– Пока не знаю. Может быть.

– После того, как твоя мама заплатила взнос? – Он видит, как я морщусь, и качает головой. – Ладно, попробую что-нибудь сделать. Знакомых, которые занимаются тем же, что и мы, в Салвадоре у меня нет, но я поищу. И охотно дам тебе рекомендации. И знаешь, подумай о получении сертификата преподавателя английского как иностранного.

– Спасибо.

На самом деле я не поеду в Салвадор, но теперь Бен может рассказать тому, кто спросит, что я подумывала об этом.

Поскольку сегодня суббота, в десять мне вести урок у подростков. А потом я свободна, и я сначала обстоятельно поговорю с Жасмин, а потом уйду. Все, у кого нет уроков, еще в постели. Лорен моя напарница, но мы с ней делаем вид, будто не замечаем друг друга, и едва ученики расходятся, она тоже покидает класс. Жасмин еще не встала. Мне будет неловко смотреть ей в глаза, но я просто обязана рассказать ей мою историю полностью.

Школьный компьютер в дальней комнате. Я не заглядывала в Интернет с самой Пакеты, а сейчас делаю глубокий вдох и вбиваю в поисковик имя моей биологической матери.

Аманда

Хинчклифф.

Ненавижу эти два слова. Невыносимо печатать их, видеть, как появляются результаты и снимки – они мне тоже ненавистны. Но мне надо как следует рассмотреть их. Я должна иметь представление о том, как она выглядит, – на случай, если она явится сюда ко мне.

Я ищу фотографии, сделанные после ее освобождения из тюрьмы, но среди множества снимков, найденных в Гугле, нового нет ни одного. Наконец я читаю статьи и обнаруживаю, что ей сменили имя по соображениям безопасности, так как реакция общественности на ее преступления была слишком острой.

Значит, поэтому и нынешних ее снимков в Интернете нет. Придется посмотреть, как она выглядела в свои семнадцать лет. На момент ареста она была младше меня нынешней, а в тюрьму попала в свои восемнадцать. В моем возрасте она была на последних месяцах беременности. А я в том же возрасте живу под вымышленным именем в Бразилии. Прямо как преступница. Получается, у нас есть кое-что общее.

Эта мысль приводит меня в бешенство. Я такая же, как моя мать. Совсем недавно я прикончила птичку молотком. Напала на Фиону с разбитой бутылкой. Полоснула незнакомца по лицу. Украла сумку у какого-то туриста на пляже. Ночевала под открытым небом. И врала, врала, врала.

Я не хочу быть такой, как она.

Я не такая я не такая я не такая.

ТАКАЯ.

Я не хочу быть такой.

Смотрю на снимки. Раньше я выискивала знакомые черты в ее лице (и они там есть, я точно знаю, – гораздо больше, чем я разрешила себе заметить в первый раз). А на этот раз ищу сходство с людьми, которых видела с тех пор, как живу в Бразилии, или незадолго до того, как Блэки увезли меня сюда.

Вглядываюсь в зернистые фотографии и понимаю, что ничего определенного сказать не могу. А позвонить и внести деньги она могла откуда угодно. Будь она здесь, она уже нашла бы меня.

Читаю давнюю статью о том, как она жила еще до тюрьмы. Она была старшей из трех детей в семье, жила с младшим братом, сестрой и с отцом-тираном. С Билли Карром познакомилась (тут я пропускаю все, что написано про него, – и всегда буду пропускать), когда ей было пятнадцать. С тех пор они совершали преступления вместе.

Если я позволю себе думать об этих преступлениях, больше я никогда не смогу задуматься ни о чем другом. А если представлю себе, что была в это время рядом – еще в виде эмбриона, ни в чем не повинная, но все-таки я, и совсем рядом с ними, – я не смогу больше жить.

– О! – слышится голос у меня за спиной. Это Жасмин. – Это та самая женщина?

Оборачиваюсь и смотрю на нее. Она, похоже, ничуть не боится меня. Даже после всего, что случилось прошлой ночью, в ней нет ненависти ко мне. Она кладет руку мне на плечо.

– «Та самая»? То есть? – спрашиваю я.

Жасмин застала меня разглядывающей снимки моей биологической матери. И она знает, кто «та самая женщина». О ней говорили в новостях. Она совершила убийство.

– Ну, та самая. Давно еще. Но это ведь она была тогда там?

Я не сразу понимаю, о чем речь. Жасмин указывает куда-то в сторону большого мира за стенами школы и улицы под названием «эстрада де Гавеа». Я поворачиваюсь и смотрю на нее – на Жасмин, мою подругу. У нее открытое лицо, она слегка улыбается. Сегодня она в черном платье и сандалиях из ремешков, футболку с эмблемой «Школы английского в фавеле» она не надела, потому что у нее нет уроков.

В соседнем классе дети поют про алфавит.

Жасмин придвигает стул и садится рядом.

– А зачем ты ее искала? – спрашивает она, и до меня доходит: хоть ее слова ранили меня, как нож, пока что для меня ничто не изменилось. – Господи, так она недавно вышла из тюрьмы?

– Ты про какую женщину? – спрашиваю я и слышу, как легко и небрежно звучит мой голос.

Странно.

– Да знаешь, она остановила меня как-то на улице несколько недель назад и спросила, где школа английского. И с тех пор часто попадается в округе. Крупная такая.

Я смотрю в лицо Аманде Хинчклифф.

Вспоминаю толстуху.

Смотрю на лицо.

Вспоминаю ее.

Смотрю.

Невероятно, но факт: Жасмин мгновенно поняла, что это один и тот же человек. Да, она располнела, но заключенным, наверное, не разрешается качать пресс в камерах и совершать пробежки по тюремному двору. А лицо у нее такое же, как раньше, похожее на мое, но я не замечала этого, а Жасмин заметила.

Мысленно я перебираю все случайные встречи с этой женщиной. Я видела ее, когда бомжевала. Видела, когда познакомилась с Аной и впервые пришла сюда, в школу. Она всегда была где-нибудь неподалеку: сидела в кафе, попивала кофе, наблюдала, еле заметно улыбалась. Я думала, она из местных. И собиралась как-нибудь заговорить с ней.

– Охренеть, – вырывается у меня, и Жасмин оборачивается в сторону класса. Но меня не слышали – ученики как раз называют хором цвета. – Жасмин, послушай. Я обещала рассказать тебе правду, и расскажу.

Жасмин гладит меня по плечу, и я не протестую.

Я рассказываю ей все. До мелочей, ничего не упуская. Говорю, что на самом деле меня зовут Элла Блэк, что месяц назад у меня были лиловые волосы, а потом перехожу к тому, что гораздо труднее выговорить. Рассказываю, что дома была несчастна, что со мной дружили только Лили и мой мнимый парень, гей Джек. И немножко о Бэлле. Комната нужна другим волонтерам, поэтому мы переходим наверх, в нашу спальню, и я рассказываю про тайный ночной побег в Рио и показываю снимок, на котором мы с Кристианом танцуем на улице. Объясняю, как я узнала, что меня удочерили, как напала на свою мать, а потом выяснила, при каких обстоятельствах попала в приемную семью. Рассказываю, как спала под открытым небом, как незнакомец тащил меня за ногу, как я украла сумку на пляже.

И объясняю, что это чудовище – моя мать.

Все это время я сохраняю спокойствие, ведь здесь Жасмин, она ловит каждое мое слово, кусает губу, но не визжит и не ужасается тому, что все это время жила со мной в одной комнате, одалживала мне вещи и делала кофе, когда он был мне остро необходим. Я помню, что Бэлла во мне, но ей незачем завладевать мною сейчас, потому что здесь Жасмин. Белла приберегает себя напоследок. Я точно знаю.

– Итак, – говорит Жасмин с таким великолепным спокойствием, что так и тянет обнять ее, – как же ты хочешь поступить?

Делаю несколько глубоких вдохов и выдохов.

НАЙДИ ЭТУ ЖЕНЩИНУ.

Позднее.

МЫ ДОЛЖНЫ НАЙТИ ЕЕ.

Сама знаю.

ЯСНО. ТАК ВОТ И НАЙДИ.

Нельзя впасть в бешенство и накинуться на эту женщину – мой поступок будет означать только, что я такая же, как она. Но никакими действиями или словами я не смогу помешать Бэлле разыскать ее, поэтому даже пытаться не буду, ведь я – Бэлла, а Бэлла – это я, и мы разыщем наше чудовище и посмотрим ему в глаза, об этом мы уже договорились.

– Пойду искать ее, – говорю я.

– И я с тобой.



В кои-то веки в кафе ее нет. И в другом тоже. Мы спускаемся с холма, но нигде не видим ее. Эта женщина раньше всегда была где-нибудь поблизости, ее первой из местных я стала узнавать в лицо. А теперь ее здесь нет.

– Мы найдем ее, – уверяет Жасмин.

Она подходит к ближайшему мототакси и заводит разговор на своем примитивном португальском – широко разводит руки, показывая, что речь идет о более крупном человеке, чем она сама, спрашивает, не видел ли кто-нибудь такого. Ее собеседник пожимает плечами и спрашивает у товарища. А я, растерянная, сижу за столиком в «Супер-сукос». Все случилось так быстро, что пока не укладывается у меня в голове; я убеждаю себя, что не может эта женщина быть действительно Амандой Хинчклифф. И правда, неужели ее могли отпустить в Бразилию сразу после выхода из тюрьмы? Ничего не понимаю.

Парни-мототаксисты говорят о ней. Кажется, они поняли, кого имеет в виду Жасмин. В разговор вступает одна из официанток «Супер-сукос». Никак не могу вникнуть в суть разговора. Понимаю его с пятого на десятое. Но успеваю заметить, что Жасмин не стала объяснять, почему мы ищем эту женщину.

– За будкой сварщика надо повернуть налево, – говорит она, вернувшись ко мне.

Я встаю, мы уходим. Поднявшись по улице к будке сварщика, поворачиваем налево, проходим чуть дальше, потом Жасмин останавливается и спрашивает старушку, которая сидит на крыльце и держит на коленях младенца, не видела ли она здесь полную женщину, которая говорит по-английски. Старушка кивает, указывает в сторону, объясняет что-то слишком быстро, так что мы не понимаем, но в конце концов я начинаю улавливать суть. Мы идем, куда нас направили, стараясь ничего не перепутать, и когда наконец оказываемся в узком переулке, перед указателем «Pensão», растерянно переглядываемся.

– Рискнем? – спрашивает Жасмин. – Это слово означает «пансион». Так что можем зайти и спросить. Если хочешь.

Открываю рот, чтобы ответить, но не издаю ни звука, так что просто набираю побольше воздуха, киваю, а когда снова обретаю дар речи, говорю:

– Хочу.

Жасмин берет меня за руку и крепко пожимает ее. Я отвечаю на пожатие.

– Спасибо, – шепчу я.

– Может, ее здесь и нет, – рассуждает Жасмин. – А может, и есть. Попробовать стоит. Я же понимаю, что тебе надо встретиться с ней. Верно?

– Да.

Мы идем по переулку, у меня трясутся ноги. Постучать в дверь я не решаюсь, поэтому стучит Жасмин. Нам открывает женщина, но не та, которую мы ищем. Она спрашивает, нужна ли нам комната, и Жасмин подтверждает, что нужна, – не знаю зачем, но следую за ними в дом. Хозяйка что-то говорит, показывает свой дом. Приводит нас в комнату с двумя кроватями, продолжает объяснения, и хотя она говорит медленно, видя, что мы иностранки, хотя я понимаю ее, я почти не прислушиваюсь. Ускользнув в открытую дверь, я осматриваюсь.

Вот ванная. Маленькая, чистая и белая. Через другую дверь я попадаю в кухню – она пуста, в кастрюле на плите что-то булькает. За соседней дверью – спальня, в ней царит идеальный порядок, кровать аккуратно заправлена.

Я толкаю еще одну дверь.

И останавливаюсь, вытаращив глаза. В ушах звенит так сильно, что я могу только стоять и смотреть. Поле зрения сужается, перед глазами появляются пятна, но сейчас они совсем некстати.

Не вздумай. Незачем брать дело в свои руки. Мы можем действовать сообща.

ТАК МЫ ЗАЙДЕМ?

Да.

И ОБЪЕДИНИМ УСИЛИЯ?

Да.

У НАС ВСЕ ПОЛУЧИТСЯ.

Вместе.

Все прочие комнаты здесь выглядели опрятно. А эта – довольно неряшливо.

Не в этом дело.

Из чемодана вываливается одежда.

И не в этом.

Возле кровати на тумбочке – стакан с водой, книга про медитацию, бисерное ожерелье и крошечный плюшевый медвежонок.

Нет, все не то.

Стены. Вот в чем разница.

Человек, живущий в этой комнате, украсил стены, оклеенные зелеными с белым обоями. Увешал их снимками.

У нее повсюду

на стенах

я.

Стою пошатываясь и неотрывно смотрю на самую большую фотографию на стене напротив меня. Ее сделали, когда я была Эллой Блэк. Я помню, когда это было. На мне школьная форма, я улыбаюсь в объектив и держу маленький кубок.

Я завоевала этот кубок, победив в кроссе по пересеченной местности, и девчонка по имени Марго, которая заняла второе место, разозлилась на меня. Это фото выложили на школьном сайте, а мне так и не отдали мою копию. Аманда Хинчклифф распечатала мой снимок с школьного сайта. Пытаюсь вспомнить, было ли в подписи к нему мое имя. Думаю, было: снимок взят из раздела новостей, потому что когда-то моя победа в кроссе стала новостью.

Вспомнить про подпись я пытаюсь, потому что мне кажется, что это важно. Упоминалась ли там «Элла Блэк»? Не уверена. Если снимок подписали «Элла Блэк», она могла погуглить меня и найти его, но если нет, разыскать его она могла лишь одним способом: зная, в какой школе я учусь и как выгляжу, и просматривая сайт школы на предмет моих фотографий.

Вся эта комната – свидетельство. Человек, живущий здесь, одержим мной во всех моих воплощениях. Мисс Хинчклифф так отчаянно стремилась увидеться со мной, что Блэки увезли меня на край света, лишь бы очутиться подальше от нее. Да, это комната Аманды Хинчклифф.

Она живет здесь. Сейчас ее в комнате нет, но живет она здесь. Она следила за мной. И нашла меня, хотя никто, кроме нее, не мог меня разыскать. Она ни разу не говорила со мной, хотя могла бы. Могла сделать со мной все, что пожелает. Что угодно.

Мои фотографии повсюду. На некоторых я позирую (я в школе; я улыбаюсь в объектив в Копакабане – эту фотографию я видела последней, листая газету в маленькой гостинице), но на остальных – нет. Вижу на снимке, как я выхожу из машины Фионы Блэк, одетая в школьную форму, иду по тротуару с Лили, держусь за руки с Джеком, моим милым мнимым парнем.

А вот я в Рио, но еще как Элла, с лиловыми волосами. Сижу и рисую на пляже, а Блэки о чем-то шушукаются на заднем плане. Сижу со скучающим видом в баре, а Блэки – по обе стороны от меня.

Здесь нет ни единого снимка, на котором я участвую в шествии зомби или гуляю по острову Пакета. Но есть один, на котором я бомжую. Я сплю на пляже – теперь я уже знаю, что он называется Сан-Конраду. Наверное, примерно тогда же у меня и украли деньги.

Это она их украла. Наверняка она украла у меня деньги.

И вдруг я понимаю, что это она оставила мне сырные шарики. Она была моей благодетельницей. Могла бы и не делать этого, но я точно знаю: это она.

Снимков, на которых я в моей футболке с эмблемой «Школы английского в фавеле», лишь два. И все. Видимо, тогда она поняла, где я, и перестала выслеживать и фотографировать меня, потому что просто могла наблюдать за мной в реальности.

Она не имеет права так поступать.

Не имеет права быть моей матерью.

Ты не имеешь права так поступать.

Не имеешь права быть моей матерью.

Я бормочу это еле слышно, а потом вхожу в комнату, сдираю снимки со стен, рву их и бросаю клочки на ее дурацкую кровать. Срываю их все до единого, слышу, как кричит хозяйка дома, замечаю, что Жасмин стоит в растерянности, не зная, как быть, пытается остановить меня, но я не слушаю, и чувствую себя единым целым, потому что Элла – то же самое, что и Бэлла, и я даже не собираюсь сдерживаться, потому что не хочу. Меня пробуют взять за руки, я вырываюсь. Надо сорвать все мои снимки со стен, потому что я не принадлежу этой женщине, она не имеет права валяться в постели, смотреть на меня и притворяться, будто бы я ее ребенок.

В углу комнаты, возле стола, – неудачно нарисованный младенец. У нее не осталось моих младенческих фотографий, поэтому она нарисовала меня, свою потерянную малышку. При виде этого рисунка я замираю на секунду, и Жасмин хватает меня за руку и вытаскивает из комнаты, хозяйка орет на меня, Бэлла хочет вернуться и учинить полный разгром, но не может, потому что даже Бэлле грустно и горько.

Кто-то делал эти снимки, а я ничего не замечала. У нее был на воле знакомый, который фотографировал меня, а я об этом понятия не имела. Неудивительно, что Блэки так помешались на мерах безопасности. Интересно, видели ли они людей, которые фотографировали меня, или просто подозревали, что такое может случиться?

На меня накатывает тоска по моим настоящим родителям, которые заботились обо мне.

Я пропала.

Я

пропала.

Жасмин объясняет хозяйке, что девочка на фотографиях – это я, но хозяйка и так знает: в округе нет других белых девушек с бритой головой. Она что-то тараторит, я не слушаю.

Дверь открывается.

Она там.

19

5 часов

На ее лице я вижу свои черты. Это моя мать.

– Джо, – говорит она.

– Элла, – говорю я.

Мы смотрим друг на друга в упор. Не знаю, что делать. Бэлла мечется и бушует у меня внутри, и я продолжаю мысленно вести с ней спор.

ДАВАЙ ПРОСТО УКОКОШИМ ЕЕ.

Нельзя.

МОЖНО.

Нельзя.

ПОЧЕМУ?

Потому что тогда мы будем такими же, как она.

На этом конец спору: даже Бэлла не желает бросаться на нее. А я не хочу замыкаться, направлять гнев на саму себя и причинять себе вред. Отчасти именно это сейчас и происходит, но я не хочу, не настолько я плохая.

Жасмин берет меня за руку и крепко сжимает ее. Я не протестую. Смотрю в глаза Аманды Хинчклифф, она улыбается мне.

– Но ты ведь Джо, – говорит она, и голос у нее ласковый, не такой, как мне представлялось. – Ты моя Джолин.

Не говорю ни слова. Я ей не Джолин.

– Моя детка, – продолжает она.

Я не ее детка. Хотя была ею. Раньше.

Выхожу в дверь, потом в переулок и прочь от нее.

Бэлла понимает, что нападать на эту женщину нельзя, но едва мы оказываемся за дверью, начинается худшее. Не то чтобы я не в состоянии держать себя в руках – за последнее время я уже научилась. Мне пришлось встроить мою Бэллу в себя, просто чтобы выкарабкаться. Ее сила понадобилась мне, чтобы выжить. Вот почему впервые в жизни я чувствую себя единым целым.

Но все равно не справляюсь. Я просто не в состоянии вынести вид комнаты, в которой живет моя биологическая мать. Я направляюсь по переулку прочь от пансиона, прочь от этой женщины, которая за мной не идет, прочь от моей замечательной Жасмин, прочь от бедной хозяйки дома. Не знаю, куда я иду. Знаю только, что не имею права причинить кому-то вред, иначе стану такой, как она. И покончить с собой не могу – я уже пыталась, но ничего не вышло. Не могу даже убежать и жить сама по себе, своим умом, – это я уже проходила, ничего хорошего. Обратно к Блэкам я тоже не хочу. Только не сейчас и не так.

Дойдя до большой улицы, я поворачиваю в сторону вершины холма. Туда, где живут наркодилеры. Поднимаюсь на самую вершину. Сегодня солнца нет. Небо заволокли тучи. Никто не догадается, где я. Если повезет, то здесь меня искать не станут. Я вижу тропический лес на соседних холмах и далекого Христа-Искупителя спиной ко мне.

Сажусь на край вымощенной камнем дорожки и просто смотрю на Рио. Чудесный, прекрасный, живой. В нем есть все, что представлялось мне, и еще много всякой всячины. Беру острый камень и рисую на песке. Рисование успокаивает меня. Как обычно. Потому я и рисую.

Я не могу вернуться к моему прежнему «я». Не знаю, как быть.

Я заглянула в глаза моей биологической матери.

Но этого мало. Мне еще очень много надо узнать, а другого шанса расспросить ее мне не представится, потому что после всего, что было сегодня, я вообще больше не могу ее видеть.

20

1 час

Я думала, эта толстуха – местная жительница, просто наблюдающая за тем, что происходит вокруг. Думала, что раз я теперь немного говорю по-португальски, когда-нибудь побеседую с ней. Мне и в голову не приходило, что она говорит по-английски, потому что она ничем не отличалась от жителей фавелы и пила кофе с таким видом, будто всю свою жизнь была неотъемлемой частью местного ландшафта.

Мне ни на минуту не приходило в голову, что она – та самая Аманда Хинчклифф. Для меня Аманда по-прежнему оставалась молоденькой девчонкой с газетных фотографий, хотя Жасмин сразу заметила сходство. Эта женщина ничем не похожа на мать, которую я себе мысленно нарисовала. Не такая уж она и толстая, в общем-то, но выглядит гораздо старше своих тридцати шести лет. У нее грустные глаза и брыластые щеки. Вид женщины, которой жилось нелегко. Не убийцы, не бывшей заключенной, не моей мамы.

Мы сидим друг напротив друга в «Супер-сукос». Воздух горячий и неподвижный: видимо, позднее будет гроза. Невозмутимая Жасмин ждет неподалеку. Я изучаю Аманду Хинчклифф. У нее сбоку на лице родинка, из нее растет волосок. Густые волосы, короткая стрижка. Но не такая короткая, как у меня. Смотрю на ее нос. Да, похож на мой. Снова прикидываю, какой у меня есть выбор. Я легко могу удрать. Выбежать из этого бара и в считаные секунды раствориться в переулках фавелы. Бегаю я быстрее, чем она, особенно в гору.

– Джо, – говорит она, и у нее срывается голос.

В ее глазах я вижу себя. Это дико и жутко, но встреча с ней – как возвращение домой. Я же знаю, что именно в ней я росла от эмбриона до младенца. Знаю, что ее увидела первой, когда появилась на свет. Это я знаю твердо.

Как и то, что это мое проклятие.

Меня забрали у нее и отдали Блэкам, но все-таки моя мать – вот эта женщина. Не могу разобраться в своих чувствах, кроме этой уверенности. Женщина передо мной, та самая, которую я видела почти все время, пока работаю в школе английского, видела просто сидящей за столиком или медленно бредущей на холм или с холма, носила меня в себе, когда убивала людей.

– Ты назвала меня Джолин?

Это первое, что я хочу узнать.

Она улыбается. Просто смотрит мне в лицо и улыбается. Ужас.

– Да, – кивает она. – Джолин. Я часто слушала Долли Партон. Она всегда нравилась мне. Знаешь эту песню? Она считалась старой еще до твоего рождения. И до моего тоже. А потом ты сама назвалась Джо. Это знак, мой птенчик.

– Никакой это не знак, и я не твой птенчик. Значит, все это сделала ты? Ты оставила мне еду и деньги на пляже. И написала «Это тебе поможет, Джо» на пакете. Потому я и назвалась Джо. Никакой мистики и знаков. Если бы я знала, я выбрала бы другое имя.

Она не обижается. Ненавижу ее. Ненавижу, но не могу отвести от нее глаз. Это как фильм ужасов, только наяву. Чудовище сидит напротив меня и зовет меня Джолин.

– Как ты меня нашла? – Это второе, что я хочу узнать. – Как тебе это удалось? Ты уже была здесь, когда я уснула на пляже. Ты нашла меня раньше, чем остальные.

– И прогнала человека, который напал на тебя, – говорит она. – Помнишь?

Закрываю глаза. Еще как помню. Еле заметно киваю. Благодарности от меня она не дождется. Вспоминаю, каким голосом она орала на него по-английски. Все это время она следила за мной. Каждую минуту.

Все время.

Как кошка за мышкой.

Как кот за птенцом.

– Как ты меня нашла?

Она вздыхает и наконец отводит взгляд. Скрытная.

– Помнишь, – говорит она, – как ты потеряла телефон? А потом он нашелся, потому что его отнесли в полицию, а оттуда вернули тебе.

И это помню. Как я бесилась, когда посеяла телефон, а потом радовалась, что кто-то нашел его и вернул мне. Но теперь эти воспоминания уже не греют душу.

– Ты установила на него программу слежения.

– Моя сестра. Да. Это она тебя фотографировала. И она же потихоньку вынула телефон у тебя из сумки. А установить такую программу легко, если знать, как это делается. У сестры есть друг, который разбирается в таких вещах. Она утащила телефон и у твоей приемной матери, проделала с ним то же самое и снова подбросила ей в сумку, так что она ничего даже не заметила. Мы же знали, что, когда я выйду, тебя увезут от меня. А я должна была увидеться с тобой, мой птенчик. Должна, и все. Ты же понимаешь…

Ничего я не понимаю.

– Значит, вы сразу узнали, что я в Рио.

– Да, узнали.

– И ты приехала сюда.

– Мне надо было увидеть тебя. Меня ведь скоро уже не будет. Видишь ли, я больна, так что…

Не желаю я выслушивать ее. Я уже раскалилась от ярости. У меня внутри все кипит. Определенно я сейчас Бэлла. Она нарушила законы столько раз, что даже не сосчитать, я могу отправить ее обратно в тюрьму и отправлю. Обязательно. И теперь полиция будет на моей стороне. В жилах по всему телу бурлит кровь. Меня бросает в жар, он бушует у меня внутри, и Бэлле нестерпимо хочется вцепиться в эту женщину, повалить ее на землю и размозжить ей голову молотком, как ту птичку.

Но нельзя, иначе я стану такой же дрянью, как она.

И молотка у меня нет.

– Ты с чьей-то помощью установила шпионские программы на мой телефон и на телефон моей мамы, чтобы всегда знать, где я. Если бы я выбросила свой мобильник еще на Пакете, ты не нашла бы меня здесь.

– Да, не нашла бы. И тем хуже было бы для тебя, мой птенчик, потому что я пыталась помочь тебе, как только могла. Я принесла тебе еду. Прогнала того человека. Заплатила за тебя взнос в школе английского.

Мне хочется возразить, что без нее мне было бы не хуже, но она права. Было бы. Та чужая рука на моей щиколотке. Она замечает мои колебания и переходит в наступление.

– Джо, – говорит она, – Джо, я всю жизнь ждала, когда наконец поговорю с тобой. Ты прости меня, но поговорить придется. Не знаю, поверишь ты мне или нет, но я делала все ради тебя и старалась, как могла. Правда, могла я немного.

– Да уж, немного.

– Мне не нравилось то, чем мы занимались – я и твой отец. Просто в то время я не знала другой жизни. Странное дело. – У нее на лице возникает жутковатое выражение – она погружается в воспоминания, и я отворачиваюсь. – В общем, я не могла допустить, чтобы ребенок родился, пока все это продолжалось. Потому и обрадовалась, когда нас поймали, – обрадовалась за тебя.

Ненавижу ее. Ненавижу так сильно, что хочется умереть. Зажмуриваю глаза и мысленно требую, чтобы она заткнулась. Перевожу взгляд на Жасмин, лицо которой становится вопросительным – она без слов спрашивает, не пора ли звонить. Мы договорились: как только я узнаю все, что хотела, Жасмин вызовет полицию. Но я качаю головой. Еще не время.

– Тебе хорошо жилось. Я так гордилась тобой. Моя сестра Одри – она не спускала с тебя глаз. Она тоже приезжала сюда. Выяснить, где ты, было нетрудно, надо лишь знать людей.

– Так это она меня фотографировала.

– Мне хотелось видеть твое лицо. Малышка моя. – Она протягивает руку, чтобы погладить меня по щеке. Я отстраняюсь, чтобы она не дотянулась.

Я ей не малышка. Я – это я, хоть и не знаю даже, как меня зовут. Наверное, надо снова стать Эллой Блэк. Быть Джо я просто не могу – теперь, когда знаю, что так зовут ребенка Аманды Хинчклифф и Уильяма Карра.

– Ты была умницей. – Она поднимает голову. – Тебе жилось просто зашибись. Извини, что я так выражаюсь.

– Я была несчастна.

– У тебя все было прямо-таки идеально. Джо, моя Джо. Моя Джолин росла так, как полагается.

– Неправда.

– Иначе такой жизни ты бы даже не узнала. Ты просто не понимаешь.

Я сжимаю кулаки.

– Но счастливой я не была. У меня… – Помолчав, я продолжаю: – Мне не давали покоя дикие мысли. А ты?… Когда ты совершала преступления, тебе казалось, что это твое другое «я» управляет тобой? Ты слышала звон в ушах?

Она недоумевает.

– Нет, птенчик мой. Я всегда была собой. Все это – моих рук дело.

Облегчение настолько острое, что я не смогла бы устоять на ногах. А я и не подозревала, что мне хотелось спросить об этом, но теперь вижу: вот оно, единственное, что мне надо было узнать. Бэлла только моя. Никакое она не генетическое наследие.

Она всматривается в меня. Потом качает головой и тяжело вздыхает.

– Разреши мне быть в твоей жизни, – просит она. – Я ведь ни в чем не виновата, нисколько. Да, я понимаю, стать тебе матерью я не смогу. Но разреши мне быть другом. Я желаю тебе только добра.

– Нет, – говорю я. – Нет, и все. И даже если ты скажешь, что умираешь или еще что-нибудь, – все равно нет. Мне плевать. Нет и нет. Ты не имеешь права. Нет.

Я встаю. Глаза почти полностью застилает туман. Надо сейчас же отойти от нее, и я выхожу из кафе. Не оглядываясь, хоть меня и тянет. Какая-то часть меня хочет задать еще миллион вопросов, пусть даже ответы на них будут кошмарными. Только этого не хватало.

Я киваю Жасмин, она достает телефон. Жду не дождусь. Мне лишь бы очутиться подальше от Аманды Хинчклифф, и я бегу прочь.

Такси поблизости не видно, а в ждущий автобус лучше не садиться, потому что тогда в него сядет и она, поэтому я решаю идти дальше пешком. И направляюсь к туннелю, чтобы остановить первое же такси, какое выедет из него.

Обернувшись, я вижу, что она идет за мной. Лицо морщинистое, будто жеваное, вид такой расстроенный, что хочется броситься на помощь, но нельзя – я ведь знаю, что порадовать ее можно очень просто, назвав мамой, а я никогда и ни за что этого не сделаю. Вспоминаю о других женщинах, которые когда-то сжалились над ней, попались в ловушку и умерли мучительной смертью, и продолжаю идти к входу в туннель.

– Джо! – кричит она. – Джо! Подожди минутку!

Я не жду. Иду вперед. Чтобы уйти подальше от нее.

– Джо!

Возле входа в туннель она почти догоняет меня. Мимо проносятся машины, потом сбавляют скорость, чтобы остановиться возле Росиньи. Они поднимают ветер, от которого шевелится пушистая щетинка у меня на голове. Аманда хватает меня за руку, я пытаюсь вырваться, но не могу: оказывается, она очень сильная.

– Джо, послушай. Тебе незачем встречаться со мной. Можешь заниматься чем хочешь. Просто мне необходимо видеть тебя. Клянусь тебе, я правда больна и долго не протяну. Просто… просто знай, что я люблю тебя. Я думала о тебе каждый день. В том же возрасте, как ты сейчас, я попала в тюрьму, провела в ней всю твою жизнь, и… Ну вот, теперь я вышла и сразу разыскала тебя. У нас с Одри разные паспорта… но тебе знать об этом ни к чему. Просто помни, что ради тебя я готова на все. Я умру за тебя, Джолин. Если тебе что-нибудь нужно, только скажи. И я исполню твое желание. Достану все, что бы ты ни попросила. Я ведь еще должна тебе подарки на дни рождения и Рождество за все восемнадцать лет.

– Нет, не должна. Прошу, не надо.

– Я сама хочу. Ты гораздо лучше, чем была я. Просто… живи, и все. Живи, действуй и будь счастлива. И не доверяй мужчинам. Смотри вперед, а не назад. Моя Джо, тебе все по плечу.

Не могу больше слушать эти излияния, как с поздравительных открыток. Понимаю, она говорит то, что важно для нее, но слушать не хочу. Мне некуда деваться, поэтому я бегу в туннель. В нем есть узкий тротуар, и я торопливо иду по нему вдоль проезжей части, надеясь, что она не последует за мной. Добегу до выхода из туннеля, а там поймаю такси.

Хватит уже убегать. И я перестану, как только отделаюсь от чудовища, от убийцы, которая оказалась моей биологической матерью. Наверное, Жасмин уже позвонила в полицию, и теперь мою мать арестуют.

Я иду не оглядываясь. Кашляю от едких выхлопных газов. Щурюсь от слепящего света фар. В туннеле рев двигателей усиливается, становится громче, режет уши, зато, если она побежит за мной, продолжая кричать, я ничего не услышу.

Я даже не знаю, идет ли она за мной до сих пор, пока она не хватает меня за руку.

– Джо, – говорит она, – прости. Прости меня за то, что я – это я. Просто разреши обнять тебя. Всего один раз.

Она пытается схватить меня обеими руками. Тянет меня к себе. Я стараюсь вырваться. Это же безумие – мы в туннеле, куда пешеходам нельзя. Вижу, как с другой стороны приближается полицейская машина, замедляет скорость, поравнявшись с нами, потом снова ускоряется. Сейчас она развернется и примчится спасать меня. Еще одна сирена слышится с другой стороны. Наконец-то я готова к встрече с полицией.

Я вырываюсь. Она пытается снова схватить меня. Отступаю, больше всего на свете желая никогда с ней больше не встречаться.

Все происходит очень быстро. Длинный, истошный сигнал клаксона. Визг тормозов. Схватив за руку, она отбрасывает меня к стене туннеля так, что я ударяюсь о нее головой. Тяжелый удар, глухой стук, прокатившийся по туннелю эхом скрежет столкнувшихся машин.

И я остаюсь одна, стою, прижавшись спиной к стене туннеля, а она лежит на дороге, и машины резко сворачивают в сторону, чтобы объехать место аварии по другой полосе.

А потом вой сирены становится оглушительным, и наконец подъезжает полиция.

Съезжаю спиной по стене, пытаюсь дышать.

Она ведь сказала, что умрет за меня.

Год спустя

«Дорогие Фиона и Грэм,
большое вам спасибо за электронное письмо. Я была очень рада получить его сегодня утром и особенно обрадовалась, узнав, что вам теперь живется немного веселее. Хорошо, что с Хамфри все в порядке. Крепко поцелуйте его от меня и передайте: что бы он там ни думал, я его не забыла. Это и к вам обоим относится. Спасибо за фотографию, где мы все втроем. Обязательно распечатаю ее, как только смогу.
Здесь все хорошо. Кто бы мог подумать, что я проживу в Рио так долго? Спорю, вы раскаиваетесь, что вообще привезли меня сюда.
Да, в последнее время мы общаемся гораздо чаще, и теперь я хочу кое-что сказать вам, потому что много думала об этом. Если хотите, можете дальше не читать. Так вам будет легче. Или отложите пока мое письмо, а если захотите прочитать его до конца в другой раз, так и сделайте.
Я стараюсь не думать о прошлом, о моих корнях и так далее, потому что скажу честно: стоит мне задуматься обо всем этом, кажется, что эти мысли никогда не кончатся, и меня затягивает всякая деструктивная ерунда. Но мне все-таки хочется наконец начать этот разговор, закончить и, возможно, больше никогда к нему не возвращаться.
Девятнадцать лет назад вы сотворили чудо. Вы удочерили малышку, вытащив ее с такого дна, которое невозможно описать словами, дали ей дом и всю любовь, какая только есть в мире. Для меня вы делали все, что могли. Благодаря вам у меня был дом, полезная еда, семья, образование. Вы оберегали меня, вы буквально помешались на защите и опеке, потому что знали, какие опасности меня подстерегают повсюду. Вам было известно, во что я оказалась втянута еще до того, как родилась. Если бы не вы, я не жила бы в этом мире, потому что меня удочерил бы кто-нибудь другой, но вы сделали для меня очень много, и другие люди могли оказаться не настолько добрыми ко мне.
Так что спасибо вам за это. Искреннее спасибо от всего сердца. Честно.
Но лучше бы вы мне все-таки рассказали. Ведь мне мог рассказать кто-нибудь другой. Я просто не сумею об этом забыть. Вы наверняка понимали: придет день, когда я узнаю обо всем, и чем дольше вы тянете с признанием, тем хуже будет развязка. Взрослым время от времени требуется свидетельство о рождении. Готова поспорить, что вы, пока я была маленькой, отгоняли от себя эти мысли, думая: „Обойдется“ или „Расскажем ей попозже“. Но в любом случае это должно было случиться, и чем дольше откладываешь неизбежное, тем хуже – так и вышло, верно? Вы увезли меня в Рио, моя биологическая мать выследила меня там, потому что ее сестра украла у меня мобильник, и тогда все рухнуло разом, но я как-то умудрилась уцелеть.
Помню, как трудно всем нам было, когда мы встретились перед вашим отъездом домой. Фиона, я прекрасно понимаю, насколько тяжело тебе пришлось. Как жаль, что я не твоя родная дочь. Я бы хотела сказать, что все в порядке, что мы вернемся домой, я сдам экзамены, получу аттестат, жизнь войдет в привычное русло, только уже без секретов. Мне правда очень хочется. Невыносимо представлять, как ты маешься дома и ждешь меня, как когда-то ждала из школы.
Но… хоть прошлого уже не вернешь, настоящее может оказаться не хуже, хоть будет уже другое. Скоро Новый год, может, в этом году мы увидимся. Знаете, я ведь учусь по Интернету (кстати, для экзамена на аттестат повышенного уровня я рисую Рио – эта картина уж точно гораздо лучше прежней – для обязательных экзаменов). Скоро я наконец решу, в какой университет буду подавать документы. Я очень признательна вам за предложение финансовой помощи. Обещаю, я не останусь в долгу. Но пока даже не знаю, в какой стране буду учиться, не говоря уже обо всем остальном. Но если получится, я, вероятно, останусь в Бразилии: Кристиан теперь тоже живет здесь. Мы вместе снимаем квартиру в Росинье. Здесь я чувствую себя в своей тарелке.
И наконец – самое трудное.
Вы скрывали от меня нечто важное, и я тоже таила от вас секрет. И делала все возможное, лишь бы вписаться в мир, который вы для меня создали. Здесь я ходила к подруге Марии – психологу, которая говорит по-английски, и беседы с ней помогли мне кое в чем разобраться. Вы же помните – я старалась хорошо учиться, дружила с Лили и со своим парнем Джеком (кстати, моим парнем он никогда и не был), получала хорошие оценки в школе, всегда была послушной, тихой и покладистой. А на самом деле немного отличалась от всех, потому что знала, что меня удочерили, вы сами говорили мне об этом в раннем детстве, но я ничего не желала слушать и понимать, и вы оставили всякие попытки объясниться со мной, помните?
Получилось вот что: я так старалась стать „хорошей“, чтобы вы не отказались от меня, что моей „плохой“ стороне было некуда деваться. И я мысленно отделила ее от себя, вроде как отгородилась от нее и даже дала ей имя. Я назвала ее Бэллой. Да, для большинства людей это имя означает „прекрасная“, но для меня оно значило „Бяка Элла“. Иногда Бэлла пересиливала меня. И я пряталась, уступала ей. Несколько раз она пыталась заставить меня ранить саму себя, но я ни разу не поддалась: вместо этого я выплескивала ярость наружу. Убивала птичек, которых приносил мне Хамфри. Ломала что-нибудь. Разбивала вдребезги молотком. Портила свои вещи.
Со временем становилось только хуже. Мне хотелось сорваться, и в то же время я ужасно боялась причинить кому-нибудь вред, боялась, что люди увидят, какая я на самом деле, и возненавидят меня. Чтобы ничего подобного не случилось в школе, мне пришлось жестко контролировать себя, но я знала, что рано или поздно все-таки сорвусь.
И это наконец произошло. Я набросилась на тебя, Фиона, а потом ранила того мужчину в кафе. Этого я буду стыдиться до конца своих дней. И то, что вы простили меня сразу и безоговорочно, лишний раз доказывает, какие вы замечательные. Это правда. Как бы там ни было, я страшно виновата перед вами.
А потом, когда я оказалась одна в Рио, сила Бэллы помогла мне выкарабкаться. Мы с ней действовали сообща. Это не всегда давалось нам легко, но когда я узнала всю правду о себе, мне удалось объединить две стороны моего „я“. Теперь я наконец стала самой собой. Никогда прежде я не чувствовала себя настолько цельной личностью.
Так вот, я вспоминаю о вас, о Кенте, скучаю по вам и хочу с вами увидеться. Вернуться я пока не готова, но, может быть, встретимся в следующем году?
С безмерной любовью,
Элла хх»

Девятнадцать лет назад

Фиона пыталась сосредоточиться, пока не обнаружила, что незаметно для себя нарисовала сумбурную и жутковатую картинку: она просто сидела и ждала, а ее каракули, похоже, обрели собственную жизнь и теперь покрывали весь лист бумаги. Здесь были и линии, и цветы, а еще – деревья и птицы, кошки, волны и пляжи. Все, что она рисовала, не имело прямого отношения к детям. Эта причудливая мешанина расползлась по бумаге, которую Фиона приготовила возле телефона, чтобы сразу сделать записи, если ей наконец-то позвонят.

От этого звонка зависело все. Она даже не сомневалась, что это их последний шанс. Ей тридцать пять, это еще не старость. Так все говорили. «Вы еще так молоды», – твердили ей, будто восемь выкидышей не в счет. Но она уже сдалась. Ничего не получится. Ее организм не действует. Ей не родить ребенка самой. В этом нет никаких сомнений.

Зловещий голос в голове уверял ее, что это она виновата, подстрекал сделать что-нибудь ужасное, чтобы все поняли, что от пережитого она тронулась рассудком. Она старалась не слушать этот голос, но с годами становилось все труднее. И порой она уходила в себя и переставала заглушать его.

Но теперь все позади. Она приютит в своем доме младенца, которому нужна семья. Или ребенка постарше – всем известно, как много желающих усыновить младенца. Они с Грэмом столько выстрадали, ее навсегда искалечил страх, что он уйдет и создаст новую семью с другой, с той, чей организм работает как полагается, кого не мучают тайные и ужасные мысли. Но он этого не сделал, заявил, что не уйдет никогда, и она поняла: он говорит правду. Между ними все прочно и надежно. Хотя бы об этом Фиона больше не волновалась.

А сегодня зашел разговор о малыше. Вот почему сейчас она сидела у телефона. Вот почему рисовала, смотрела невидящим взглядом в пустоту и ждала. Вот почему вылизала дом дочиста сверху донизу и переделала всю остальную работу, так что теперь заняться ей попросту нечем. И вот почему не сводила глаз с телефона в ожидании того, что могло не произойти никогда.

Если у них появится ребенок, она будет заботиться о нем или о ней всю жизнь. Будет кормить его полезной едой и следить, чтобы у него всегда было все необходимое. Отправит его в хорошую школу и сделает все, лишь бы ему всегда было тепло, не голодно и безопасно. Ради этого ребенка она готова на все. Он или она всегда будут счастливы, с ним или с ней не случится ничего плохого.

Телефон зазвонил.

Благодарности

Большое спасибо замечательному редактору Рут Ноулз. Спасибо всем отделам издательства PRH – редакционному, отделу прав, рекламному, производственному, художественному: мне невероятно повезло сотрудничать с вами; все, что вы делаете, производит на меня неизгладимое впечатление.

Огромное спасибо Стиву Туэйтсу из литературного агентства Curtis Brown за постоянную поддержку и блистательный ум.

Спасибо Колину Рэмси и Конору Фоули за техническую помощь разного рода.

Спасибо вам, Кэт Пипер и все участники проекта «Фавела» из Росиньи, – за то, что радушно приняли нас, разрешили присутствовать на ваших уроках, а затем ответили на многочисленные вопросы. Школа английского языка в фавеле, описанная в этом романе, полностью вымышлена, но посещение вашей школы помогло мне сделать ее более реалистичной в некоторых отношениях.

В домашней обстановке Крэйг Грин способствует работе над книгами, не жалея для меня постоянной поддержки, любви и кофе.