Арестованные не выдерживали пыток, даже такие крепкие, как бывший балтийский матрос Павел Ефимович Дыбенко или маршал Василий Константинович Блюхер, умерший в камере от избиений. Допросы с пристрастием и пытки вождь считал необходимым делом. Нарком внутренних дел эпохи большого террора Николай Иванович Ежов понравился Сталину тем, что не гнушался черновой работы. Один из следователей секретнополитического отдела НКВД рассказывал товарищам, как к нему в кабинет зашел нарком. Спросил, признается ли подследственный?
— Когда я сказал, что нет, Николай Иванович как развернется и бац его по физиономии. И разъяснил: «Вот как их надо допрашивать!»
Ежов приехал в ЦК с Лубянки. Один из членов политбюро заметил у него на гимнастерке пятна крови:
— Что случилось?
— Такими пятнами можно гордиться, — ответил Ежов. — Это кровь врагов революции.
Пытали не всех. Высокопоставленным арестованным объясняли, что надо помочь следствию, тогда появится шанс на снисхождение. Арестованные искали объяснения происходящему и, видимо, приходили к выводу, что Сталину в силу высших государственных интересов понадобился показательный процесс. В таком случае нужно выполнить его волю. Потом их помилуют.
Недавний замнаркома внутренних дел Георгий Евгеньевич Прокофьев отказался подписать показания, сочиненные следователем. На допрос пришел Ежов. Прокофьев по привычке вскочил и вытянулся в струнку. Ежов по-свойски сказал ему:
— Надо дать показания.
Бывший заместитель наркома щелкнул каблуками:
— Так точно!
И подписал невероятные выдумки. Поверил, что Ежов его помилует. А Николай Иванович обманул: Прокофьева расстреляли вместе с теми, кого он еще недавно сажал.
Наследники Ежова тоже старались. Зная, что Сталин это ценит, Меркулов летом 1941 года сам избивал недавнего начальника генерального штаба Кирилла Афанасьевича Мерецкова и наркома вооружения Бориса Львовича Ванникова. В 1953-м признал:
— Избивали их беспощадно. Это была настоящая мясорубка. Таким путем вымогались показания.
В те первые недели войны, когда, казалось бы, все силы должны быть брошены на сопротивление врагу, в НКВД фабриковали дело о мнимом подпольном правительстве, которое, дескать, ждало прихода Гитлера… Но в данном случае Меркулов напрасно старался. Его жертвам невероятно повезло — оба арестованных понадобились Сталину. Борис Ванников провел за решеткой полтора месяца и был назначен заместителем наркома, после войны он станет одним из руководителей атомного проекта. Кирилл Мерецков просидел два с половиной месяца, вышел, воевал, получил маршальские погоны.
Массовый террор, последовавший за убийством Сергея Мироновича Кирова 1 декабря 1934 года, напоминал сход лавины. Она-то не выбирает жертв, а просто давит все живое. Поэтому жертвами большого террора стали и люди, невероятно далекие от политической и общественной жизни, — рабочие, крестьяне, мелкие служащие, и сами чекисты, которые отправлялись в топку вслед за своими жертвами.
И вот главный вопрос: зачем Сталин все это затеял?
Такая система живет по своим законам. Периоды умеренности — вынужденные и очень короткие. Вождю нужно было вселить во всех страх, укрепить свою власть и сплотить народ. Без страха система не работала. Террор — самый действенный инструмент удержания страны в повиновении.
Страх выявил все дурное, что есть в человеке. Стало казаться, что удельный вес негодяев — выше обычного. Устоять было трудно потому, что перед человеком разверзлась пропасть. Результатом явился паралич всякой инициативы и нежелание брать на себя ответственность. Страх и недоверие сделались в советском обществе главными движущими силами.
В годы Большого террора высшая номенклатура сменилась на девять десятых. Молодые люди без образования и особых достоинств добивались головокружительного карьерного роста. Конечно, они поддерживали репрессии! Всем обязанные Сталину, они спешили доказать свою верность вождю. Им ничего не надо было объяснять. Они не выражали сомнений и легко приспосабливались к любому повороту событий, уготованному вождем.
Члены политбюро превратились просто в подручных. У Сталина исчезла необходимость ладить с товарищами по партийному руководству, убеждать их в своей правоте. Не надо было завоевывать ничьи сердца. Достаточно держать всех в страхе, сажая их жен или помощников. Зачем быть веселым и привлекательным? Единоличный хозяин страны мог позволить себе оставаться таким, каков он на самом деле.
И страна стала другой.
Телевидение еще не появилось. Главный метод пропагандистских кампаний — митинги и собрания, на которых градус эмоций поднимали так, что люди сами начинали требовать крови. И выходило, что уничтожение врагов — воля народа. Целые поколения воспитывались в атмосфере ненависти и неустанного выявления пятой колонны.
Это были катастрофические годы для экономики страны, для науки и искусства. Высказать даже малую толику того, что чувствовали и ощущали думающие люди, было смертельно опасно. Мы плохо представляем себе, сколько людей пожелало принять участие в уничтожении несуществующего внутреннего врага! Кто-то надеялся, столкнув другого в пропасть, спастись сам. Кто-то увидел, что репрессии открывают дорогу наверх и спешил отличиться…
4 марта 1949 года Молотов лишился поста министра иностранных дел. Он оставался заместителем главы правительства, но председательствовать на заседаниях Совета министров Сталин ему больше не поручал.
Полину Семеновну допрашивали на Лубянке. Каждый день Молотов проезжал мимо здания Министерства госбезопасности в черном лимузине с охраной. Но он не решался даже спросить о ее судьбе. Она, правда, была избавлена от побоев — ведь судьба мужа еще не была окончательно решена.
Жемчужиной предъявили обвинение по печально известной 58-й статье, по которой расстреливали или сажали всех политических заключенных. 58-я статья состояла из множества пунктов. Комбинация обвинений позволяла вынести любой приговор — от ссылки до расстрела.
Следователи составили для нее такой букет:
58-1«а» — покушение на измену Родине, совершенное не военнослужащим;
58-10 — антисоветская пропаганда и агитация;
58-11 — организационная деятельность, направленная на подготовку или совершение контрреволюционных преступлений.
29 декабря 1949 года Особое совещание при Министерстве госбезопасности приговорило ее к пяти годам ссылки. Ее отправили в Кустанайскую область Казахстана.
Лаврентий Павлович Берия иногда шептал на ухо Молотову:
— Полина жива.
Вячеслав Михайлович продолжал жить в Кремле. После того как Жемчужину посадили, Вячеслав Михайлович остался один. Его дочь Светлана обосновалась в городе, там она чувствовала себя свободнее, чем в Кремле. Отец и дочь практически не общались. Если Светлана приезжала к нему, у въезда в арку Боровицких ворот офицеры Главного управления охраны Министерства госбезопасности проверяли ее документы и докладывали дежурному. У жен и детей членов политбюро были специальные пропуска, которые выдавал комендант Кремля.
Молотов еще оставался членом политбюро, и в народе его по-прежнему воспринимали как самого близкого к вождю человека. Его портреты носили на демонстрации. Его имя было присвоено городам и колхозам. Он целый день сидел в своем огромном кабинете, читал газеты и тассовские информационные сводки, уезжал домой обедать, возвращался в свой кабинет. Настоящих дел у него не было.
Сталин расправился с ним на съезде партии.
Съезды партии не собирали много лет, нарушая тем самым Устав КПСС. Предыдущий, ХVIII съезд, состоялся в марте 1939 года. ХIХ съезд открылся 5 октября 1952 года, в воскресенье, в семь часов вечера. Вступительную речь произнес Вячеслав Михайлович Молотов, которого не слишком осведомленное население страны по-прежнему считало ближайшим соратником Сталина. Молотов и предположить не мог, какой неприятный сюрприз ожидает его после съезда.
Вячеслав Михайлович попросил почтить память умерших товарищей. Напомнил о враждебном капиталистическом окружении, о том, что империалистический лагерь готовит новую мировую войну, но успокоил делегатов:
— Наша партия пришла к ХIХ съезду могучей и сплоченной, как никогда.
И закончил бравурно:
— Да живет и здравствует многие годы наш родной, великий Сталин!
Здравицами вождю заканчивались все выступления на съезде. Делегаты автоматически вставали и аплодировали. Все речи были на редкость серыми и скучными, ни одного живого слова. Сидевшие в зале следили, кому и когда предоставляют слово (это свидетельствовало о положении в иерархии власти), кого критикуют и кого хвалят.
Сталин был уже слаб и отказался делать основной доклад. Отчет ЦК вместо него прочитал Георгий Максимилианович Маленков. Он был одновременно и секретарем ЦК, и заместителем председателя Совета министров, в аппарате воспринимался как заместитель Сталина. Он подчеркнул возрастающую опасность со стороны Запада:
— Мы оказались бы безоружными перед лицом врагов и перед опасностью разгрома, если бы не укрепляли наше государство, нашу армию, наши карательные и разведывательные органы.
Маленков говорил не только о фантастических успехах родной страны, но и о бедственном положении Запада, об обнищании американских трудящихся, о падении покупательной способности доллара, о росте цен и одновременном снижении заработной платы.
Растущий по карьерной лестнице партийный идеолог Михаил Андреевич Суслов порадовался успехам народного образования в Советском Союзе и информировал делегатов о глубоком кризисе просвещения за океаном, где трудящихся держат в «темноте и невежестве»:
— В Соединенных Штатах Америки насчитывается свыше десяти миллионов неграмотных; около одной трети детей школьного возраста не учится. Что касается среднего и в особенности высшего образования, то оно является монополией правящих классов и недоступно детям трудящихся.
Сталин все-таки выступил — коротко — в последний день съезда, на вечернем заседании 14 октября, уже после выборов нового состава ЦК и Центральной ревизионной комиссии.
Полковник Николай Петрович Новик, заместитель начальника управления охраны МГБ, вспоминал:
«Находясь за сценой, я стал случайным свидетелем, можно сказать, комической сценки. Маленков, Берия, Каганович, Молотов, Микоян окружили помощника Сталина Поскребышева и буквально допрашивали его, будет ли Сталин выступать на съезде и какие материалы он ему готовил. Поскребышев отвечал, что он об этом ничего не знает, материалов не готовил.
Сталин выступил в конце съезда с короткой речью, имея в руках маленькую четвертушку листа, на котором было что-то написано от руки. Я увидел, что у Сталина нет слаженной команды: насколько же он не доверял своим соратникам, если даже не информировал их, будет ли выступать на съезде и о чем намерен говорить!»
Вождь поблагодарил братские партии за поддержку и обещал, в свою очередь, помогать им в дальнейшей «борьбе за освобождение».
Сидевший в зале офицер госбезопасности, которому досталось место рядом с народным артистом СССР Николаем Константиновичем Черкасовым, рассказывал:
«Нашему взору предстало световое сияние над головой И.В. Сталина во время его выступления. Не сговариваясь, мы одновременно произнесли: «Нимб». В зале не было другого яркого источника света, кроме ореола над головой И.В. Сталина. Такое явление возникает, по всей видимости, при большой силе эмоционального напряжения. Все это продолжалось несколько секунд в момент, когда И.В. Сталин произносил с подъемом слова призыва — поднять знамя национально-освободительного движения народов».
После съезда в Кремле был устроен прием. Иностранных гостей приветствовал маршал Климент Ефремович Ворошилов. Он провозглашал все тосты. Сталин пребывал в прекрасном расположении духа.
16 октября провели традиционный после съезда первый пленум нового состава ЦК, на котором предстояло всего лишь избрать руководящие органы — президиум и секретариат. Ничто не предвещало бури, которая внезапно разразится на пленуме. Стенограмма, к сожалению, не велась. О том, что в тот день происходило в Свердловском зале Кремля, известно лишь по записям участников пленума. В деталях они расходятся, но главное излагают одинаково.
Перед началом пленума члены высшего руководства собирались в комнате президиума рядом со Свердловским залом. Обыкновенно Сталин приходил за десять — пятнадцать минут до начала и предупреждал своих соратников о намерении кого-то снять или назначить. На сей раз Сталин пришел к самому открытию, заглянул в комнату президиума и, не присаживаясь, распорядился:
— Пойдемте на пленум.
Все, что происходило потом, стало сюрпризом даже для его близких соратников.
Начало пленума не предвещало никаких неожиданностей. Новенькие члены ЦК встали и зааплодировали. Сталин махнул рукой и буркнул:
— Здесь этого никогда не делайте.
Алексей Матвеевич Румянцев летом 1952 года стал заведовать в аппарате ЦК отделом экономических и исторических наук и высших учебных заведений. На ХIХ съезде его избрали членом ЦК, поэтому он присутствовал на пленуме. Судя по его воспоминаниям, вождь пришел в отвратительном настроении, сумрачный и угрюмый. Посмотрел в зал желтыми немигающими глазами.
— Чего расхлопались? — спросил глухо и неприязненно. — Что вам тут, сессия Верховного Совета или митинг в защиту мира?!
Члены ЦК растерялись.
— Садитесь! — повелительно произнес Сталин. — Собрались решать важные партийные дела, а тут устраивают спектакль.
На пленумы ЦК обычные ритуалы не распространялись, о чем новички не подозревали. Маленков сразу же предоставил слово вождю. Сталин в сером френче из тонкого коверкота прохаживался вдоль стола президиума и говорил:
— Итак, мы провели съезд партии. Он прошел хорошо, и многим может показаться, что у нас существует единство. Однако у нас нет такого единства. В партии глубокий раскол. Я должен доложить пленуму, что в нашем политбюро раскол. Антиленинские позиции занимает Молотов. Ошибки троцкистского характера совершает Микоян… Спрашивают, для чего мы значительно расширили состав Центрального комитета? Мы, старики, все перемрем, но нужно подумать, кому, в чьи руки передадим эстафету нашего великого дела. Для этого нужны более молодые, преданные люди, политические деятели. Потребуется десять, нет, все пятнадцать лет, чтобы воспитать государственного деятеля. Вот почему мы расширили состав ЦК…
Спрашивают, почему видных партийных и государственных деятелей мы освободили от важных постов министров? Мы освободили от обязанностей министров Молотова, Кагановича, Ворошилова и других, и заменили новыми работниками. Почему? На каком основании? Работа министра — это мужицкая работа. Она требует больших сил, конкретных знаний и здоровья. Вот почему мы освободили некоторых заслуженных товарищей от занимаемых постов и назначили на их место новых, более квалифицированных работников. Они молодые люди, полны сил и энергии. Что касается самых видных политических и государственных деятелей, то они так и остаются видными деятелями. Мы их перевели на работу заместителями председателя Совета министров. Так что я не знаю, сколько у меня теперь заместителей…
Его слова прозвучали откровенной издевкой над старой гвардией. Но это было лишь вступление. Вождь неожиданно обрушился на своих ближайших соратников Молотова и Микояна. У сидевших в зале был шок, хотя Вячеслав Михайлович и Анастас Иванович должны были ожидать чего-то подобного:
— Нельзя не коснуться неправильного поведения некоторых видных политических деятелей, если мы говорим о единстве в наших рядах. Я имею в виду товарищей Молотова и Микояна.
Зал замер. Такого никто не ожидал. Новенькие и не предполагали, что вождь так относится к людям, чьи портреты десятилетиями носили по Красной площади. Сталин предъявил своим соратникам обвинения, тянувшие на высшую меру наказания:
— Молотов — преданный нашему делу человек. Не сомневаясь, не колеблясь, он отдаст жизнь за партию. Но нельзя пройти мимо его недостойных поступков. Товарищ Молотов, наш министр иностранных дел, находясь «под шартрезом» на дипломатическом приеме, дал согласие английскому послу издавать в нашей стране буржуазные газеты и журналы. На каком основании? Разве не ясно, что буржуазия — наш классовый враг и распространять буржуазную печать среди советских людей — это, кроме вреда, ничего не принесет.
Это первая политическая ошибка товарища Молотова. А чего стоит предложение Молотова передать Крым евреям? Это грубая ошибка товарища Молотова. На каком основании товарищ Молотов высказал такое предложение? У нас есть еврейская автономия. Разве этого недостаточно? Пусть развивается эта автономия. А товарищу Молотову не следует быть адвокатом незаконных еврейских притязаний на Советский Крым. Товарищ Молотов неправильно ведет себя как член политбюро.
«Ощущение было такое, будто на сердце мне положили кусок льда, — вспоминал сидевший в Свердловском зале Кремля главный редактор «Правды» Дмитрий Трофимович Шепилов. — Молотов сидел неподвижно за столом президиума. Он молчал, и ни один мускул не дрогнул на его лице. Через стекла пенсне он смотрел прямо в зал и лишь изредка делал тремя пальцами правой руки такие движения по сукну стола, словно мял мякиш хлеба».
— Товарищ Молотов, — говорил Сталин, — так сильно уважает свою супругу, что не успеем мы принять решение политбюро по тому или иному важному политическому вопросу, как это быстро становится достоянием товарища Жемчужиной. Получается, будто какая-то невидимая нить соединяет политбюро с супругой Молотова и ее друзьями. А ее окружают друзья, которым нельзя доверять. Ясно, что такое поведение члена политбюро недопустимо.
Писатель Константин Михайлович Симонов, присутствовавший на пленуме, — его избрали кандидатом в члены ЦК, вспоминал:
«Сталин бил по представлению о том, что Молотов самый твердый, самый несгибаемый последователь Сталина. Бил предательски и целенаправленно, бил, вышибая из строя своих возможных преемников… Он не желал, чтобы Молотов после него, случись что-то с ним, остался первой фигурой в государстве и в партии. И речь его окончательно исключала такую возможность».
— Теперь о товарище Микояне, — Сталин обрушился на другого своего верного соратника. — Он, видите ли, возражает против повышения сельхозналога на крестьян. Кто он, наш Анастас Микоян? Что ему тут не ясно? С крестьянами у нас крепкий союз. Мы закрепили за колхозами землю навечно. И они должны отдавать положенный долг государству, поэтому нельзя согласиться с позицией товарища Микояна.
В зале стояла мертвая тишина. Ничего подобного давно не звучало в Кремле — со времен предвоенных массовых репрессий. Вождь выступал почти полтора часа, а весь пленум продолжался два часа с небольшим. Когда вождь закончил речь, Микоян поспешно спустился к трибуне и стал оправдываться, ссылаясь на экономические расчеты. Сталин оборвал его и, погрозив указательным пальцем, угрожающе произнес:
— Видите, сам путается и нас хочет запутать в этом ясном, принципиальном вопросе.
Анастас Иванович пробормотал:
— Товарищи, признаю, что и у меня были ошибки, но непреднамеренные…
Сталин махнул рукой, и зал послушно отреагировал:
— Хватит заниматься самооправданием! Знаем вас, товарищ Микоян! Не пытайтесь ввести ЦК в заблуждение!
Ошеломленный Микоян замолчал и покинул трибуну. Молотов тоже признавал свои ошибки, оправдывался, говорил, что он был и остается верным учеником товарища Сталина. Тот резко оборвал Молотова:
— Чепуха! Нет у меня никаких учеников. Все мы ученики великого Ленина.
Иначе говоря, вождь даже не захотел выслушивать оправдания. Это был плохой признак. Иногда раскаяние спасало от кары. Сталин часто устраивал такие провокации и внимательно смотрел, как реагирует обвиняемый. Он считал, что, если человек в чем-то виноват, то обязательно себя выдаст. Главное — застать его врасплох.
Но тут стало ясно, что вождь миловать не намерен.
Члены ЦК поняли: карьера Молотова подошла к концу.
Разделавшись с соратниками, Сталин сказал, что нужно решить организационные вопросы, избрать руководящие органы партии. Достал из кармана френча собственноручно написанную бумагу и сказал:
— В президиум ЦК можно было бы избрать, например, таких товарищей…
Он огласил длинный список. В него вошли все члены политбюро старого созыва, кроме уже очень больного Андрея Андреевича Андреева, бывшего председателя Комитета партийного контроля. Сталин пояснил:
— Относительно уважаемого Андреева все ясно: совсем оглох, ничего не слышит, работать не может. Пусть лечится!
Вождь включил в президиум ЦК ряд новых и сравнительно молодых партработников вроде Леонида Ильича Брежнева. Сталин хотел к ним присмотреться. Готовился заменить ими старое руководство.
Столь же неожиданно для присутствующих предложил избрать Бюро президиума ЦК (этот орган раньше не существовал и уставом партии не был предусмотрен) — по аналогии с уже существовавшим Бюро президиума Совета министров СССР.
В Бюро вождь включил, помимо себя, своих заместителей в правительстве — Берию, Булганина, Ворошилова, Кагановича, Маленкова, Сабурова, а также секретаря ЦК Хрущева.
Молотова в Бюро президиума ЦК Сталин не включил. Как, впрочем, и Микояна. Что касается Ворошилова, то маршал, похоже, оказался в Бюро президиума случайно. Список Сталин составил сам, ни с кем не советуясь. Похоже, рука по привычке вывела знакомую фамилию некогда очень близкого ему человека. После пленума, увидев Ворошилова в списке членов бюро, Сталин изумленно спросил:
— Как так получилось? Как это пролез Ворошилов в состав Бюро президиума?
Никита Сергеевич Хрущев вспоминал, что присутствовавшие переглянулись и кто-то робко заметил:
— Вы же его сами назвали, когда выступали.
— Не понимаю, как это получилось, — недовольно повторил Сталин.
Когда приступили к выборам секретариата ЦК, Сталин опять зачитал фамилии секретарей. Но себя не назвал. Сидевший в президиуме Маленков протянул руку в направлении трибуны, где стоял Сталин. Из зала раздался хор голосов, так как жест был всем понятен:
— Товарища Сталина!
Вождь негромко произнес:
— Не надо Сталина, я уже стар. Надо на отдых.
А из зала неслось:
— Товарища Сталина!
Все встали и зааплодировали. Сталин махнул рукой, призывая успокоиться, и сказал:
— Нет, меня освободите от обязанностей и генерального секретаря ЦК, и председателя Совета министров.
Все изумленно замолчали. Маленков поспешно спустился к трибуне и сказал:
— Товарищи, мы должны все единогласно просить товарища Сталина, нашего вождя и учителя, быть и впредь генеральным секретарем.
Опять началась овация и крики:
— Просим остаться! Просим взять свою просьбу обратно!
Сталин прошел к трибуне:
— На пленуме ЦК не нужны аплодисменты. Нужно решать вопросы без эмоций, по-деловому. А я прошу освободить меня от обязанностей генерального секретаря и председателя Совета министров. Я уже стар. Бумаг не читаю. Изберите себе другого!
Поднялся маршал Семен Константинович Тимошенко, бывший нарком обороны:
— Товарищ Сталин, народ не поймет этого. Мы все, как один, избираем вас своим руководителем. Иного решения быть не может.
Зал, стоя, аплодировал. Сталин долго стоял и смотрел в зал, потом махнул рукой, словно в досаде:
— Ну ладно, пусть будет и Сталин.
От должности генерального секретаря формально отказались. Сталина избрали «простым» секретарем ЦК КПСС.
После ХIХ съезда партии, 18 октября 1952 года, Молотова освободили и от наблюдения за работой Министерства иностранных дел.
Сталин почти не собирал президиум ЦК в полном составе, а создавал для решения тех или иных проблем пятерки, шестерки, тройки. И получалось, что член президиума Молотов не входил в эти тройки и пятерки. Это означало, что ему не присылали никаких материалов, не звали на совещания, не спрашивали его мнения. Сталин ему не звонил и к себе не приглашал.
Один из помощников Вячеслава Михайлович рассказывал:
— В те времена на него просто жалко было смотреть.
Молотов понимал, что все еще только начинается. Самое страшное впереди.
21 января 1953 года Полине Семеновне Жемчужиной, отбывавшей ссылку, предъявили новые обвинения. На сей раз следователи МГБ инкриминировали ей более серьезные преступления, что позволяло уже навсегда упрятать ее в ГУЛАГ. Ее собирались судить по статье 58-1«а» (измена Родине, а не подготовка к измене, как в прежнем приговоре), статье 58–10 (антисоветская пропаганда и агитация) и статье 58–11 (организационная деятельность, направления к подготовке или совершению контрреволюционных преступлений).
Жену Молотова хотели пристегнуть к «делу врачей», обвиняемым по которому грозил смертный приговор, за счет этого нарастив, укрупнив этот «сионистский заговор». Сталин заподозрил, что Молотов — американский шпион, его завербовали во время поездки в Соединенные Штаты…
Линия вторая. Прощание с гармонистом
Ветераны — Молотов, Микоян, Ворошилов — надоели Сталину. Он хотел видеть вокруг себя новых людей. Методично отстранял ветеранов от власти. Лишал ключевых должностей. Подрывал их авторитет.
Сам вождь постарел и устал. Возраст и состояние здоровья не позволяли ему полноценно заниматься делами страны. Но снимать, сажать и расстреливать он еще мог. Однажды ночью, собрав соратников у себя на даче, предупредил:
— Вы состарились. Я вас всех заменю.
После его смерти Председатель Президиума Верховного Совета СССР маршал Ворошилов беседовал с Василием Сталиным — отчитывал того за алкоголизм. Заметил:
— В последние годы у твоего отца были большие странности. Он называл меня английским шпионом.
Проживи Сталин подольше, некоторые члены президиума ЦК тоже попали бы в расстрельный список.
Вождь не знал как избавиться от Андрея Александровича Жданова, который одно время был вторым человеком в партии. После ХVIII (1939 год) съезда именно ему Сталин поручил формировать партийный аппарат. До Жданова всеми партийными делами ведал Каганович. Когда он в тридцатые годы замещал Сталина, то даже сидел в его кабинете. Но на ХVIII съезде Лазаря Моисеевича впервые не избрали секретарем ЦК…
Сталину несложно было избавиться от кого угодно. Трудность состояла в том, что имя Жданова было связано с крупными акциями, которые нельзя было подвергать сомнению — они определили духовную атмосферу в стране после войны.
Самые знаменитые из них появились уже через год после победы, в 1946 году, — «О журналах «Звезда» и «Ленинград» (14 августа), «О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению» (26 августа) и о кинофильме «Большая жизнь» (4 сентября). В результате Анну Ахматову и Михаила Зощенко исключили из Союза писателей, а вторую серию фильма «Большая жизнь» за «идейно-политическую порочность, фальшивое, искаженное изображение советских людей» запретили.
Сильва Гитович, которая работала в Ленинградском отделении Союза писателей, на всю жизнь запомнила, как Жданов выступал в Смольном по поводу Зощенко и Ахматовой:
«На трибуне Андрей Александрович Жданов — представительный, полнеющий, с залысинами на висках, с холеными пухлыми руками. Он говорит гладко, не по бумажке, стихи цитирует наизусть. Все, что он говорит, ужасно. С каждой его фразой напряжение все более и более возрастает. В зале тревожная, щемящая тишина. Все боятся посмотреть друг на друга».
Дело не ограничивалось одной поэтессой, одним прозаиком и одним фильмом. Это был урок остальным. Постановления ЦК перечеркивали надежды интеллигенции на то, что после войны репрессии прекратятся и наступит долгожданная свобода.
5 января 1948 года Сталин и Жданов посмотрели в Большом театре оперу Вано Мурадели «Великая дружба». Постановка им не понравилась. Сняли с должности председателя Комитета по делам искусств Михаила Борисовича Храпченко (известного литературоведа и будущего академика) «как не обеспечивающего правильного руководства».
Сталин обратился к тогдашнему руководителю агитпропа ЦК Дмитрию Шепилову:
— Слушайте, товарищ Шепилов, почему у нас нет советских опер? Всякие там итальянские, немецкие, хорошие русские есть, а советских нет?
Шепилов доложил:
— Товарищ Сталин, это не совсем точно. У нас есть хорошие оперы. Например, «Тихий Дон» Дзержинского, «В бурю» Хренникова.
Сталин его не слышал:
— Надо заняться этим делом. Разобраться, почему нет, и создать условия для того, чтобы такие оперы были.
В феврале появилось разносное постановление ЦК «Об опере Мурадели «Великая дружба». В том же году собрали Всесоюзный съезд советских композиторов и провели трехдневное совещание музыкальных деятелей в ЦК. За формализм жестко разносили не только Вано Ильича Мурадели, но и таких выдающихся композиторов, как Дмитрий Дмитриевич Шостакович и Сергей Сергеевич Прокофьев.
Жданову было поручено председательствовать на заседаниях оргбюро и руководить работой секретариата ЦК, что означало: он — второй в партийной иерархии. Иностранные журналисты отмечали: в Ленинграде портретов Жданова больше, чем Сталина. Такой «иконографии» они не видели ни в одном другом городе сталинской России.
На ужинах Сталин сажал рядом с собой Жданова и назначал его тамадой. Правда, всякий раз объяснял Андрею Александровичу, когда и за кого пить, а иногда и буквально диктовал текст тоста. Другие члены политбюро, потом и кровью пробивавшиеся наверх, не любили Жданова, которому, как им казалось, слишком легко далось возвышение по партийной лестнице. Завидовали ему — как без этого!
«Он неплохо играл на гармони и на рояле, — писал Хрущев. — Мне это понравилось. Каганович же о нем отзывался презрительно: «Гармонист». Каганович часто ехидно говорил:
— Здесь и не требуется большого умения работать, надо иметь хорошо подвешенный язык, уметь хорошо рассказывать анекдоты, петь частушки, и можно жить на свете.
Признаться, когда я пригляделся к Жданову поближе, в рабочей обстановке, стал соглашаться с Кагановичем. Действительно, когда мы бывали у Сталина (в это время Сталин уже стал пить и спаивать других, Жданов же страдал такой слабостью), он бренчит на рояле и поет, а Сталин ему подпевает. Эти песенки можно было петь только у Сталина, потому что нигде в другом месте повторить их было нельзя. Их могли лишь крючники в кабаках петь, а больше никто».
Почему же Андрей Александрович попал в немилость?
Сталин постоянно менял кадры, выдвигал новых людей. И для Жданова настало время уйти. Личных претензий к нему не было. Он просто оказался лишним в политической игре. Сталин потерял к Жданову интерес, считал его обузой.
Хрущев вспоминал:
«Все обедали у Сталина и дообедались до такой степени, что Жданов уже не мог идти. Захотел он, как это раньше случалось, заночевать у Сталина. Не тут-то было. Сталин ему говорит:
— У вас есть своя квартира.
И буквально выпроводил его».
Жданов страдал тяжелой стенокардией и при этом сильно пил. Даже Сталин, который любил спаивать людей, иногда покрикивал на Жданова, и тот вместо вина послушно наливал себе фруктовой воды. На это обратил внимание побывавший в Москве один из руководителей Компартии Югославии Милован Джилас, который наблюдал Жданова на сталинской даче и пришел к выводу, что это типичный интеллигент-циник. Андрей Александрович единственный за столом пил апельсиновый сок. Объяснил югославскому гостю, что из-за болезни сердца. Джилас, совсем еще молодой человек, наивно спросил:
— А какие последствия могут быть от этой болезни?
Жданов ответил иронически:
— Могу умереть в любой момент, а могу прожить очень долго.
Молотову Сталин испортил репутацию, последовательно обвиняя его жену в антипартийных и антигосударственных поступках. В случае со Ждановым ударил по сыну.
Юрий Андреевич Жданов в 41-м закончил Московский государственный университет, получил диплом химика-органика. Но по специальности поработать не удалось. Проницательные кадровики разглядели в сыне влиятельного отца политические таланты. Во время войны Жданова-младшего зачислили инструктором в политуправление Красной армии, которым руководил Александр Сергеевич Щербаков, выдвиженец Жданова-отца. Летом 43-го перевели в только что образованный отдел ЦК ВКП/б/ по связям с зарубежными компартиями.
В 45-м Юрий Жданов вернулся ассистентом на химический факультет университета, где защитил кандидатскую диссертацию. Осенью сорок седьмого младшего Жданова дважды приглашал к себе на беседу Сталин, отдыхавший на Холодной речке, это недалеко от Гагр. После этой беседы Юрий Андреевич в двадцать восемь лет стал заведовать сектором естественных наук в управлении пропаганды и агитации ЦК партии.
На Всесоюзном семинаре лекторов он выступил с докладом о положении в биологии. Молодой Жданов, будущий член-корреспондент Академии наук и ректор Ростовского университета, раскритиковал «народного академика» и гениального мистификатора Трофима Денисовича Лысенко.
Выступление младшего Жданова не было самодеятельностью. На Лысенко жаловались видные ученые-биологи, которые доказывали, что его деятельность идет во вред сельскому хозяйству. Ни одно из обещанных им чудес — сортов пшеницы — так и не случилось. Зато он успешно мешал другим биологам внедрять свои сорта, выведенные в результате долгой селекционной работы.
Но выступление Жданова противоречило интересам другого влиятельного члена политбюро — Георгия Максимилиановича Маленкова. Сталин поручил ему курировать сельскохозяйственный отдел ЦК, утвердил председателем Бюро Совета Министров по сельскому хозяйству. Георгий Максимилианович, городской человек, всю жизнь проработавший в орготделе, не нашел иного способа изменить ситуацию в аграрном секторе, кроме как положиться на фантастические обещания Лысенко. Взамен взялся избавить «народного академика» от критики. Страстным поклонником Лысенко был министр земледелия Иван Александрович Бенедиктов.
Маленков доложил Сталину о выступлении младшего Жданова. Вождь благоволил молодому человеку, но тут возмутился: никто не смеет решать судьбу такой крупной фигуры. Только он один! Появился желанный повод ударить по старшему Жданову.
Он собрал членов политбюро и зловеще сказал:
— Надо обсудить неслыханный факт. Агитпроп без ведома ЦК созвал всесоюзный семинар, и на этом семинаре разделали под орех академика Лысенко. По какому праву? На Лысенко держится все наше сельское хозяйство. Надо примерно наказать виновных, поддержать Лысенко и развенчать наших доморощенных морганистов.
Андрей Александрович Жданов очень плохо себя чувствовал, на совещания приходил с трудом, в буквальном смысле падал в обморок. И лицо — как у покойника. 5 июля 1948 года, после консилиума с участием лучших врачей, начальник Лечебно-санитарного управления Кремля профессор Петр Иванович Егоров отправил Сталину медицинское заключение:
«За последнее время в состоянии здоровья тов. Жданова А.А. наступило значительное ухудшение — усилились явления сердечной недостаточности настолько, что уже при обычных движениях возникает одышка. Сердце значительно расширено, имеются явления застоя в легких и печени. В связи с ослаблением сердечной деятельности значительно упало кровяное давление.
Кроме того, на почве происшедшего интенсивного спазма сосудов головного мозга в ограниченном участке его развилось нарушение питания, выразившееся в нарушении чувствительности на правой руке и правой половине лица.
Необходимо теперь же предоставить тов. Жданову А.А. отпуск на два месяца, из которых месяц должен уйти на лечение при условии строгого постельного режима и месяц для отдыха».
Сталин написал на заключении: «Куда отпуск, где лечение?» На следующий день решение политбюро о предоставлении двухмесячного отпуска было готово.
Шепилов сочувственно сказал Жданову:
— Вам надо немедленно ложиться в больницу!
Жданов ответил:
— Нет, политбюро решило, что мне надо взять отпуск и ехать на Валдай. Товарищ Сталин сказал, что там очень хороший воздух для сердечников.
Сталин напутствовал лечивших его врачей:
— Вы его гулять водите почаще. А то у него вес лишний…
Прогулки в неблагоприятном для сердечников климате быстро доведут Жданова до инфаркта…
15 июля, через пять дней после ухода старшего Жданова в отпуск, политбюро нанесло удар по его сыну: «В связи с неправильным, не отражающим позицию ЦК ВКП(б) докладом тов. Жданова по вопросам биологической науки, принять предложение Министерства сельского хозяйства СССР, Министерства совхозов СССР и Академии сельскохозяйственных наук имени Ленина об обсуждении на июльской сессии Академии сельскохозяйственных наук доклада акад. Т.Д. Лысенко на тему «О положении в советской биологической науке», имея в виду опубликование этого доклада в печати».
Печально известная сессия академии, проходившая с 31 июля по 7 августа 1948 года, на которой Трофим Лысенко делал доклад «О положении в биологической науке», не имела ничего общего с научной дискуссией. На сессии так прямо и говорилось:
— Мы не будем дискутировать с морганистами, мы будем продолжать их разоблачать как представителей вредного и идеологически чуждого, лженаучного по своей сущности направления.
Вейсманистами-морганистами называли научных работников, которые не считали генетику лженаукой. Немец Август Вейсман и американец Томас Хант Морган принадлежат к числу создателей генетики. Морган, автор хромосомной теории наследственности, был в 1932 году избран почетным членом Академии наук СССР. Но в сороковые годы ярлык «вейсманист-морганист» звучал так же страшно, как «троцкист».
Все газеты написали о «разгроме антинаучного течения» в биологии. А по существу произошло уничтожение отечественной науки, что привело не только к бедственному положению аграрного сектора экономики, но и предопределило отставание России во многих направлениях науки и технологии.
Доклад Лысенко вождь отредактировал лично. Трофим Денисович хранил экземпляр с правкой вождя как величайшую ценность. После смерти «народного академика» сотрудники КГБ прибыли в его дом, осмотрели архив и допросили родственников.
8 декабря 1976 года Председатель КГБ Юрий Владимирович Андропов доносил в ЦК:
«Обнаружена его переписка с ЦК КПСС, МК КПСС, Советом Министров СССР и Академией наук СССР по вопросам научной деятельности и сложившейся вокруг него обстановки. В процессе беседы с сыновьями Лысенко Т.Д. установлено, что они, их мать и сестра хранят по одному экземпляру фотокопии доклада «О положении в советской биологической науке» с поправками И.В. Сталина, с которым академик выступал в августе 1948 года на сессии Всесоюзной академии сельхознаук им. В.И. Ленина.
Один из этих экземпляров фотокопии доклада родственники академика Лысенко Т.Д. передать отказались, хранят их в качестве семейной реликвии и заверили, что они никому не передадут и не допустят использование их в негативных целях…В связи с тем, что в случае попадания на Запад указанные документы могут быть использованы в невыгодном для СССР плане, они были взяты в КГБ при СМ СССР и направляются в ЦК КПСС».
Доклад Трофима Лысенко никак не мог быть секретным документом. В свое время он широко печатался в советской прессе. Чекисты незаконно изъяли «семейные реликвии» только для того, чтобы скрыть, что лысенковский доклад читал и правил сам Сталин…
— Кое-кто из ученых поспешил высмеять нас, — с угрозой в голосе говорил Трофим Лысенко в 1948 году. — Но бояться смеха нечего. Боится смеха только тот, кто чувствует себя виноватым. Мы же, при участии многочисленных хат-лабораторий делаем полезное для колхозов научное дело. Ведь кое-кто пробовал смеяться и по поводу яровизации, и по поводу летних посадок картофеля, и по поводу чеканки хлопчатника. А ведь сейчас, пожалуй, тем, кто злобно над всем этим смеялся, уже не до смеха.
Юрию Жданову пришлось в письменной форме извиняться. Покаяние сына члена политбюро — невиданное дело! — 7 августа, в последний день сессии Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук, ставшей невероятным триумфом Лысенко, опубликовала «Правда».
Юрий Жданов писал:
«С первого же дня моей работы в отделе науки ко мне стали являться представители формальной генетики с жалобами на то, что полученные ими новые сорта полезных растений (гречиха, коксагыз, герань, конопля, цитрусы), обладающие повышенными качествами, не внедряются в производство и наталкиваются на сопротивление сторонников академика Т.Д. Лысенко…
Ошибка моя состоит в том, что, решив взять под защиту эти практические результаты, которые являлись «дарами данайцев», я не подверг беспощадной критике коренные методологические пороки менделеевско-моргановской генетики…
Сознаю, что это деляческий подход к практике, погоня за копейкой».
Сталин не случайно заставил молодого Жданова каяться публично. Это был удар по репутации Жданова-старшего.
На Валдае Андрей Александрович еще и узнал, что все кадровые дела уходят от него к другому секретарю ЦК — Маленкову. Они терпеть не могли друг друга. Это был сталинский сигнал, означавший отстранение Жданова.
Аппаратчики на Старой площади видели, как усиливает свое влияние Маленков, имея в своем распоряжении мощный аппарат управления кадров ЦК:
«Штаты многочисленных отделов этого управления быстро комплектовались. Коридоры помещений, где оно располагалось, постоянно были заполнены специалистами, выпускниками вузов или приглашенных из разных регионов, — кого для первого знакомства, кого уже для назначения… И в дела Управления пропаганды и агитации все больше вторгался со своей моторной напористостью Маленков».
Андрею Александровичу стало совсем плохо. Из Лечебно-санитарного управления Кремля на Валдай вызвали лучших врачей. Они осмотрели больного. Не выявили ничего опасного. С кремлевскими светилами не согласилась Лидия Феодосьевна Тимашук, заведовавшая кабинетом электрокардиографии Кремлевской больницы на улице Грановского. Тимашук вместе с оборудованием доставили на Валдай спецсамолетом. Сделав кардиограмму, она поставила диагноз: «инфаркт миокарда в области передней стенки левого желудочка и межжелудочковой перегородки».
Врачи, обследовавшие Жданова, ее диагноз решительно отвергли. Велели переписать заключение. Отстаивая свою правоту, она обратилась к человеку, который отвечал за быт и здоровье членов политбюро, — начальнику Главного управления охраны Министерства госбезопасности генерал-лейтенанту Николаю Сидоровичу Власику:
«Считаю, что консультанты и лечащий врач недооценивают безусловно тяжелое состояние тов. Жданова, разрешая ему подниматься с постели, гулять по парку, посещать кино, что и вызвало повторный приступ и может привести к роковому исходу».
Через несколько дней, 30 августа, Жданов умер. Результаты вскрытия подтвердили: Тимашук была права. Она написала новое письмо: Жданову «не был создан особо строгий постельный режим, который необходим для больного, перенесшего инфаркт миокарда, ему продолжали делать общий массаж, разрешали прогулки по парку, просмотр кинокартин».
Тимашук звонила в ЦК. Ей стереотипно отвечали:
— Ваш письмо получено. Вас скоро вызовут.
Не вызвали. Генерал Власик дисциплинированно доложил о ее письме Сталину. Тот не заинтересовался письмом, велел отправить его в архив.
Врачей, лечивших Жданова, не наказали, а Тимашук понизили в должности.
Свидетелей, которые могли бы раскрыть подлинные обстоятельства смерти Жданова, нет. Первой через семь дней после смерти Жданова повесилась его экономка. Потом был уничтожен лечащий врач, который делал вскрытие вместе с профессором Виноградовым. В 1951 году застрелился комендант государственной дачи, на которой умер Жданов….
Жену Молотова Сталин сначала снял с работы, исключил из партии и посадил. Будущее Юрия Жданова тоже рисовалось в мрачных тонах. Но Андрей Александрович умер, и отношение к младшему Жданову сразу изменилось к лучшему.
Юрий Андреевич остался в аппарате ЦК. Семья Жданова продолжала жить в кремлевской квартире. Весной следующего, 1949 года Светлана Сталина с благословения отца вышла замуж за Юрия Жданова. В 1952 году молодого Жданова утвердили заведующим отделом естественных и технических наук и высших учебных заведений ЦК, осенью на съезде партии избрали членом Центрального комитета. Но их брак со Светланой быстро разрушился. Впрочем, его многообещающую партийную карьеру погубил не развод, а смерть тестя.
Линия третья. Мертвый — не значит бесполезный
А вот когда через год умер хозяин социалистической Болгарии и недавний руководитель Коминтерна знаменитый Георгий Димитров, Сталин пригласил к себе на юг министра здравоохранения СССР генерал-полковника Ефима Ивановича Смирнова. Между делом поинтересовался, кто именно лечил Жданова и Димитрова. Услышал, что одни и те же врачи. Поднял брови:
— И оба пациента умерли?
Министр, зная, о каких замечательных специалистах идет речь, стал его убеждать:
— Врачи не виноваты.
— Как это не виноваты? — удивился Сталин наивности министра.
Тогда, видимо, в его голове зародились первые контуры заговора — врачи, убивающие вождей советской власти. Начались тайные аресты медиков, которым в следственной части МГБ по особо важным делам предъявляли обвинение во «вредительском лечении» руководителей страны. Первым в списке жертв оказался Щербаков.
Партийный хозяин Москвы Александр Сергеевич Щербаков был одним из самых молодых в высшем руководстве страны. Перед войной Сталин сделал его секретарем ЦК, членом оргбюро и кандидатом в члены политбюро. Кроме того, Щербаков стал начальником важнейшего Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП/б/, то есть руководителем всей идеологической работы. В войну еще и возглавил Главное политическое управление Красной армии. Нагрузка, превышающая человеческие возможности.
Карьера Александра Сергеевича развивалась столь успешно, что со временем он вполне мог стать вторым человеком в партии, оттеснив других членов политбюро. Но, как и Жданов, он был тяжелым сердечником. Неправильный образ жизни усугубил его нездоровье. К тому же, у Александра Сергеевича была неважная наследственность.
В автобиографии он писал об отце: «Душевно заболел и попал в лечебницу. Причиной болезни являлось также, очевидно, и то обстоятельство, что отец страдал алкоголизмом. Что стало дальше с отцом, я не имею понятия».
Странное впечатление оставляет нарочитое отсутствие интереса к родному отцу. Но как минимум знание о его недуге должно было заставить самого Александра Сергеевича учесть трагический опыт отца. Скажем, участие в сталинских застольях ему точно было противопоказано. Но Щербаков считал за счастье получить приглашение на дачу к вождю.
Хозяин Москвы надорвался. 10 декабря 1944 года его свалил обширный инфаркт. Врачи не оставляли ему надежды на выздоровление, о чем было доложено Сталину. Вождь, надо понимать, списал соратника со счетов. Щербаков переживал.
1 января 1945 года он поздравил вождя с Новым годом:
«Дорогой товарищ Сталин!
От всей души и тысячу раз благодарю Вас за Ваши слова привета, сказанные Вами по моему адресу в новогоднюю ночь.
К великому моему огорчению, врач лишил меня возможности лично услышать Ваш голос. Ваши слова для меня — это живая вода. Я быстро поправлюсь и работой наверстаю свое теперешнее безделье.
Еще раз спасибо Вам, товарищ Сталин!
Поздравляю Вас и товарищей с наступившим Новым годом, который будет годом самой полной Сталинской победы.
Преданный Вам
А. Щербаков».
9 мая 1945 года, в день, когда страна отмечала победу, Сталин позвонил Щербакову, поздравил. Александр Сергеевич был счастлив. Вызвал машину, чтобы проехать по ликующему городу. Прогулка оказалась роковой. На следующий день он скончался.
Со времени его смерти прошло уже несколько лет. И тут внезапно нашли и посадили врачей, когда-то лечивших Щербакова. Заодно арестовали и руководителей Лечебно-санаторного управления Кремля, которые обеспечивали медицинской помощью всё начальство и их семьи. А вот это уже позволяло говорить о заговоре.
«Лечение тов. Щербакова, — докладывало вождю Министерство госбезопасности, — велось рассчитано преступно. Вражеская группа, действовавшая в Лечсанупре Кремля, стремилась при лечении руководителей партии и правительства сократить их жизнь».
Как говорит герой одного фильма, «мертвый — не значит бесполезный». Ушедшим в мир иной партийным руководителям предстояло посмертно сыграть еще одну роль в грандиозном спектакле, затеянном Сталиным.
Пригодилась и смерть Жданова. Теперь действия тех, кто его лечил, оценили иначе. Врачи, докладывали чекисты, «неправильно диагностировали заболевание тов. Жданова, скрыв имевшийся у него инфаркт миокарда, назначили противопоказанный этому заболеванию режим и в итоге умертвили его».
Вождь вспомнил списанное им в архив давнее письмо Лидии Тимашук, упрекавшей коллег-врачей в том, что они не так лечили Жданова. Мешало одно: и министр госбезопасности генерал-полковник Абакумов, и начальник управления охраны генерал-лейтенант Власик прекрасно помнили, что в свое время Сталин не заинтересовался этим письмом. Это и решило их судьбу.
Министр Абакумов вообще перестал быть нужным. Как и другие старые работники МГБ. Так же происходило и с его предшественниками. Рано или поздно наступал момент, когда Сталин приходил к выводу, что на Лубянке нужен новый человек. Абакумов и так слишком долго — четыре года — сидел на этом месте.
Всеволод Николаевич Меркулов, в свободное время писавший театральные пьесы под псевдонимом Всеволод Рокк, продержался в роли хозяина Лубянки меньше трех лет. Бывший начальник военной контрразведки Виктор Семенович Абакумов — пять. Но снятый с должности Меркулов, изрядно поволновавшись и свалившись с инфарктом, все-таки получил новую работу, а Абакумова летом 1951 года посадили.
Сталин сам вынес приговор:
— Жданов убит Абакумовым.
Линия четвертая. Большая чистка на Лубянке
Когда-то статный и уверенный в себе Виктор Семенович Абакумов приглянулся Сталину. После начала войны, 19 июля 1941 года, Сталин поставил Абакумова во главе Управления особых отделов НКВД СССР — военной контрразведки.
Положение о военной контрразведке перечисляло задачи особистов: пресекать шпионаж и попытки диверсий, вскрывать вредительство, ликвидировать «всякого рода антисоветские проявления в Красной армии (контрреволюционная агитация, распространение антисоветских листовок, провокационных слухов)»: предупреждать «контрреволюционные проявления по всем линиям», «систематически очищать ряды армии от проникших социально опасных лиц». Это была не контрразведка в обычном понимании, а структура, которая контролирует вооруженные силы.
В апреле 1943 года вождь вывел особые отделы из состава наркомата и создал самостоятельное Главное управление контрразведки Смерш. С этого момента комиссар госбезопасности 3-го ранга Абакумов подчинялся напрямую Сталину. 9 июля 1945 года Абакумов был произведен в генералполковники. В мае 1946 года вождь поставил его во главе всего Министерства госбезопасности.
Считается, что этим назначением вождь создавал противовес Берии. Но Сталин был всевластен и не нуждался в противовесах.
Лаврентий Павлович уже был отстранен от госбезопасности. В результате разделения единого НКВД на два наркомата ему досталось ведомство внутренних дел, занятое в основном использованием труда заключенных в промышленности. А в конце 1945 года он и вовсе перестал быть наркомом внутренних дел.
Сталин никогда не давал одному человеку слишком много власти. 29 декабря 1945 года Сталин подписал постановление политбюро: «Удовлетворить просьбу т. Берии об освобождении его от обязанностей Наркома внутренних дел». Своей рукой вождь дописал: «ввиду перегруженности его другой центральной работой».
Берия вовсе об этом не просил. Решение политбюро было сигналом к тому, что при очередном повороте Лаврентий Павлович может отправиться вслед за своими предшественниками в небытие. Другое дело, что он иногда играл роль передаточной инстанции во взаимоотношениях Сталина и госбезопасности.
31 декабря 1946 года заместитель главы правительства Берия сообщил Сталину:
«Представляю Вам полученные от т. Абакумова сообщения о продовольственных затруднениях в некоторых районах Молдавской ССР, Измаильской области УССР и выдержки из писем, исходящих от населения Воронежской и Сталинградской областей с жалобами на тяжелое продовольственное положение и сообщениями о случаях опухания на почве голода».
Это были письма, перехваченные чекистами. Читать их страшно.
Воронежская область, письма крестьян:
«От плохого питания жена стала отекать, сам очень слабый. Голод ребята переносят терпеливо, если нечего поесть, что бывает очень часто, молчат, не терзают душу напрасными просьбами».
«Страшный недород. Муки, хлеба коммерческого получить нет возможности, очереди тысячные, люди едят жмых. Вот и живи, как хочешь. Страшно от голода умирать».
«Мать от голода распухла, поддержать ее нечем. Два месяца не кушали хлеба, питаемся только свеклой, да и она тоже кончается».
Архангельская область, письма рабочих судостроительного завода № 402:
«Половина здешних страдает цингой и прочими болезнями, а все это исходит от ужасных материальных условий — нехватки жиров и витаминов».
«На рынке из продуктов абсолютно ничего не дают продавать — забирают, а хлеб в особенности. В общем положение для рабочих «аховское». Люди все повесили головы и думают только о своем существовании».
Сталинская область, письма рабочих угольной промышленности:
«Утром и вечером дают одну воду с гнилыми огурцами, а на второе — ложку кормового буряка. Все собираются бежать».
«Кормят нас здесь, как собак: на утро пол-литра баланды, на обед то же и одна ложка каши. Баланду варят из муки. Заработок очень плохой — 300 рублей в месяц, а на питание нужно 600 рублей. Спецодежду не выдают».
Много или мало — 300 рублей в те годы? Зарплата министра составляла восемь тысяч, в двадцать пять раз больше.
Вождь через Берию давал указания чекистам, пока сам не взялся за Лубянку. Отодвинув другие дела, Сталин все больше погружается в чекистские дела.
Генерал-лейтенант Павел Гаврилович Дроздецкий вспоминал:
«С июля 1946 по март 1948 года я работал начальником пятого управления МГБ СССР. Нам тогда был объявлено, что непосредственное руководство над МГБ осуществляет лично И.В. Сталин и все документы оперативного характера составляются только в его адрес».
Вождь привык к Абакумову за военные годы.
Виктор Семенович сумел ловко подорвать позиции прежнего министра — Меркулова. Пожаловался Сталину: Меркулов на совещаниях с оперативным составом требует сконцентрировать силы на борьбе с разведывательно-подрывной деятельностью германских спецслужб, а разработке троцкистов внимания не уделяет!