
— Ильич совсем пал духом. Даже страха своего скрыть не может. Понимаю, у него же старшего брата повесили. Такое не забывается. Но ведь Ильич прав — жизнь важнее всего. Я тут встретил одного деятеля. Он рассказывает: «Иду по улице. По обеим сторонам улицы солдаты и проститутки занимаются непотребством. Одна раскрашенная девица обращается ко мне: «Товарищ! Слышали лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь»? Пошли ко мне домой». Вот что значит революционные лозунги завоевывают широкие массы трудящихся!..
И Сталин весело рассмеялся.
Судьба страны решается не на выборах
Квартира Аллилуевых. Сергей Яковлевич Аллилуев сорвал листок с календаря − сегодня 25 октября 1917 года.
— Погода − типично питерская, промозглая, холодная. Над Невой молочный туман. На улицу выходить неохота. Как они тут живут?
— Тише, папа! — предостерегающе сказала Надя. — Иосиф еще отдыхает.
— Пора бы и встать, — ворчал Аллилуев. — Уж обеденное время. Хорошо быть профессиональным революционером − спи сколько пожелаешь. У нас на электростанции такого себе никто не позволяет.
— Он очень поздно ложится, — заступилась за гостя Надя.
Сергей Яковлевич пожал плечами:
— Я проголодался и иду на кухню.
Девушки остались одни.
— А помнишь, — сказала сестре Надя, — еще на той квартире Сталин заходил к нам поздно вечером совершенно усталый? Сидел на диване в столовой, и у него глаза закрывались. А мама ему предложила: «Если хотите немного отдохнуть, Coco, прилягте на кровать в угольной комнатке. В этом гаме разве дадут задремать».
— Мама помогала Сталину, когда его сослали. — Надя подошла к трюмо и достала из шкатулки письмо. — Видела? Это он маме написал: «Очень вам благодарен, глубокоуважаемая Ольга Евгеньевна, за Ваши добрые и чистые чувства ко мне. Никогда не забуду Вашего заботливого отношения ко мне! Жду момента, когда я, освободясь из ссылки и приехав в Петербург, лично поблагодарю Вас, а также Сергея, за все».
— Ты, конечно, не помнишь, как Иосиф в первый раз пришел к нам, — сказала Анна. — В черном пальто, в мягкой шляпе. Тогда он был очень худым. Бледное лицо, внимательные карие глаза под густыми, остро изломанными бровями. Он мне сразу понравился. А ты была еще слишком маленькая! Папа знал его еще в Тифлисе и Баку. Рассказывал, что Coco несколько раз арестовывали и ссылали. А в Батуме его прозвали Коба, что по-турецки означает «неустрашимый».
— Мне партийные клички не нравятся, — поморщилась Надя. — Такое хорошее имя − Иосиф. А помнишь, как зимой он нас прокатил? В феврале, на масленицу? Кучеры − все финны. Они на своих низких саночках завлекали: «Садись, прокачу». И вдруг Сосо: «А ну, кто хочет прокатиться? Живо, одевайтесь, поедем сейчас же!» Мы с тобой шубы надели — и вниз. Coco подзывает кучера. Рассаживаемся в санках. Каждое слово вызывает смех. Coco хохочет и над тем, как мы визжим при каждом взлете на сугроб, и над тем, что вот-вот мы вывалимся из санок.
— А тебя не было дома, когда он вновь появился у нас весной, сразу, как вернулся из ссылки, — продолжала вспоминать Анна. — Я первая пришла домой. На вешалке незнакомое мужское черное драповое пальто. На столике длинный теплый полосатый шарф. Сталин! Иосиф! Вернулся! Я не видела его четыре года. Он в темном костюме, в синей косоворотке. Странными только показались валенки. Он не носил их раньше. А вот лицо изменилось. И не только потому, что осунулся и похудел. Так же выбрит и такие же, как и раньше, усы. Но лицо стало старше − значительно старше! А глаза те же. Та же насмешливая улыбка. И трубка, без которой с тех пор я не могу его представить. «Как вы нас отыскали?» — «Отыскал. Пошел, конечно, на старый адрес, на Выборгскую. Там объяснили… И куда вас в этакую даль занесло? Ехал на паровике, ехал, ехал, думал − не доеду». «Вы, наверное, голодны. Хотите поесть? Я сейчас приготовлю». Он ответил: «Не откажусь… От чаю не откажусь». Только я разожгла самовар и захотела приготовить сосиски, которые нашлись в шкафу, как ты появилась на кухне.
— Я даже не успела снять свою шапочку и пальто. А ты радостно говоришь: «Иосиф приехал, Сталин». Я — в столовую. Все собрались — отец, мама, Надя, Федя. Все смеются… Помнишь, как Сталин в лицах изображал встречи на провинциальных вокзалах, которые устраивались возвращающимся из ссылки товарищам. Показывал, как ораторы били себя в грудь: «Святая революция, долгожданная, родная, пришла наконец».
— Ага, очень смешно изображал их Иосиф. Он же любит давать клички людям. Если в хорошем настроении, то «Епифаны-Митрофаны» — «Ну как, Епифаны? Что слышно?» Если его поручение не выполнено: «Эх, Митрофаны вы, Митрофаны!» Иногда зло, иногда добродушно.
— Спать его уложили в столовой, где спал папа, на второй кушетке. Мы ушли в нашу комнату. А спать не хочется. Болтаем, шепчемся. Не можем удержаться и фыркаем в подушки. Мы знаем, что за стеной ложатся спать, но чем больше стараемся удержать смех, тем громче наши голоса. Стук в стенку. Это отец: «Да замолчите вы наконец! Спать пора!» Иосиф за нас вступился: «Не трогай их, Сергей! Молодежь, пусть смеются».
— А ведь я знаю, что Иосиф был женат, — тихо произнесла Надя. — У него есть сын Яков.
— Так это было давно, — отозвалась Анна. — Его жена умерла лет десять назад. На похороны Иосифа отпустили из бакинской тюрьмы. А мальчика он с тех пор не видел.
— Столько лет совершенно один, без близкого человека рядом. — Грустный голос Нади прозвучал совсем тихо.
Анна удивленно взглянула на младшую сестру. Она все поняла и вдруг произнесла:
— У вас большая разница в возрасте. Двадцать два года!
— Мама тоже была совсем юной, когда вышла за папу, — с вызовом ответила Надежда Аллилуева. — Папа на двадцать три года старше мамы.
Анна поняла, что Надя размышляла на эту тему. Значит, все серьезно. Она смотрела на младшую сестру так, словно впервые ее увидела:
— Так ты об этом думаешь…
— Ладно, надо папу кормить и убираться, — сказала Надя как отрезала.
Она любила, чтобы в доме был образцовый порядок. Принялась за уборку. На шум выглянул заспанный Сталин. Увидел Надю с щеткой в руках.
− Что это тут творится? Что за кутерьма? А, это вы! Ну, сразу видно − настоящая хозяйка за дело взялась!
− А что! Разве плохо? − встала в оборонительную позу Надя.
− Нет! Очень хорошо! — добродушно одобрил ее Сталин. — Наводите порядок, наводите. Покажите им всем.
Он не мог скрыть своей симпатии к младшей Аллилуевой.
— За вами уж два раза из Смольного присылали, — сообщила Надя.
— Что-нибудь рассказывали? — поинтересовался Сталин. — Как там дела, не говорили?
— Нет, просто просили передать, что товарищи вас ждут.
— Думаете, пора? — задумчиво переспросил Сталин. — Не люблю торопиться. Надо уметь ждать.
Он зашел на кухню, Анна налила ему чая и вдруг сказала:
— Имейте в виду: Надя — в папу, а он по характеру горд, строптив и непокорен.
Сталин не успел ответить. Вошел Сергей Яковлевич. Поинтересовался у Сталина:
— Хотел спросить, а что Чхеидзе, где он?
— Сложил полномочия вместе со всем президиумом Петроградского Совета. Пост председателя Петросовета перешел к Троцкому. А Чхеидзе уехал в Грузию. У него нет будущего, — презрительно сказал Сталин.
— А ведь одно время его воспринимали как президента будущей Российской республики, — не без иронии вспомнил Сергей Аллилуев. — Он уже и вел себя соответственно.
— Мне рассказывали, как назначенный министром иностранных дел Милюков позвал товарищей по кадетской партии в свои министерские апартаменты! — со злой усмешкой произнес Сталин. — Хвастался. Шелк, золото, лакеи. И кто он теперь? Никто! Дилетанты! Ночью поделили должности и думали, что вечно будут на вершине. Не понимают, что борьба за власть не прекращается ни на минуту. И желающие отнять должность толпятся у тебя за спиной.
Сталин закончил завтрак и потянулся за трубкой.
— Я хотел спросить, — неуверенно начал Аллилуев. — Конечно, с февраля численность нашей партии выросла в десять раз. Но нас все равно только лишь двести сорок тысяч. Не маловато ли для реального влияния на огромную страну? За нас рабочие и солдаты, но страна-то крестьянская. Дойдет дело до выборов в Учредительное собрание, крестьяне за эсеров проголосуют, это их партия.
— Ты правильно отметил, Сергей, — ответил Сталин. — За нас рабочие и солдаты. Это главное. У них реальная сила. С ними мы выкинем Временное правительство, всех этих болтунов. Возьмем власть. И уже никому ее не отдадим.
Он посмотрел на часы:
— Наверное, мне пора.
Вновь обратился к Аллилуеву:
— Судьба страны, Сергей, решается не на выборах. И не на митингах. Мы шестой съезд партии провели в полулегальной обстановке. Протокола даже не вели − на случай если полиция нагрянет. Без Ленина, без Зиновьева. Записных ораторов не было. Главный доклад мне поручили. И все нужные решения приняли. Пугали нас: как без Ленина? Справились. Партия под нашим руководством только крепче стала.
Он стал не спеша одеваться. Ольга Аллилуева отгладила ему недавно купленный костюм.
Сергей Яковлевич Аллилуев достал газету:
— Я тут встревожился, когда купил «Петроградский листок». Не читал?
Сталин покачал головой:
— А что там?
— Заметка, которая меня напугала. Читаю:
«Вчера в цирке «Модерн» при полной, как говорится, аудитории прекрасная Коллонтай читала лекцию. «Что будет 20 октября?» — спросил кто-то из публики, и Коллонтай ответила: «Будет выступление. Будет свергнуто Временное правительство. Будет вся власть передана Советам», то есть большевикам. Можно сказать спасибо г-же Коллонтай за своевременное предупреждение. Третьего дня Луначарский клялся, что слухи о выступлении — злая провокация».
Аллилуев отложил газету:
— Чуть ли не дату вооруженного восстания назвали! Разве так можно?
— И что же? Ничего, — снисходительно сказал Сталин. — Наши враги бессильны. Они только красиво говорить умеют. Действовать не умеют. Могли нас в июле передушить, как слепых котят. Духу им не хватило! Выступали, совещались, резолюции принимали… Все профукали. А теперь поздно. Сила на нашей стороне. И когда Зиновьев с Каменевым выступили против вооруженного восстания, это нам на самом деле тоже никак не помешало. Предупредили Временное правительство? А что Керенский может? Ничего! Ему никто не подчиняется. Проступок Зиновьева и Каменева в другом. В партии должна быть железная дисциплина, и все обязаны ей подчиняться. Дисциплина хромает. Людей надо подтянуть. Так что, не тревожься, Сергей, нас теперь никто не остановит.
Сталин похлопал Аллилуева по плечу:
— Совершим революцию, пришлю сватов.
Когда он спустился вниз, старик-швейцар, отставной солдат, предупредительно распахнул перед ним тяжелую дверь. Сталин равнодушно кивнул ему и хотел пройти. Словоохотливый швейцар заговорил с ним:
— А я раньше в гостинице работал. Однажды сам Александр Федорович Керенский, председатель Временного правительства, к нам приехал. Я дверь распахнул, а он вместо денег подал мне руку. То ли дело раньше, приедет какой-нибудь генерал да рубль на чай даст. Вот это я понимаю. А то руку сует. На что она мне…
И швейцар выжидающе посмотрел на Сталина.
— Правильно, отец, — одобряюще кивнул Сталин. — Революционно мыслишь.
Он засунул руки в карманы пальто, поднял воротник и зашагал в сторону Смольного.
Младшая дочь Аллилуева Надя, несмотря на октябрьскую свежесть, распахнула окно, чтобы проводить его взглядом.
Вы любите ли сыр? Я вкус в нем нахожу
В Смольном по темному, заплеванному коридору Сталин прошел в Большой зал. Шло заседание. Председательствовал глава Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов член ЦК партии большевиков Лев Давидович Троцкий.
— От имени военно-революционного комитета объявляю, что Временное правительство больше не существует!
В зале началась овация.
— Отдельные министры подвергнуты аресту, — продолжал Троцкий. — Другие будут арестованы в ближайшие часы.
Зал опять зааплодировал.
— Революционный гарнизон, состоявший в распоряжении Военно-революционного комитета, распустил собрание парламента.
Шумные аплодисменты.
— Нам говорили, — продолжал Троцкий, — что восстание гарнизона вызовет погром и потопит революцию в потоках крови. Пока все прошло бескровно. Мы не знаем ни одной жертвы. Власть Временного правительства, возглавлявшегося Керенским, была мертва и ожидала удара метлы истории, которая должна была ее смести. Обыватель мирно спал и не знал, что одна власть сменялась другой.
Он горячо говорил:
— Советам солдатских, рабочих, крестьянских депутатов предстоит небывалый в истории опыт создания власти, которая не знала бы иных целей, кроме потребностей рабочих, крестьян и солдат. Государство должно быть орудием масс в борьбе за освобождение от всякого рабства. Необходимо установить контроль над производством. Крестьяне, рабочие и солдаты должны почувствовать, что народное хозяйство есть их хозяйство. Это основной принцип Советской власти. Введение всеобщей трудовой повинности — одна из ближайших наших задач.
Сталина остановил один из меньшевиков, ухватив его за рукав, горячо втолковывал:
— Вы что, не понимаете? Большевистская авантюра будет ликвидирована не сегодня завтра! Ваша власть эфемерна и не продержится дольше нескольких дней. Нужен единый демократический фронт, соглашение всех социалистических партий, коалиционное правительство.
Сталин молча отодвинул его в сторону и пошел дальше.
— Восстание народных масс, — тем временем чеканил с трибуны Лев Троцкий, — не нуждается в оправдании. То, что произошло, это восстание, а не заговор. Народные массы шли под нашим знаменем, и наше восстание победило. А теперь нам предлагают: откажитесь от своей победы, идите на уступки, заключите соглашение. С кем? Я спрашиваю: с кем мы должны заключить соглашение? С теми жалкими кучками, которые ушли отсюда или которые делают это предложение? За ними нет никого в России. И с ними должны заключить соглашение как равноправные стороны миллионы рабочих и крестьян, представленных на этом съезде? Нет, тут соглашение не годится. Тем, кто отсюда ушел, мы должны сказать: вы — банкроты! Ваша роль сыграна и отправляйтесь туда, где вам отныне надлежит быть: в сорную корзину истории!
Зал был полон. Взад-вперед сновали вооруженные люди.
Двое видных большевиков беседовали вполголоса. Проходя мимо, Сталин услышал их разговор. Один горячился:
— Вот пришла великая революция и чувствуется, что, как ни умен Ленин, а начинает тускнеть рядом с гением Троцкого. Ленин как-то стушевался, а имя Троцкого гремит!
Второй рассудительно заметил:
— Ленин лишился симпатий из-за нежелания предстать перед судом. На массы такого рода вещи действуют сильнее, чем любые политические обвинения. Струсил! Спрятался в то время, когда его товарищи по партии арестованы. Вот как это выглядит.
Сталин, ничего не сказав, прошел дальше. Тем временем Троцкий предоставил слово Ленину. Встретили его восторженно. Владимир Ильич предстал перед публикой впервые после четырехмесячного пребывания в подполье. На трибуну поднялся казавшийся незнакомым совершенно лысый и чисто выбритый человек. В таком виде, без бороды и усов, его многие поначалу и не узнали. Но только не Сталин, который собственноручно сбрил ему бороду и усы.
Сталина увидел Анатолий Васильевич Луначарский:
— Идете на заседание? Будем составлять кабинет министров… Сначала Ленин не хотел войти в правительство. Я, говорит, буду работать в ЦК партии… Но мы говорим — нет. Мы на это не согласились. Заставили его самого отвечать в первую голову. А быть только критиком всякому приятно…
Члена ЦК партии большевиков Александру Михайловну Коллонтай, которая с пакетом в руках куда-то спешила, остановил Глеб Бокий:
— Хочу тебя познакомить.
Он указал на молодую женщину:
— Это американская журналистка Бесси Битти. Она приехала в Россию вместе с Джоном Ридом и тоже поддерживает нашу революцию.
Бокий повернулся к американке:
— А это Александра Коллонтай. Она встречала вернувшегося из эмиграции Ленина на Финляндском вокзале в Петрограде.
Александра Михайловна рассмеялась:
— Я вручила Ленину букет цветов, с которым он не знал, что делать. Пожала ему руку, а кто-то говорит: «Да хоть поцелуйтесь с Ильичом!»
Бокий пояснил американке:
— Коллонтай — одна из самых популярных ораторов и вождей нашей партии. Она прекрасно выступает, искренне, с чувством.
— Да, в эти месяцы пришлось много выступать. То на Марсовом поле, то на площадях, с броневика или на чьих-то плечах. Под моросящим дождем… Женщины плачут, а солдаты перебегают от трибуны к трибуне, чтобы еще раз послушать «эту самую Коллонтай». Я сама горела, и мое горение передавалось слушателям.
Журналистка Бесси Битти без околичностей осведомилась у Коллонтай:
— Я знаю, что вас прочат в состав нового правительства, которое сейчас формируют большевики. Так вы скоро будете министром?
— Конечно, нет, — искренне ответила Коллонтай смеясь. — Если бы мне пришлось стать министром, я стала бы такой же глупой, как и все министры.
Сойдя с трибуны, Ленин по длинному коридору поспешил на совещание.
В небольшой комнате прямо на письменном столе, отодвинув бумаги и газеты, член ЦК партии большевиков Александра Коллонтай резала круглый красный голландский сыр тонкими ломтиками, а крошки старательно собирала и отправляла в рот. Ленин, проходя мимо, поинтересовался:
— Откуда?
— Подарок шведских товарищей.
Владимир Ильич очень спешил, но остановился:
— Сыр все-таки вещь хорошая.
— Хотите кусочек? — угадала его желание Коллонтай.
— Давайте.
Александра Михайловна ловким движением отрезала ему полумесяц и завернула в какой-то революционный плакат.
Ленин с пакетиком вошел в комнату, забитую людьми. По-хозяйски устроился за столом. Рядом расположился еще кто-то из руководителей партии. Места остальным не хватило. Стояли или усаживались прямо на пол.
— Ну, что же, если сделали глупость и взяли власть, — несколько иронически сказал Лев Борисович Каменев, — то надо составлять министерство.
— У кого хороший почерк? — Ленин настроился на деловой лад.
— Владимир Павлович Милютин − лучший из нас писарь.
Будущему наркому земледелия советской России очистили место за столом. Он вооружился карандашом и бумагой.
— Так как назовем наше правительство? — задал кто-то первый вопрос. — Министры-то хоть останутся?
Ленин рассуждал вслух:
— Только не министры! Гнусное, истрепанное название.
— Можно было бы комиссарами назвать, — предложил Лев Троцкий. — Но только теперь слишком много развелось комиссаров. Может быть, верховные комиссары? Нет, «верховные» звучит плохо. Нельзя ли «народные»? Народные комиссары.
— Что же, это, пожалуй, подойдет, — одобрил Ленин. — А правительство в целом?
— Правительство назвать Советом народных комиссаров, — предложил Каменев.
— Это превосходно! — образовался Ленин. — Ужасно пахнет революцией. Принято. Начнем с председателя.
Он увидел перед собой множество глаз. Одни смотрели на него с любопытством, другие — с волнением. Почему-то обратил внимание на сидевшего с края Сталина. Тот не сводил с него глаз, словно чего-то ожидая.
Ленин предложил:
— На пост председателя — Троцкого.
Сталин на минуту прикрыл глаза.
Лев Давидович запротестовал:
— Это неожиданно и неуместно.
Ленин настаивал на своем: