Марджери бросила на Элис усталый взгляд и поджала губы, словно собралась было что-то сказать, но решила промолчать.

– Все как-нибудь образуется. – Элис сжала пальцами руку Марджери. – А ты пока постарайся отдохнуть и хоть что-нибудь съесть. Я завтра вернусь.

Похоже, Марджери не сразу поняла, что ей говорят. Но она все же кивнула, перевела взгляд на Элис, а затем, положив руку на живот, тяжело осела на пол возле стены.

Элис колотила по железному замку до тех пор, пока не привлекла внимание помощника шерифа. Он грузно поднялся со стула, открыл дверь и выпустил Элис из темного коридора, покосившись на занавешенную простыней решетку, за которой виднелось лишь плечо Марджери.

– Итак, – сказала Элис, – я вернусь завтра. Не уверена, что успею получить разрешение, но, думаю, никто не станет возражать против того, чтобы подруга принесла предметы личной гигиены женщине в интересном положении. Это всего лишь вопрос приличия. Я, конечно, не так давно в этих краях, но уже успела понять, что жители Кентукки стараются соблюдать приличия. – Помощник шерифа растерянно посмотрел на Элис, и она, не теряя времени даром, решила развить успех. – Кстати, я принесла вам кусок кукурузного хлеба, чтобы отблагодарить за… сотрудничество. Ситуация, конечно, отвратительная, но, надеюсь, она скоро разрешится. Я крайне признательна за вашу доброту, мистер?..

Помощник шерифа растерянно заморгал:

– Даллес.

– Офицер Даллес. Все понятно.

– Помощник шерифа.

– Значит, помощник шерифа Даллес. Прошу прощения. – Элис протянула ему кусок кукурузного хлеба, завернутого в салфетку, и, когда помощник шерифа развернул подношение, добавила: – Ой, только верните, пожалуйста, салфетку. Хотя можно и завтра, когда я принесу очередную передачу. Что будет весьма мило с вашей стороны. Просто сложите салфетку. Большое вам спасибо. – И, не дав ему и рта раскрыть, Элис повернулась и быстрым шагом вышла из здания тюрьмы.

* * *

Свен нанял юриста из Луисвилла, продав дедушкины серебряные карманные часы, чтобы выручить необходимые деньги. Юрист пытался снизить сумму залога до более разумной величины, но получил решительный отказ. Девушка была убийцей, гласил полученный им ответ, из семьи печально известных убийц, и штат не допустит, чтобы она разгуливала на свободе, имея возможность совершить еще одно преступление. И даже когда перед управлением шерифа собралась небольшая толпа протестующих, шериф остался непреклонным, заявив, что они могут разоряться хоть до посинения, но его долг – соблюдать закон, и он намерен его выполнять, и вообще, если бы убитым оказался их собственный отец, ушедший по своим законным делам, они бы совсем иначе запели.

– Впрочем, есть и хорошая новость, – сказал юрист, садясь в машину. – В штате Кентукки с тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года не приговаривали женщин к смертной казни, тем более беременных.

Отчего Свену отнюдь не стало легче.

– Ну и что нам теперь делать? – спросил он, когда они с Элис возвращались из тюрьмы.

– Мы не сдадимся, – ответила Элис. – Мы не сдадимся и будем ждать, когда кто-нибудь из них образумится.

* * *

Но прошло шесть недель, а никто так и не образумился. Марджери оставалась за решеткой, в то время как всякие разные злодеи попадали в тюрьму и выходили оттуда, хотя иногда они возвращались. Попытки перевести Марджери в женскую тюрьму натолкнулись на категорический отказ, и, положа руку на сердце, Элис считала, что если уж Марджери суждено сидеть под замком, то для нее будет лучше оставаться там, где они смогут ее навещать, чем где-нибудь в большом городе среди незнакомых людей, шума и выхлопных газов чуждого ей мира.

Итак, Элис каждый день приезжала в тюрьму с полным противнем еще теплого кукурузного хлеба (рецепт она нашла в одной из библиотечных книг и теперь могла, даже не глядя, выпекать хлеб), или с пирогом, или с тем, что было под рукой, став вскоре всеобщей любимицей тюремных надзирателей. Теперь они даже не заикались о разрешении от шерифа, а просто возвращали вчерашнюю салфетку и без лишних слов пропускали посетительницу внутрь. Со Свеном они были чуть более придирчивыми, поскольку его внушительные размеры нервировали других мужчин. Кроме еды, Элис обычно приносила смену нижнего белья, шерстяные свитеры по мере надобности и какую-нибудь книгу, хотя в подвальном помещении было настолько темно, что Марджери имела возможность читать лишь пару часов в день. И почти каждый вечер Элис, закончив с библиотечными делами, возвращалась в домик в лесу, садилась за стол напротив Свена, и они уверяли друг друга, что рано или поздно все образуется и, как только Марджери выйдет на свободу, она снова станет прежней, правда, ни один из них не верил ни единому слову, сказанному другим, а после ухода Свена Элис ложилась в постель и до самого рассвета лежала без сна, глядя в потолок.

* * *

В тот год весны в округе Ли словно и не было вовсе. То подмораживало, то внезапно обрушивалась тепловая волна, и тогда казалось, что проливные дожди были почти целую вечность назад. Вернулись данаиды монарх, под цветущим кизилом бурно разросся бурьян, а Элис пришлось одолжить одну из широкополых шляп Марджери, повязать шею носовым платком, чтобы не обгореть, и прихлопывать всяких кусачих тварей на шее лошади пряжкой поводьев.

Элис с Фредом старались проводить время вместе, но о Марджери они особо не говорили. Они делали все, что в их силах, для удовлетворения ее ежедневных потребностей, ну а больше им нечего было сказать.

Вскрытие показало, что Клем Маккалоу скончался от несовместимой с жизнью раны в основании черепа, вероятно возникшей в результате удара в затылок или падения на острый камень. К сожалению, тело настолько разложилось, что сделать более точное заключение не представлялось возможным. Марджери должна была предстать перед коронерским судом, однако перед зданием суда собралась разъяренная толпа, и, учитывая интересное положение Марджери, ее присутствие было признано нецелесообразным.

По мере приближения времени родов Свен все больше впадал в отчаяние и все яростнее переругивался с помощником шерифа, в результате чего его на неделю лишили права посещений – запрет могли установить и на больший срок, но в городе любили Свена, и все понимали, что он сейчас на грани нервного срыва. Лицо Марджери стало молочно-белым, волосы висели неопрятной косой; она чисто машинально, с отстраненным видом ела то, что приносила Элис, явно делая это исключительно ради ребенка. И во время каждого посещения Элис буквально пронзала мысль, что держать Марджери в камере – это преступление против самой природы: нарушение нормального хода вещей. Без Марджери все пошло вкривь и вкось: горы опустели, а библиотека словно лишилась частички души. Даже Чарли стал апатичным, он вяло ходил туда-сюда вдоль ограды или просто стоял, прижав огромные уши и опустив бледную морду.

Иногда на обратном пути домой Элис, оставшись в одиночестве под покровом деревьев и тишины, судорожно и неудержимо рыдала от страха и разочарования. То были слезы отчаяния, которые, насколько знала Элис, Марджери никогда не стала бы проливать из жалости к себе. Никто не говорил о том, что будет, когда родится ребенок. Никто не говорил о том, что потом будет с Марджери. Вся ситуация выглядела сюрреалистичной, да и ребенок по-прежнему казался чем-то абстрактным – мало кто из них мог представить его реально родившимся.

* * *

Каждый день Элис вставала в 4:30, садилась верхом на Спирит, исчезала со своими седельными сумками среди деревьев, густо покрывавших склоны гор, и, еще до конца не проснувшись, проделывала первую милю пути. Она здоровалась по имени со всеми, кто встречался ей на пути, иногда справляясь об интересующих их вещах – «Джим, у тебя есть книжка по ремонту тракторов? А твоя жена любит короткие рассказы?» – и всякий раз при виде автомобиля мистера Ван Клива преграждала ему дорогу так, что тому приходилось останавливаться, не заглушив двигателя, и смотрела на свекра в упор. «Вам хорошо спится по ночам, да? – Голос Элис прорезал утреннюю тишину. – Небось очень довольны собой?» А мистер Ван Клив, тяжело дыша и багровея от злости, объезжал невестку и прибавлял газу.

Она не боялась жить одна в лесной глуши, но Фред на всякий случай помог ей установить новые ловушки на случай появления незваных гостей. И вот как-то раз, когда Элис решила перед сном немного почитать, она услышала звон колокольчиков на веревке, натянутой между деревьями. Элис молнией бросилась к очагу, возле которого стояла двустволка, одним стремительным движением прижала приклад к плечу, направив оба ствола в сторону приоткрытой входной двери.

Элис прищурилась, пытаясь определить, есть ли за дверью хоть какое-то движение, и неестественно застыла, вглядываясь в темноту, после чего позволила себе немного расслабиться.

– Наверное, олень, – пробормотала она себе под нос и опустила ружье.

И только на следующее утро, уже перед уходом, она обнаружила подсунутую под дверь записку, где жирными черными буквами было написано:

Тебе здесь нет места. Возвращайся домой.

Записка была далеко не первой, и Элис с трудом подавила гнев, вызванный очередным посланием. Марджери наверняка просто посмеялась бы в такой ситуации, поэтому Элис сделала то же самое: скомкала записку и, едва слышно выругавшись, швырнула в огонь. Стараясь вообще не думать о том, где сейчас может быть ее дом.

* * *

Фред в призрачном вечернем свете колол возле сарая дрова – одна из немногих работ по дому, которую Элис так и не сумела осилить. Ее нервировал вес старого топора, ей редко удавалось разрубить полено вдоль древесных волокон, а лезвие частенько намертво застревало в дереве под нелепым углом и оставалось в таком положении вплоть до прихода Фреда. Он же, наоборот, разрубал каждое полено молниеносным, отточенным движением рук на половинки, а затем на четвертушки; после каждых трех ударов Фред делал паузу, чтобы бросить разрубленные поленья в поленницу. Элис наблюдала за Фредом, стоя на пороге со стаканом воды в руках. Наконец он остановился, вытер рукавом вспотевший лоб и поднял на Элис глаза:

– Это мне? – (Она протянула Фреду стакан.) – Спасибо. Не думал, что здесь столько работы.

– Очень мило с твоей стороны, что ты мне помогаешь.

Фред сделал большой глоток и, выдохнув, вернул стакан:

– Не могу же я позволить тебе замерзнуть зимой. А поленья поменьше быстрее сохнут. Уверена, что не хочешь еще раз попробовать поучиться колоть дрова? – Но что-то в выражении лица Элис его насторожило. – Элис, ты в порядке?

Она улыбнулась и кивнула, понимая, что нет смысла заниматься самообманом, а затем сказала Фреду то, что не решалась сказать уже целую неделю:

– Я получила письмо от родителей. Они пишут, что я могу вернуться домой. – (Улыбка Фреда моментально померкла.) – Они, конечно, не слишком счастливы, но пишут, что молодой женщине неприлично жить одной в чужой стране, а потому готовы списать мое замужество на ошибки молодости. Моя тетя Джин приглашает меня погостить у нее в Лоустофте. Тете нужно помочь присматривать за детьми, и все согласились с тем, что это будет оптимальным вариантом… э-э-э… вернуть меня домой, в Англию, не устраивая скандала. Мы наверняка сможем урегулировать на расстоянии все необходимые формальности.

– А Лоустофт – это что?

– Небольшой городок на побережье Северного моря. Я, конечно, предпочла бы что-нибудь другое, но… Что ж, полагаю, там, по крайней мере, я смогу пользоваться определенной свободой. – «И буду подальше от родителей», – мысленно добавила Элис. – Родители пришлют мне деньги на обратную дорогу. Я сказала, что должна остаться здесь до окончания суда над Марджери. – Элис сухо рассмеялась. – Не уверена, что моя дружба с женщиной, обвиняемой в убийстве, улучшит мое реноме.

В разговоре возникла длинная пауза.

– Значит, ты действительно уезжаешь.

Элис кивнула. У нее больше не было сил говорить. Словно письмо от родителей внезапно напомнило ей, что вся ее жизнь в Бейливилле привиделась ей в горячечном бреду. Она представила себя снова в Мортлейке или в Лоустофте, в доме в псевдотюдоровском стиле, где тетя будет вежливо спрашивать, как Элис спалось, готова ли она позавтракать и хочет ли отправиться днем на прогулку в муниципальный парк. Она посмотрела на свои потрескавшиеся руки, обломанные ногти, на свой свитер, с намертво впившимися в него сухими травинками и семенами растений, который носила вот уже две недели подряд, натягивая поверх другой одежды. Посмотрела на свои сапоги, разбитые во время поездок по горным тропам, переходов по дну ручьев или пеших подъемов по узким грязным дорогам, под проливным дождем или палящим солнцем. Интересно, каково это – снова стать прежней Элис? Девушкой, в начищенных до блеска туфлях, в тонких чулках, со скромным, размеренным образом жизни? С маникюром и чисто вымытыми волосами, которые она укладывает дважды в неделю? Девушкой, которая не спешивается, чтобы облегчиться за деревом, не срывает с яблони яблоко, чтобы съесть во время работы, и не чувствует в носу вечного запаха сырой земли или печного дыма? Девушкой, которая вместо всего этого обменивается парой вежливых слов с кондуктором, уточняя, идет ли автобус до вокзала.

Фред внимательно наблюдал за ней. На его лице было написано такое неприкрытое страдание, что Элис вдруг почувствовала себя совершенно опустошенной. Однако Фред взял себя в руки и снова потянулся к топору:

– Ладно, пока я здесь, думаю, мне удастся доделать работу.

– Марджери наверняка понадобятся дрова. Когда она вернется домой.

Фред кивнул, не сводя глаз с лезвия топора:

– Ну да.

Слегка замявшись, Элис сказала:

– Пожалуй, пойду приготовлю тебе поесть… Если, конечно, не возражаешь.

Фред снова кивнул, не поднимая глаз:

– Что ж, не откажусь. Это было бы весьма кстати.

Выждав секунду-другую, Элис с пустым стаканом в руках вернулась в дом, и каждый удар топора за спиной заставлял ее болезненно вздрагивать, словно топор раскалывал пополам не безжизненное дерево, а нечто совсем другое.

* * *

Еда оказалась ужасной, впрочем, как и любая пища, приготовленная без души, однако Фред из деликатности не стал ее комментировать, а Элис больше нечего было ему сказать, поэтому трапеза прошла в непривычной тишине, нарушаемой лишь ритмичным стрекотанием сверчков и кваканьем лягушек за окном. Фред поблагодарил Элис и солгал, что все изумительно вкусно, после чего она, убрав грязные тарелки, смотрела, как Фред неуклюже встает из-за стола: похоже, колка дров отняла у него больше сил, чем казалось. Замявшись, он вышел на крыльцо, и Элис увидела за сетчатой дверью его темную фигуру, стоявшую лицом к горам.

«Фред, мне так жаль, – беззвучно сказала ему Элис. – Я не хочу с тобой расставаться».

Она вернулась к грязной посуде и, глотая слезы, принялась яростно оттирать жир.

– Элис? – На пороге стоял Фред.

– Мм?

– Выйди во двор.

– У меня еще куча…

– Давай. Я хочу кое-что тебе показать.

Ночь была окутана плотным покрывалом тьмы, поскольку облака проглотили и звезды, и луну. Элис с трудом разглядела в темноте Фреда, махнувшего рукой в сторону стоявших на крыльце качелей. Они сели на некотором расстоянии, не касаясь друг друга, но связанные общими мыслями, которые подспудно переплетались, как плющ.

– На что ты смотришь? – Элис попыталась незаметно вытереть слезы.

– Подожди. Сейчас увидишь, – послышался где-то рядом голос Фреда.

Она сидела в темноте – качели поскрипывали от двойной тяжести – и думала о своем будущем, но мысли постоянно путались. Что она будет делать, если не поедет домой? У нее совсем мало денег, явно недостаточно, чтобы снять дом. Она даже не была уверена, сможет ли сохранить работу. Кто знает, выживет ли библиотека без твердой руки Марджери? И самое главное, Элис не могла оставаться в этом маленьком городке, где над ней нависала грозная тень мистера Ван Клива, жаждущего отмщения, а за спиной маячил призрак неудачного супружества. Ван Кливу удалось-таки добраться до Марджери, а значит, до Элис он так или иначе доберется.

И все же… И все же мысль о том, что придется покинуть это место, что ей больше не суждено скакать верхом под стук копыт Спирит по пронизанному солнцем горному лесу, смеяться вместе с другими библиотекаршами, тихонько сшивать книги, сидя подле Софии, или притопывать ногой в такт взмывающему к небесам голосу Иззи, наполняла душу Элис почти физической болью. Элис нравилось здесь. Нравились горы, нравились люди, нравилось бескрайнее синее небо. Нравилось чувствовать, что она делает важное и нужное дело, нравилось каждый день проверять себя на прочность и слово за слово менять жизнь других людей. Она честно заработала каждый свой синяк и каждый свой волдырь, создала новую Элис на основе той, с которой ей никогда не было комфортно. Но если ей придется вернуться, она просто-напросто съежится, как шагреневая кожа, а ведь ей уже пришлось испытать на себе, как легко это происходит. Бейливилл станет лишь коротким антрактом, превратится в некий постыдный эпизод, о котором ее родители, чопорно поджав губы, предпочтут не упоминать. Что ж, какое-то время Элис будет скучать по Кентукки, но поплачет и перестанет. Ну а затем, через год или два, ей разрешат развестись, и она рано или поздно встретит приличного человека, который не станет упрекать ее за бурное прошлое, и все образуется. В каком-нибудь приличном районе Лоустофта.

Но ведь был еще Фред. При одной мысли, что ей придется с ним расстаться, у Элис буквально начинались спазмы в животе. Сможет ли она пережить тот факт, что, скорее всего, больше его никогда не увидит? Никогда не увидит, как светлеет его лицо при виде Элис. Никогда не поймает на себе его взгляд в толпе, никогда не ощутит жаркую волну от близости мужчины, который, как она знала, безумно ее хочет. И буквально каждый божий день, который они проводили вместе, между ними, подобно подводному течению, проходил молчаливый разговор, хотя все слова уже были сказаны. Она никогда не имела столь тесной незримой связи с кем-то другим, никогда не чувствовала такой уверенности в другом человеке, никогда так сильно не желала счастья кому-то другому. Ну и как ей теперь от этого отказаться?

– Элис?

– Прости?

– Подними глаза.

У Элис перехватило дыхание. Противоположный склон горы ожил от множества светящихся точек: целая стена волшебных огней, трехмерных и движущихся между деревьями, мерцающих, и переливающихся, и пронзающих непроглядную тьму. Элис растерянно заморгала, открыв от удивления рот.

– Светлячки, – объяснил Фред.

– Светлячки?

– Светящиеся жучки. Впрочем, называй их как хочешь. Они появляются каждый год.

Элис не могла до конца осознать то, что предстало ее глазам. Облака рассеялись, и светлячки сверкали, мерцали, поднимались вверх из сияющих теней деревьев, и их люминесцентные белые тельца таяли без следа в звездном небе над головой, отчего возникало такое ощущение, будто весь мир усеян крошечными золотыми огнями. Зрелище было настолько нереально прекрасным и захватывающим, что Элис непроизвольно засмеялась, закрыв лицо руками.

– А как долго все это продолжается? – Элис лишь сейчас заметила улыбку на лице Фреда.

– Возможно, каждый год не больше недели. Максимум две. Хотя до сих пор я еще ни разу не видел настолько красивого зрелища.

Внезапно из груди Элис вырвался громкий всхлип, вызванный неуправляемыми эмоциями и ощущением неминуемой утраты. Ощущением того, что она находится в доме, лишившемся сердца, а рядом стоит человек, с которым ей не суждено быть вместе. Элис импульсивно нашла в темноте руку Фреда. Его пальцы тотчас же сжали ее ладонь – теплые, сильные, гибкие, словно специально созданные для руки Элис. И вот так они молча сидели, рука об руку, глядя на завораживающее огненное шоу на склоне горы.

– Я… понимаю, почему тебе нужно уехать, – нарушил тягостное молчание Фред; он говорил запинаясь, тщательно выбирая слова. – Я просто хочу, чтобы ты знала, что мне будет безумно тяжело.

– Фред, я ведь немного, но все-таки замужем.

– Я знаю.

Элис судорожно вздохнула:

– Все так запутанно, да?

В разговоре снова возникла длинная пауза. Где-то вдали заухала сова. Фред стиснул ладонь Элис, и вот так они сидели, овеваемые мягким ночным ветром.

– Знаешь, что самое удивительное в этих светлячках? – наконец спросил Фред, словно в продолжение разговора. – Они живут всего несколько недель. Не слишком-то долго, если учесть грандиозный замысел природы. Но пока они там, ты забываешь обо всем, от их красоты у тебя буквально захватывает дух. – Фред провел большим пальцем по тыльной стороне сжатой ладони Элис. – Ты должна увидеть мир в новом свете. И тогда эта прекрасная картина отпечатается у тебя в мозгу. Чтобы ты всегда носила ее с собой. И никогда не забывала.

Фред замолчал, и Элис вдруг почувствовала, как по щеке покатилась слеза.

– Меня осенило, пока я сидел здесь. Элис, быть может, мы должны понять одну простую истину: некоторые вещи являются даром свыше, даже если ты и не можешь оставить этот дар у себя. – Фред снова задумался и не сразу продолжил: – Возможно, достаточно знать, что на свете существует подобная красота, – и можно умереть спокойно.

* * *

Она написала письмо родителям, в котором подтверждала свое намерение вернуться в Англию, и Фред отвез письмо на почту по дороге в Бунвилл, куда отвозил молодого жеребца. Элис увидела, как заходили желваки на щеках у Фреда, когда он прочел адрес, и выругала себя за бестактность. Одетая в белую льняную блузку с коротким рукавом, она стояла, сложив руки на груди, и смотрела, как Фред садится в свой запыленный грузовой пикап с прицепом для перевозки лошадей, на котором нетерпеливо бил копытом жеребец, а потом еще долго провожала пикап взглядом, пока он не исчез за Сплит-Криком.

Элис еще немного постояла, заслонив ладонью глаза от солнца и глядя на пустую дорогу, на обступившие ее горы, вершины которых исчезали в летнем мареве, на канюков, лениво паривших на головокружительной высоте, потом судорожно вздохнула. И наконец, вытерев руки о бриджи, вернулась в библиотеку.

Глава 21

В дверь забарабанили без четверти три. Ночь была такой жаркой, что Элис, потная и измученная, до утра боролась с простыней, практически не сомкнув глаз. Похолодев от страха, Элис тотчас же села на кровати и напряженно прислушалась, затем опустила босые ноги на дощатый пол, натянула хлопковый халат, схватила стоявшее возле кровати ружье, на цыпочках прокралась к двери и затаила дыхание, ожидая, когда стук повторится.

– Кто там? Я буду стрелять.

– Миссис Ван Клив? Это вы?

Элис, озадаченно моргая, выглянула в окно.

На крыльце растерянно топтался одетый по форме помощник шерифа Даллес. Элис поспешно отперла дверь:

– Помощник шерифа?

– Это мисс О’Хара. Похоже, у нее началось. Я не смог разбудить доктора Гарнетта, но мне не хочется, чтобы она рожала там совсем одна.

У Элис ушло буквально несколько минут, чтобы одеться. Она оседлала сонную Спирит и поехала по следам от покрышек автомобиля помощника шерифа Даллеса, уверенно преодолевая сопротивление Спирит, явно не горящей желанием посреди ночи обследовать лесную чащу. Но вот маленькая лошадка, настороженно прижав уши, послушно потрусила в темноту, и Элис хотелось ее за это расцеловать. Когда они достигли поросшей мхом тропы вдоль русла ручья, Элис, благодарная Господу за освещавший тропу лунный свет, изо всех сил подгоняя Спирит, пустила ее галопом.

Оказавшись на главной дороге, Элис не поехала прямо в тюрьму, а свернула в сторону Монарх-Крика, к домику Софии и Уильяма. За время жизни в Кентукки Элис, конечно, здорово изменилась и теперь, положа руку на сердце, практически ничего не боялась, но при всем том хорошо знала пределы своих возможностей.

* * *

К тому времени, как София добралась до тюрьмы, Марджери, липкая от пота, стонущая от боли, сложившись пополам, навалилась на подругу, словно в драке за мяч в регби. И хотя Элис приехала всего двадцать минут назад, ей казалось, что прошла целая вечность. Словно со стороны она слышала свой голос: хвалила Марджери за смелость, говорила, что Марджери отлично справляется и оглянуться не успеет, как ребенок появится на свет, прекрасно понимая при этом, что только одно из всего сказанного, возможно, соответствует действительности. Помощник шерифа одолжил им керосиновую лампу; огонь моргал, отбрасывая причудливые тени на стены камеры. В неподвижном воздухе пахло кровью, мочой и чем-то первобытным. Элис даже не представляла, что рождение ребенка – такое грязное дело.

София прибежала сломя голову со старым акушерским саквояжем своей матери под мышкой, и помощник шерифа Даллес, подобревший после двух месяцев подношений в виде выпечных изделий и успевший за это время понять, что у библиотекарш нет на уме ничего дурного, с лязгом отворив дверь камеры, впустил Софию.

– Ой, слава богу! – воскликнула Элис, когда Даллес, звеня ключами, снова закрыл дверь камеры. – Я ужасно боялась, что ты опоздаешь.

– Ну, что у нее сейчас?

Элис пожала плечами, и София провела рукой по лбу Марджери, глаза которой были крепко зажмурены, а разум находился где-то далеко, поскольку на нее обрушилась очередная волна боли.

София ждала, когда боль пройдет, внимательно и напряженно вглядываясь в лицо роженицы:

– Марджери? Марджери, детка? С какой частотой у тебя схватки?

– Не знаю, – прошептала пересохшими губами Марджери. – А где Свен? Я вас очень прошу. Мне нужен Свен!

– Ты должна собраться! Сосредоточься! Элис, у тебя есть наручные часы? Начинай считать по моей команде. Хорошо?

Мать Софии была повитухой для всего цветного населения Бейливилла. Еще ребенком София сопровождала мать, когда та ходила принимать роды. София несла кожаный акушерский саквояж, подавала необходимые снадобья и инструменты, помогала стерилизовать и приготавливать их для очередной роженицы. Конечно, у нее нет специальной подготовки, сказала она, но при данных обстоятельствах Марджери на лучшее рассчитывать не приходится.

– Девушки, вы там как, в порядке? – Помощник шерифа Даллес почтительно топтался за завешенной простыней решеткой, слушая завывания Марджери, голос которой то стихал, то усиливался, достигая крещендо.

В свое время, когда жена Даллеса рожала ему детей, он постарался находиться подальше от этого действа, и сейчас его начало подташнивать от столь неделикатных звуков и запахов.

– Сэр? Не могли бы вы принести нам горячей воды? – София знаком велела Элис открыть саквояж, кивнув на аккуратно сложенную хлопчатобумажную тряпочку.

– Пойду спрошу Фрэнка, нельзя ли вскипятить воды. В этот час он обычно не спит.

– Я не могу этого сделать. – Марджери открыла глаза, уставившись на что-то остававшееся невидимым для остальных.

– Конечно можешь, – твердо сказала София. – Просто природа так говорит нам, что ребенок уже на подходе.

– Не могу, – произнесла Марджери слабым задыхающимся голосом. – Я так устала…

Элис вытерла платком ее взмокшее лицо.

Марджери казалась такой бледной, такой худенькой, несмотря на раздутый живот. Без привычной тяжелой нагрузки повседневной жизни ее мышцы ослабли, руки стали мягкими и пастозными. Элис было неловко видеть Марджери в таком состоянии, с задранным вверх подолом хлопкового платья, прилипшего к влажной коже.

– Полторы минуты, – сказала Элис, когда Марджери снова застонала.

– Ну вот. Ребеночек уже выходит. Ладно, Марджери. Посиди так минутку, я хочу застелить простыней этот старый матрас. Хорошо? Прислонись к Элис.

– Свен… – Губы Марджери шептали его имя, а синеватые пальцы клещами вцепились в рукав подруги.

Элис услышала, как София тихо подбадривает Марджери, уверенно передвигаясь в полутьме. Обитатели камер напротив непривычно притихли.

– Хорошо, солнышко. Теперь, когда ребеночек уже на подходе, ты должна принять такое положение, чтобы облегчить ему выход наружу. Ты меня слышишь? – София знаком попросила Элис помочь ей перевернуть Марджери, которая явно не отдавала себе отчета в происходящем. – Марджери, ты меня слышишь? Слышишь?

– София, мне страшно.

– Нет, тебе вовсе не страшно. Это за тебя говорят схватки.

– Я не хочу, чтобы она рождалась в таких условиях. – Открыв глаза, Марджери умоляюще посмотрела на Софию. – Только не здесь. Ну пожалуйста…

София положила руку на влажные от пота волосы Марджери, прижавшись щекой к ее щеке.

– Детка, я все понимаю, но чему быть, того не миновать. Итак, мы просто постараемся по возможности облегчить это дело для вас обеих. Договорились? А теперь становись на четвереньки и ухватись за койку. Элис, становись перед ней и крепко держи ее. Хорошо? Скоро ей придется совсем туго и нужно будет за кого-то хвататься. Молодец. Подставь колено, чтобы она могла отдохнуть.

Все так стремительно завертелось, что Элис некогда было бояться. Не успела София дать последние указания, как Марджери, точно одержимая, принялась слепо хвататься за Элис, тычась лицом в ее обтянутые бриджами бедра, чтобы заглушить завывания. По телу Марджери пробежала дрожь, и Элис тоже непроизвольно вздрогнула, пытаясь не обращать внимания на собственный дискомфорт. Она слышала, как из ее рта бессознательно льются слова утешения, она словно попала в зону пониженного давления за движущимся автомобилем. София снова задрала подол платья Марджери, установив керосиновую лампу так, чтобы свет падал на самые интимные места роженицы, но той, похоже, было все равно. Она стонала, раскачиваясь из стороны в сторону, будто пытаясь стряхнуть с себя боль, и продолжала цепляться за Элис.

– Я принес вам воды, – послышался голос помощника шерифа Даллеса, а когда Марджери принялась в голос выть, он сказал: – Я сейчас открою дверь и поставлю кувшин внутрь. Хорошо? Я уже послал за доктором. Так, на всякий случай. – (О Господи! Боже мой, чего ради…) – Знаете что? Пожалуй, я просто… оставлю кувшин снаружи. Я… – (О Господи!..)

– Сэр, не могли бы вы еще принести чистой воды? Питьевой воды.

– Я… я оставлю воду за дверью. Девушки, я вам доверяю. Надеюсь, вы никуда не уйдете.

– Сэр, вам не о чем волноваться. Уж можете мне поверить.

София быстро разложила стальные инструменты своей матери на аккуратно сложенной хлопковой салфетке. При этом одной рукой она постоянно поглаживала Марджери, как поглаживают круп лошади, ободряя и успокаивая ее. Заглянув между ног роженицы, София выпрямилась и сказала:

– Очень хорошо. Думаю, она скоро разродится. Элис, держи ее крепче.

Затем все было словно в тумане. После восхода солнца, протянувшего свои сизые пальцы сквозь зарешеченное окно, Элис почувствовала себя как на палубе корабля, плывущего по бурному морю: пол качался у них под ногами, тело Марджери под воздействием схваток швыряло из стороны в сторону, а еще запахи и крови, и пота, и прижатых друг к другу тел, и шум, шум, шум… Марджери, повисшая на Элис, ее умоляющее, испуганное лицо, словно вопиющее: помогите, помогите мне! – и собственная нарастающая паника Элис. И за всем этим стояла София – то невозмутимая сестра милосердия, то строгая акушерка. Да, да, Марджери, ты справишься. Давай, девочка. А теперь тужься! Тужься сильнее!

В какой-то ужасный момент Элис подумала, что в этой жаре, в этой темноте, пронзаемой животными криками, когда все они, брошенные на произвол судьбы, оказались загнанными в угол, она, не выдержав, упадет в обморок. Элис пугали неведомые глубины боли Марджери. Невозможно было спокойно глядеть на то, как сильная, решительная женщина буквально на глазах превращается в воющее животное. Иногда женщины умирают в родах, ведь так? Значит, это грозит и Марджери, если посмотреть, как она мучается? И вот, когда комната уже начала плыть перед глазами, Элис, увидев яростное выражение лица Софии, увидев сморщенное лицо Марджери, ее глаза, полные слез отчаяния, – Я не могу! – стиснула зубы и наклонилась вперед, прижавшись лбом ко лбу Марджери:

– Да, Мардж, ты сможешь! Ты уже совсем близко. Слушайся Софию. Ты это сделаешь.

Внезапно вопли Марджери достигли невиданной высоты – звук, подобный концу мира со всеми его страданиями, слитыми воедино, тонкий, надрывный, нестерпимый, – после чего послышался какой-то шум, словно рыба плюхнулась на прилавок. И вот София уже держит в руках мокрое, багровое существо, ее лицо сияет от счастья, передник красный от крови, а руки младенца слепо тянутся вверх, хватая воздух в попытке зацепиться за что-то.

– Она уже здесь!

Марджери повернула голову, мокрые пряди волос прилипли к щекам – женщина, выигравшая страшное одиночное сражение, – и на ее лице появилось выражение, которого Элис доселе не видела, а голос стал плачущим, словно у коровы в коровнике, тычущейся носом в новорожденного теленка: Ой, деточка, ой, моя деточка! И когда крошечная девочка издала энергичный, пронзительный крик, мир внезапно перевернулся, и женщины стали смеяться, и плакать, и обниматься, а мужчины в соседних камерах, о присутствии которых Элис успела забыть, прочувственно закричали: «Спасибо Тебе, Господи! Слава Иисусу!» И в этой темноте и грязи, посреди всей этой крови, когда София обтерла младенца и завернула в чистую хлопковую простыню, после чего протянула его трепещущей Марджери, Элис наконец села, вытерла глаза потными окровавленными руками и подумала, что за всю свою жизнь еще ни разу не была в столь потрясающем месте.

* * *

Такого красивого ребенка, сказал Свен, когда они пили за его здоровье в библиотеке, он еще в жизни не видел. Ее глаза самые темные в мире, ее волосы самые густые, ее крошечный носик и идеальные конечности несравненны. Впрочем, никто, собственно, и не собирался спорить со Свеном. Фред принес банку самогона и ящик пива. Библиотекарши обмыли пяточки новорожденной и поблагодарили Господа за Его милость, стараясь радоваться счастливому разрешению от бремени и не заглядывать в будущее. А тем временем Марджери, забыв о собственном незавидном положении, баюкала младенца с неистовой радостью молодой матери, гордившейся идеальным личиком дочки и ее крошечными розовыми ноготками, и даже помощник шерифа Даллес и остальные заключенные восхищались ребенком и поздравляли Марджери.

И не было на свете человека более гордого, чем Свен. Он бесконечно говорил о том, что у Марджери хватило ума и мужества произвести на свет такую чудесную девочку, невероятно живую и энергичную, судя по тому, как она крепко схватила новоявленного папашу за палец.

– Она настоящая О’Хара, это точно, – заявил Свен, и остальные его радостно поддержали.

Что касается Элис и Софии, то события тяжелой ночи уже начинали сказываться на них. Элис смертельно устала, у нее на ходу закрывались глаза, тогда как София, хотя и измученная, чувствовала огромное облегчение. Элис казалось, будто она только что вышла из длинного туннеля, лишившись некоего покрова невинности, о существовании которого и не подозревала.

– Я сшила для нее приданое, – сказала София Свену. – Если завтра сможешь отнести это Марджери, то ребенок будет хотя бы прилично одет. Одеяло, пинетки, чепчик и хлопковую кофточку.

– София, это невероятно мило с твоей стороны. – По небритым щекам Свена катились слезы.

– А у меня остались от детей кое-какие вещички, которые могут пригодиться Марджери, – сообщила Кэтлин. – Рубашечки, слюнявчики и все такое. Мне они, похоже, больше не понадобятся.

– Кто знает, – задумчиво произнесла Бет.

Однако Кэтлин категорично покачала головой:

– Я знаю. – Потупившись, она принялась теребить свои бриджи. – Для меня всегда существовал только один-единственный мужчина.

Фред бросил на Элис печальный взгляд, и после эйфории сегодняшнего дня ей вдруг стало безумно грустно. Чтобы скрыть свои чувства, она поспешно подняла эмалированную кружку и сказала:

– За Марджери!

– За Марджери!

– И за Вирджинию! – добавил Свен и, поймав на себе удивленные взгляды собравшихся, пояснил: – В честь сестры Марджери. – Он тяжело сглотнул. – Так хочет Марджери. Вирджиния Элис О’Хара.

– Что ж, очень красивое имя, – одобрительно кивнула София.

– Вирджиния Элис, – эхом повторили все, поднимая кружки.

Неожиданно Иззи, вскочив с места, объявила, что где-то здесь должна быть книжка об именах и ей очень хочется узнать происхождение имени Элис. И все остальные облегченно вздохнули, стараясь не смотреть на Элис, тихо всхлипывавшую в уголке.

Глава 22

Невероятно грязное учреждение, где содержатся мужчины и женщины, отбывающие заключение за мелкие правонарушения и серьезные преступления, а также мужчины и женщины, которые не находятся в заключении, а просто ожидают суда… кишащее клопами, тараканами, вшами, другими паразитами, пахнущее дезинфекцией и мерзостью разложения. Джозеф Ф. Фишман. Горнило преступности, 1923
Тюрьмы Кентукки, как и большинство пенитенциарных заведений по всей Америке, управлялись на нерегламентированной основе, и их правила зависели от гибкости шерифа, а в случае Бейливилла – любви его помощника к выпечным изделиям. Именно поэтому Марджери с Вирджинией имели возможность принимать посетителей, которые шли непрерывным потоком. Несмотря на мрачную обстановку камеры, Вирджиния провела первые недели жизни как и все остальные горячо любимые новорожденные: в чистой, мягкой одежде, она грелась в лучах восхищенных взглядов посетителей, даривших ей погремушки, и бо́льшую часть дня лежала, пристроившись к груди своей матери. Малышка была на редкость бдительным ребенком, ее темные глаза обшаривали камеру, реагируя на малейшее движение, а крошечные пальчики, похожие на лучи морской звезды, энергично разрезали воздух или во время кормления сжимались от удовольствия в кулачки.

Совершенно преобразилась и Марджери: ее лицо смягчилось, она полностью сосредоточилась на младенце, с которым нянчилась так, будто делала это всю жизнь. Несмотря на свои прежние предубеждения, Марджери буквально растворилась в материнстве. И даже когда Элис забирала Вирджинию, чтобы Марджери могла поесть или переодеться, она не сводила с ребенка глаз, пытаясь коснуться его рукой, словно не могла вынести даже секундного расставания.

Элис с облегчением заметила, что подруга уже не выглядит такой угнетенной, словно ребенок отвлек ее от мыслей о том, что́ она потеряла, оказавшись взаперти в этих затхлых стенах. Марджери начала лучше есть – «София сказала, мне нужно питаться, чтобы не пропало молоко», – чаще улыбаться, пусть даже улыбки ее были в основном адресованы ребенку, и если раньше она в основном лежала на полу, то теперь легко скользила по камере, укачивая малышку. Помощник шерифа Даллес одолжил им ведро и швабру для обеспечения минимальной санитарии, а когда девушки принесли спальный мешок под предлогом того, что ребенок не должен спать на зараженном клещами вонючем матрасе, Даллес безропотно согласился. Старый матрас он сжег во дворе, брезгливо морщась при виде россыпи пятен.

* * *

На шестой день после родов счастливую мать навестила миссис Брейди, которая привезла с собой из города доктора проверить состояние Марджери и удостовериться, что маленькая Вирджиния ни в чем не нуждается. Помощник шерифа Даллес начал протестовать, так как почтенная матрона пришла без пропуска, да к тому же без предварительной договоренности, однако миссис Брейди поставила помощника шерифа на место взглядом, способным заморозить горячий суп. Она заявила непререкаемым тоном: если кто-нибудь как-нибудь попытается помешать ей навещать кормящую мать, то шериф Арчер узнает об этом первым, а губернатор Хэтч – вторым, и помощник шерифа Даллес может в этом не сомневаться. Пока доктор осматривал Марджери и маленькую Вирджинию, миссис Брейди стояла в уголке, поскольку, оглядевшись в полутьме, на всякий случай решила не садиться. И хотя условия были далеки от идеальных, доктор объявил, что мать и дитя находятся в добром здравии и пребывают, насколько возможно при данных обстоятельствах, в хорошем расположении духа. Мужчины из соседних камер пытались было пожаловаться на вонь от грязных подгузников, но миссис Брейди велела им закрыть рот, заявив при этом, что, откровенно говоря, им самим не помешало бы лишний раз воспользоваться мочалкой с мылом, а потому, прежде чем ныть, пусть сперва наведут порядок в собственном доме.

* * *

Библиотекарши узнали об этом визите уже после знаменательного события, когда миссис Брейди, появившись в библиотеке, заявила, что они с мисс О’Хара, обсудив текущее положение дел, решили возложить руководство библиотекой на миссис Брейди, и, как она надеется, это не причинит неудобства миссис Ван Клив, которая, насколько известно, приложила максимум стараний, чтобы все шло своим чередом, пока Марджери временно является нетрудоспособной.

Элис, хотя и застигнутая врасплох, отнюдь не возражала против данного решения. Последние недели она трудилась буквально на износ: каждый день навещала Марджери, содержала в порядке дом, управляла библиотекой и при этом боролась с собственными всепоглощающими чувствами. Поэтому мысль о том, что кто-то возьмет на себя хотя бы одну из ее многочисленных обязанностей, стала для Элис облегчением. Ведь она собиралась в скором времени покинуть Кентукки, хотя и не говорила об этом остальным, так как у них и без того хватало забот.

Миссис Брейди сняла пальто и попросила показать ей гроссбухи. Усевшись за стол Софии, миссис Брейди изучила платежные ведомости, счета от кузнеца, тщательно проверила расчетные листки, а также остальные записи и выразила свое полное удовлетворение. Она вернулась в библиотеку после ужина и провела вечер с Софией, проверяя записи о пропавших и испорченных книгах, после чего устроила разнос мистеру Гиллу, имевшему неосторожность пройти мимо библиотеки, за несвоевременное возвращение книги по разведению коз. И через несколько часов в присутствии миссис Брейди уже не было ничего удивительного. Словно взрослый человек, сменив детей, снова взял на себя ответственность.

* * *

Лето шло своим чередом под плотным одеялом ужасающей жары и летающих букашек, высокой влажности и слепней, жалящих потных лошадей. Элис старалась жить сегодняшним днем, борясь с мелкими неприятностями и не думая о более крупных, которые, выстраиваясь, точно кегли, поджидали ее в будущем.

Свену пришлось уволиться: работая посменно, он не имел возможности в течение недели видеться с Марджери и ребенком, тем более что, по его собственному признанию, мысленно он в любом случае был в той проклятой камере. Когда Свен сообщил о своем решении, пожарная команда шахты Хоффман выстроилась, прижав к груди шлемы и положив на плечо багры, к ярости бригадира, принявшего заявление Свена об уходе слишком близко к сердцу.

Мистер Ван Клив, который так и не смог оправиться, узнав о продолжительных отношениях между Свеном и Марджери О’Хара, сказал, мол, скатертью дорога и назвал Свена гнусным предателем, хотя совершенно бездоказательно, после чего предупредил, что, если эта сволочь Густавссон еще раз появится на территории шахты Хоффман, его пристрелят без предупреждения, так же как и его нечестивую шлюху.

Свен с удовольствием переехал бы в хижину Марджери, чтобы в каком-то смысле быть ближе к матери своего ребенка, но, будучи истинным джентльменом, отверг предложение Элис это сделать, дабы не подвергать ее осуждению тех жителей города, которые непременно сочли бы подозрительным пребывание мужчины и женщины под одной крышей, несмотря на то что эти двое всего лишь любили одну и ту же женщину, хотя и по-разному.

К тому же Элис больше не боялась находиться одна дома. Она рано ложилась спать и спала как убитая, вставала в 4:30, с восходом солнца, умывалась ледяной водой из ручья, кормила животных, натягивала первую попавшуюся под руку одежду, разложенную для просушки, завтракала яйцами с хлебом, скармливая оставшиеся крошки курам и красным кардиналам, слетавшимся на подоконник. Во время завтрака она читала одну из книжек Марджери и через день пекла кукурузный хлеб, который относила в тюрьму. Озаренные первыми лучами солнца горы вокруг нее были наполнены пением птиц, листва горела оранжевым светом, потом – синим и изумрудно-зеленым, высокая трава пестрела вкраплениями лилий и шалфея, а когда за Элис закрывалась сетчатая дверь, огромные дикие индейки неуклюже взмахивали крыльями и маленькие олени прыгали в лес, словно именно Элис была здесь непрошеным гостем.

Элис выпускала Чарли из сарая в маленький загон позади хижины, после чего проверяла курятник на наличие яиц. Если оставалось время, она готовила еду на вечер, поскольку знала, что вернется домой слишком усталой. Затем седлала Спирит, укладывала все самое необходимое в седельные сумки, натягивала на голову широкополую шляпу и спускалась по горной тропе, направляясь в библиотеку. Когда грунтовая дорога оставалась позади, Элис бросала поводья на шею Спирит и повязывала на шею хлопковый носовой платок. Ну а потом Элис практически не брала в руки поводья: оказавшись в начале пути, Спирит уже знала, куда ей идти, и, прижав уши, скакала вперед – еще одно существо, которое знало и любило свою работу.

По вечерам Элис обычно еще на час задерживалась в библиотеке с Софией, просто за компанию, а время от времени к ним присоединялся Фред, приносивший из дома еду. Элис уже дважды ужинала у Фреда, полагая, что сейчас она мало кого интересует, да и вообще, кто мог увидеть, как она идет к дому Фреда?! Она любила этот дом, с его запахом пчелиного воска, с его поношенными, но не такими грубыми и дешевыми, как у Марджери, предметами домашнего обихода, с коврами и мебелью, говорящими о старых деньгах, передающихся из поколения в поколение.

А еще в доме Фреда не было никаких фарфоровых фигурок, что обнадеживало.

Они ели приготовленный Фредом ужин и говорили обо всем и ни о чем, время от времени глупо улыбаясь друг другу. И Элис, возвращаясь домой, не могла вспомнить, о чем шла речь, поскольку во время каждого разговора с Фредом у нее в ушах звенело от неутоленного желания. Иногда Элис так обуревали страсти, что приходилось щипать себя под столом за руку, чтобы опомниться. А потом она приходила в пустую хижину Марджери, ложилась под одеяло и пыталась представить, что было бы, пригласи она хоть раз, один-единственный раз, сюда Фреда.

* * *

Адвокат, нанятый Свеном, приезжал каждые две недели, и Свен, получив разрешение проводить встречи у Фреда, попросил Фреда с Элис при этом присутствовать. Как заметила Элис, Свен сильно нервничал, у него непроизвольно подергивалась нога, пальцы рук нервно барабанили по столешнице, и он, похоже, просто боялся, что после встречи не вспомнит и половины того, что сказал адвокат. И действительно, тот старался говорить как можно более обтекаемо, витиеватыми и мудреными фразами, не высказываясь напрямую, а постоянно ходя вокруг да около.

Итак, заметил адвокат, несмотря на неожиданную пропажу соответствующего гроссбуха… – здесь адвокат сделал многозначительную паузу, – штат не сомневается в наличии доказательств вины Марджери О’Хара. Старуха сразу назвала Марджери О’Хара, и то, что старая женщина позднее изменила показания, уже не имеет значения. Библиотечная книга в пятнах крови, похоже, является единственно возможным орудием убийства, учитывая, что на теле не найдено пулевого отверстия или колото-резаной раны. Судя по записям в сохранившихся гроссбухах, Марджери О’Хара, единственная из всех конных библиотекарш, уезжала так высоко в горы, в связи с чем возможности кого-то другого использовать в качестве оружия библиотечную книгу были крайне ограниченны. Кроме того, Марджери О’Хара отличалась строптивым характером, люди охотно говорили о кровной вражде, существовавшей между ее семьей и семейством Маккалоу, а также о привычке Марджери резать правду-матку в глаза, не задумываясь о реакции окружающих.

– Ей следует все это учесть, когда дело дойдет до суда. – Адвокат начал собирать бумаги. – Очень важно, чтобы присяжные сочли… обвиняемую достойной сочувствия.

На что Свен лишь покачал головой.

– Марджери невозможно заставить переступить через себя. Она такая, какая есть, – заявил Фред.

– Я не говорю, что она должна стать кем-то другим. Но если ей не удастся добиться расположения судьи и жюри присяжных, ее шансы на освобождение существенно уменьшатся. – Адвокат снова сел и положил руки на стол. – Мистер Густавссон, речь идет не об установлении правды. А скорее о стратегии. И не важно, в чем состоит суть дела, бьюсь об заклад, что сторона обвинения сейчас работает именно над своей стратегией.

* * *

– Похоже, тебе нравится.

– Что – нравится? – Марджери подняла глаза.

– Быть матерью.

– Меня обуревает одновременно столько чувств, что половину времени я вообще не знаю, какое из них берет верх, – тихо ответила Марджери, завязывая Вирджинии распашонку. – Черт, здесь так жарко! Ни единого дуновения ветра.

После рождения Вирджинии помощник шерифа Даллес разрешил Марджери встречаться с посетителями в пустом обезьяннике на верхнем этаже. Здесь было светлее и чище, чем в подвале, и, насколько они подозревали, более приемлемо для грозной миссис Брейди, но в такой день, как сегодня, когда над городом неподвижно повисли раскаленные и влажные воздушные массы, легче от этого не становилось.

Элис неожиданно подумала о том, как ужасно в тюрьме зимой: с холодным цементным полом и щелястыми окнами. А насколько будет хуже в пенитенциарном заведении штата? Нет, к тому времени Марджери уже выйдет на свободу, строго сказала себе Элис. Нечего думать о том, что будет завтра. Нужно жить сегодняшним днем. Жить одним часом.

– Даже не представляла, что способна кого-то полюбить так сильно, как это крошечное существо, – продолжила Марджери. – У меня такое чувство, будто я буквально приросла к ней кожей.

– Свен реально потерял голову от счастья.

– Разве только сейчас? – Марджери улыбнулась некоему сокровенному воспоминанию. – Малышка, он будет для тебя лучшим папочкой на свете. – Лицо Марджери омрачилось, словно она пыталась отогнать дурные мысли, но вот тучи рассеялись, и Марджери с улыбкой на лице подняла ребенка вверх. – Думаешь, у нее будут такие же темные волосы, как у меня? Ведь в ней тоже течет кровь чероки. Или она со временем посветлеет и пойдет в своего папочку? Представляешь, в младенчестве волосы у Свена были льняными.

Марджери категорически отказывалась обсуждать предстоящий судебный процесс. Она лишь едва заметно качала головой, раз, другой, будто давая понять, что вопрос закрыт и обсуждению не подлежит. И хотя Марджери стала гораздо мягче, было нечто столь непреклонное в этом жесте, что Элис не решалась спорить. Такое же решительное «нет» получили Бет с миссис Брейди, навестившие Марджери, и миссис Брейди вернулась в библиотеку вся пунцовая от разочарования:

– Я разговаривала со своим мужем насчет судебного процесса и о том, что будет после… если события примут нежелательный оборот. У него есть друзья среди представителей закона, а за границами штата, очевидно, имеются учреждения, где матерям разрешается находиться вместе с детьми, и служительницы, которые должным образом относятся к женщинам. Говорят, вполне достойные заведения.

Но Марджери вела себя так, будто пропускала все эти слова мимо ушей.

– Мы все молимся за тебя в церкви, – говорила ей миссис Брейди. – За тебя и Вирджинию. Ну разве она не прелесть? Я только хотела узнать, не хочешь ли ты попробовать…

– Миссис Брейди, я ценю вашу заботу, но у нас все будет хорошо.

– Она точно страус зарывает голову в песок, – сказала миссис Брейди, всплескивая руками. – Положа руку на сердце, я не думаю, что мы можем рассчитывать, что она вот так просто выйдет на свободу. Ей нужно смотреть вперед.

Однако Элис не считала, что Марджери движет излишний оптимизм. И чем ближе становился день суда, тем тревожнее было на душе у Элис.

* * *

Ровно за неделю до начала процесса газеты начали строить предположения по поводу основной подозреваемой. Кто-то из репортеров раздобыл фотографию, висевшую на стене «Найс-н-квика», и обрезал ее так, что было видно лишь лицо Марджери. Заголовок гласил:

БИБЛИОТЕКАРША-УБИЙЦА:
НЕУЖЕЛИ ОНА УБИЛА НЕВИННОГО ЧЕЛОВЕКА?


В ближайшем отеле, расположенном в Данверс-Крике, неожиданно оказались заняты все номера, а по городу прошел слух, что кое-кто из соседей привел в порядок задние комнаты, поставив туда кровати, чтобы разместить репортеров, собиравшихся приехать в город. Похоже, везде только и говорили что о Марджери и Маккалоу, за исключением библиотеки, где старались вообще не упоминать об этом деле.

Свен направился в тюрьму после полудня. День выдался чрезвычайно жарким, и Свен шел очень медленно, обмахиваясь шляпой и приветствуя прохожих. Судя по внешнему виду Свена, никто и никогда не догадался бы, какая буря бушует у него в душе. Он вручил помощнику шерифа Даллесу испеченный Элис кукурузный хлеб и нашарил в кармане чистую распашонку и слюнявчик, аккуратно сложенные Элис. Марджери, в обезьяннике наверху, кормила Вирджинию, сидя по-турецки на койке, и Свену пришлось подождать с приветственным поцелуем, чтобы не отвлекать малышку. Обычно Марджери сама подставляла ему щеку, но на сей раз она продолжала смотреть на ребенка, поэтому Свен послушно присел на соседний стул:

– Она по-прежнему по ночам просит грудь?

– Высасывает все до капли.

– Миссис Брейди говорит, возможно, она из тех младенцев, которые раньше других переходят на твердую пищу. Девочки из библиотеки дали мне почитать книжку на эту тему.

– С каких это пор ты болтаешь с миссис Брейди о младенцах?

Свен угрюмо посмотрел на носки башмаков:

– С тех пор, как ушел с работы. – И, поймав удивленный взгляд Марджери, добавил: – Не волнуйся. Я с четырнадцати лет ни разу не сидел сложа руки. А Фред разрешил мне пожить в гостевой комнате. Так что все будет в порядке.

Марджери промолчала. Теперь в некоторые дни она становилась слишком молчаливой. И Свену за время посещения не удавалось вытянуть из нее ни слова. Правда, с появлением на свет Вирджинии такие дни выпадали все реже: казалось, Марджери, даже в подавленном настроении, ничего не могла с собой поделать и постоянно ворковала с ребенком. Тем не менее Свену было больно видеть ее такой. Он растерянно почесал в затылке:

– Элис просила передать, что цыплята поживают хорошо. Винни снесла яйцо с двумя желтками. Чарли нагулял жирок. Похоже, ему понравилось отдыхать. На этой неделе мы с Фредом выгуливали его вместе с молодыми жеребцами, и он показал им, кто в доме хозяин.

Марджери посмотрела на Вирджинию и, увидев, что та отвалилась от груди, поправила ее платьице, после чего пристроила к своему плечу, чтобы та срыгнула.

– Знаешь, я тут подумал… – продолжил Свен, – может, когда ты вернешься домой, нам стоит завести другую собаку. В Шелбивилле у одного фермера есть охотничья собака, на которую я давно положил глаз, и сейчас он вроде бы собрался ее вязать. У нее чудесный характер. А ребенку очень полезно, когда рядом собака. Если мы возьмем щенка, они с Вирджинией будут расти вместе. Ну что скажешь?

– Свен?..

– Впрочем, совершенно не обязательно прямо сейчас брать собаку. Можно подождать, пока Вирджиния немного не подрастет. Я просто подумал…

– Помнишь, я как-то сказала, что никогда не прогоню тебя прочь? – Марджери по-прежнему не сводила глаз с ребенка.

– Конечно помню. Ты тогда чуть было не заставила меня написать расписку. – Свен криво улыбнулся.

– Так вот… Это было ошибкой. Я хочу, чтобы ты ушел.

Свен подался вперед, наклонив голову:

– Прости… я не понял. Ты – что?

– И я хочу, чтобы ты забрал Вирджинию. – Когда Марджери наконец подняла голову, ее глаза расширились и смотрели очень серьезно. – Свен, я была слишком самонадеянной. Думала, что смогу жить так, как мне хочется, пока это никому не мешает. Но здесь у меня было время подумать… И я все для себя решила. Нельзя вести себя подобным образом в округе Ли, да и вообще в штате Кентукки. По крайней мере, если ты женщина. Или ты играешь по их правилам, или они… прихлопнут тебя, как букашку. – Голос Марджери звучал спокойно и ровно, словно она репетировала свою речь долгими часами. – Я хочу, чтобы ты увез ее как можно дальше, в штат Нью-Йорк или в Чикаго, быть может, на Западное побережье, если найдешь там работу. Отвези Вирджинию в какое-нибудь красивое место, туда, где у твоей дочери будут другие возможности, шанс получить хорошее образование и где ей не нужно будет переживать из-за того, что семья поставила крест на ее будущем еще до рождения. Увези Вирджинию подальше от людей, которые станут осуждать девочку за одну лишь фамилию еще до того, как она научится ее писать.

Свен пришел в замешательство:

– Мардж, ты, наверное, бредишь! Я тебя не оставлю!

– И будешь ждать меня двадцать лет? Ты ведь знаешь, сколько мне дадут даже по обвинению в непредумышленном убийстве. А если меня обвинят в предумышленном убийстве, срок будет еще больше.

– Но ты ведь не сделала ничего плохого!

– Думаешь, это их хоть немного волнует? Ты же знаешь, как делаются дела в нашем городе. А они устроили на меня самую настоящую охоту.

Свен посмотрел на Марджери как на полоумную:

– Я никуда не уеду. Даже и не надейся.

– Тогда я больше не желаю тебя видеть. Все, я лишаю тебя права голоса.

– Что? О чем ты толкуешь?

– Мы с тобой видимся в последний раз. Это одно из немногих прав, которые у меня здесь имеются. Право не принимать посетителей. Свен, я знаю, ты хороший человек и сделаешь все, чтобы мне помочь. И – клянусь Богом! – я очень люблю тебя за это. Но сейчас речь идет о Вирджинии. Поэтому ты должен обещать мне, что сделаешь все, о чем я прошу, и никогда больше не привезешь нашу дочь в это ужасное место. – Марджери прислонилась к стене.

– Но как насчет… судебного процесса?

– Я не хочу, чтобы ты там присутствовал.

– Нет, это какой-то бред! – Свен решительно поднялся. – Даже слушать не желаю. Я…

Марджери повысила голос, шагнула вперед и схватила Свена за руку, пытаясь его остановить:

– Свен, у меня ничего не осталось. Ни свободы, ни достоинства, ни будущего. Единственное, что у меня есть, – это надежда, что у этой девочки, моего сердечка, существа, которое я люблю больше всего на свете, жизнь сложится по-другому. Поэтому, если ты говоришь правду и действительно меня любишь, сделай так, как я прошу. Я не хочу, чтобы детство моей дочери знаменовалось визитами в тюрьму. И вы оба не должны смотреть, как я чахну неделя за неделей в тюрьме штата, с завшивленными волосами, провонявшая парашей, поверженная узколобыми фанатиками, которые заправляют этим городом, медленно, но верно сходящая с ума. Нет, я не могу допустить, чтобы моя дочь все это видела. Ты сделаешь ее счастливой, я знаю, ты можешь, а когда будешь рассказывать ей обо мне, то говори лишь о том, как я ездила по горам верхом на Чарли, делая свое любимое дело.

Свен сжал руку Марджери. У него вдруг сорвался голос, и Свен продолжал качать головой, похоже толком не понимая, что делает:

– Мардж, я не могу тебя оставить.

Она выдернула руку. Взяла спящего младенца и осторожно положила на руки Свену. Затем наклонилась вперед, крепко зажмурилась и поцеловала ребенка в лобик, замерев на секунду. После чего открыла глаза, словно желая навеки вобрать в себя образ дочери.

– До свидания, родная. Мамочка тебя очень любит.

Марджери легко коснулась кончиками пальцев руки Свена, словно давала инструкции. И пока Свен пребывал в глубоком шоке, Марджери О’Хара, резко выпрямившись, крикнула надзирателю, чтобы тот отвел ее в камеру.

И ушла, ни разу не оглянувшись.

* * *

Верная своему слову, Марджери больше не принимала посетителей. Свен был последним. Когда в тот же день Элис принесла в тюрьму бисквитный торт, помощник шерифа Даллес с грустью, поскольку он действительно любил испеченные Элис бисквитные торты, заявил, что ему очень жаль, но мисс О’Хара однозначно сказала, что сегодня не желает никого видеть.

– Какие-нибудь проблемы с младенцем?

– Младенца здесь больше нет. Она еще утром отдала ребенка папочке.

Помощнику шерифа Даллесу было действительно очень жаль, но правила есть правила, и он не мог силой заставить мисс О’Хара принять Элис. Однако он все же согласился взять торт, обещав отнести его мисс О’Хара чуть позже. А когда через два дня Кэтлин Блай пришла навестить Марджери, то получила тот же ответ, а за ней и София, и миссис Брейди.

Когда Элис в смятении отправилась домой, то нашла на крыльце Свена с малышкой на руках, ее глазки-пуговки таращились на непривычные солнечные зайчики и качающиеся тени деревьев.

– Свен?.. – Элис спешилась, привязав поводья к столбику. – Свен, что, ради всего святого, тут происходит?!

Он не осмеливался посмотреть на нее. Вокруг глаз у него залегли красные круги, и он старательно отворачивался от Элис.

– Свен?!

– Она самая упрямая женщина во всем Кентукки, чтоб ей пусто было!

И словно по сигналу, малышка начала орать – пронзительно и надрывно, – не выдержав потрясений, вызванных столь резкими изменениями в своей жизни всего за один день. Свен похлопал дочь по спинке, но, к сожалению, безрезультатно, и тогда Элис, выступив вперед, забрала у него Вирджинию. Свен поспешно закрыл лицо покрытыми рубцами ладонями. Малышка уткнулась в плечо Элис, потом откинула голову, крошечный ротик недовольно сложился буквой «О» в знак протеста, что незнакомая тетя оказалась не мамой.

– Свен, мы это уладим. И заставим Марджери прислушаться к голосу разума.

– С какой стати? – покачал головой Свен; его голос звучал подавленно. – Она права. И это самое ужасное. Она совершенно права.

* * *

Через Кэтлин, которая знала всё и вся, Элис нашла женщину в соседнем городке, согласившуюся за небольшую сумму выкормить младенца, поскольку она только что отняла от груди своего. Каждое утро Свен отвозил малышку в обшитый белой вагонкой деревенский домик, где маленькой Вирджинии были обеспечены еда и уход. У Свена кошки скребли на душе – как-никак ребенок должен находиться с матерью, – и Вирджиния очень скоро ушла в себя, ее глаза смотрели вокруг настороженно, палец постоянно находился во рту, словно она больше не считала этот мир приятным и безопасным местом. Но что еще им оставалось делать? Ребенок был накормлен, Свен мог начать искать работу. Элис и девушки могли двигаться дальше более-менее нормально, и если у них у всех ныло сердце и сосало под ложечкой, то тут уж ничего не поделаешь.

Глава 23