Блум вгляделась в него в слабом свете с потолка. Как будто она снова оценивала его умственные способности. Потом скомандовала:

– Раз. Два. Три!

Лучи света скользнули вверх и выхватили из темноты копошащуюся кучу летучих мышей. Потом все произошло, как при ускоренном просмотре фильма. Падая на пол, Бергер успел увидеть, что мыши взлетают единым окрыленным организмом, и это выглядело, как развевающийся плащ дьявола. Писк становился все громче и громче, пока Бергер падал, и над их головами пронеслось гигантское облако. Оно успело метнуться из пещеры еще до того, как Бергер коснулся земли. Наверное, снаружи это выглядело как чудовищный плюмаж, исчезающий за пеленой дождя. Боль медленно охватила Бергера от колен до мозга, когда предмет, покинутый мышами, стал виден в свете двух фонариков. Две крылатые доисторические зверюшки задержались, одна свисала с ребра, другая с заспанным видом выглядывала между почти полностью обглоданными челюстями.

Челюсти пошевелились; это выглядело так, словно скелет жевал летучую мышь.

– Ох, черт… – выдохнул Бергер, поднимаясь.

Скелет сидел на корточках спиной к стене пещеры. На нескольких белых ребрах еще виднелись остатки гнилой, высушенной плоти. Летучая мышь вылетела изо рта черепа, как материализовавшийся крик, и унеслась следом за своими собратьями.

Бергер в темноте потянулся к руке Блум. Она, в свою очередь, схватила его руку. Держась за руки, они подошли к останкам. В дрожащем свете фонариков вся эта сцена казалась видением из других, древних времен. Как будто они наведались в эпоху пещерных людей.

Скелет действительно сидел на корточках, как будто присел отдохнуть, набегавшись за мамонтом.

В воображаемом круге вокруг скелета лежали остатки одежды, которая падала с трупа по мере того, как его объем уменьшался. Под слоем экскрементов виднелся бумажник.

Блум освободила руку из руки Бергера и надела резиновые перчатки. Взяла бумажник и дрожащими пальцами потянула из него удостоверение личности.

Симон Лундберг.

Они посмотрели на скелет. Это вполне могли быть останки пятнадцатилетнего мальчика.

Осветив остальные части пещеры, они убедились, что больше ничто не обращает на себя внимания.

– Юнны Эрикссон здесь нет, – констатировал Бергер.

– Да, – согласилась Блум и посветила на остатки одежды вокруг скелета. Подняла их одну за другой из экскрементов, пока под ними не обнаружилась блестящая вещица.

Предмет был не больше сантиметра в диаметре, имел крошечные зубья и совершенно круглую форму.

Это была очень маленькая шестеренка.

27

Четверг 29 октября, 13:12



Молли Блум дважды заснула за рулем, пока они возвращались домой. К счастью, это случалось в те моменты, когда Сэм Бергер полностью владел своими пятью чувствами. В остальном помощи от него было мало. Его общее состояние лучше всего описывалось словом «полумертв».

Они ввалились в лодочный домик ранним вечером, предварительно проверив на парковке у жилых домов записи своих камер наблюдения. Оба считали, что самое время забраться в спальные мешки. Никто из них не осилил бы посчитать, сколько часов они провели без сна.

Бергер достал из кармана очень маленький пластиковый пакетик и написал несколько слов на этикетке, которую он на него приклеил. Потом положил пакетик среди других таких же под часами в коробке для часов. Напоследок он взглянул на надпись: «Юнна Эрикссон, пещера».

– Всего пару часов, – сказала Блум со своей стороны верстаков и стянула спортивную куртку. Она расстегнула армейские брюки и осталась стоять.

Бергер, не размышляя, снял джемпер и начал стаскивать джинсы. Вдруг остановился, заметив ее острый, как нож, взгляд.

– Я знаю, – пробормотал он. – Рано или поздно придется окунуться в эту проклятую воду. Но сначала сон.

– Вообще-то, я отреагировала не на запах, – ответила Блум и показала на его плечо. – Что ты сделал с рукой?

Бергер дотронулся до пятисантиметрового углубления на левом плече. Как всегда, никаких ощущений в этом месте.

– Старая рана, – сказал он, снимая джинсы.

– Выглядит, как будто кто-то тебя укусил.

Но Бергер уже залез в мешок и провалился в сон.

* * *

В тот год начало лета выдалось необычно беспощадным, в отсутствие ветра в воздухе висит пыль, солнце палит и обжигает. Сэм сидит на опустевшей спортивной площадке и в другом конце футбольного поля, у дальних ворот замечает скопление народа. Он видит, что это девочки, много девочек, он слышит их громкие голоса, но не разбирает слов. Кажется, словно пустота над пылящим гравием фильтрует все, что походит на язык. Сэм стал другим, время стало другим. Такое ощущение, что он повзрослел на пару лет всего за несколько недель. Теперь он избегает таких сборищ. Он чувствует, что стал затворником. Но что-то в нечленораздельных криках привлекает его интерес. Вопреки всем инстинктам он плетется туда и начинает различать спины девочек одну за другой. На них летние наряды, платья, юбки, и под лучами безжалостного солнца их длинные волосы переливаются всеми мыслимыми цветами. Вокруг них вьется пыль, и когда они немного расступаются, Сэм видит, что они не одни. Над ними возвышается голова. Это Антон, он движется, исчезает за ширмой из девичьих спин, возвращается, не останавливается. И вот девочки расступаются еще немного, и становится видна привязанная к штанге ворот фигура. Длинные светлые волосы свисают на лицо. Брюки спущены, нижняя половина туловища обнажена. Вдруг Антон замечает Сэма, улыбается своей обычной широкой улыбкой и орет: «Эй, ты! Иди сюда, поздоровайся со своим другом!» Сэм хотел бы резко развернуться и уйти, пока Вильям не успел его заметить, но уже слишком поздно. Единственная мысль, которая снова и снова и снова крутится в голове у Сэма, идущего мимо сбившихся в стайку девочек: «Скоро летние каникулы. Скоро все это дерьмо закончится». Но для Антона ничего не закончилось. Даже не собиралось заканчиваться. Он протягивает что-то Сэму, и тот не сразу понимает, что это полотенце, немного влажное полотенце. «Бей!» И тут только Сэм замечает, какой красный у Вильяма член. И какой он измочаленный. Вдруг он видит перед собой лодочный домик, лицо девочки и движения ее языка за серебристым скотчем, он слышит ее дикий крик, который внезапно обрывается, когда он бежит, как чертов трусливый заяц, через траву, достающую ему до груди. И он бьет, он хлещет и видит, как тело Вильяма сжимается от боли, но ни единого звука не срывается с его губ. Он впервые поднимает глаза и встречается взглядом с Сэмом. Сэм приближается к нему, подходит очень близко и шепчет: «Это тебе за лодочный домик, подонок».

* * *

Неведомые силы подбросили Бергера, он проснулся и сел. Он смотрел невидящим взглядом на лодочный дом, пока зрение снова не начало различать предметы. Среди прочего он различил Молли Блум. Она достала из принтера распечатанную фотографию и показала ее Бергеру. На снимке был скелет Симона Лундберга.

– Он охотится за мной, – неразборчиво пробормотал Бергер.

Блум закрепила фото на доске и посмотрела на Бергера. Но ничего не сказала. Бергер выбрался из спального мешка, встал и продолжил мысль:

– Он ненавидит меня больше, чем мне помнилось. Я приукрашивал свои воспоминания.

– Именно так и выживают, – сказала Блум. – Что тебе приснилось?

На ней снова были армейские брюки и спортивная куртка.

И все же она выглядела как-то иначе. Бергер проигнорировал этот факт и нетвердыми шагами направился к доске. Там он постоял какое-то время, разглядывая портреты жертв Вильяма Ларссона.

– Ты была у футбольных ворот? – спросил он.

Блум посмотрела на него со своим слишком пристальным вниманием.

– Я не понимаю, о чем ты.

– Вильяма привязали к штанге. Это было после лодочного домика, ранним летом. Вокруг собралась компания девочек. Ты была среди них?

Блум покачала головой.

– Я старалась держаться подальше от всех до самого конца учебного года.

– Думаю, все твои подруги там были. И я бил его по члену. Мокрым полотенцем.

– Вильяма?

– Да. Фу, черт.

Он впервые посмотрел ей в глаза. В них он прочел сочувствие.

Он не был уверен, что хочет, чтобы она ему сочувствовала.

Она кивнула, словно хотела скорее выйти из этой тупиковой ситуации, и сказала Бергеру, который до сих пор стоял почти голый:

– Иди мойся. Там на улице стоит шампунь.

Тогда он понял, что в ней изменилось. Вроде бы у нее слегка влажные волосы?

Он постоял под нависающим над дверью козырьком, глядя на занавес из дождя, опустившийся над всем Эдсвикеном. Потом глубоко вздохнул, взял с перил флакон с шампунем и сделал три шага вниз по лестнице, пока ломота не поднялась от пальцев ног по всему телу. Тогда он спрыгнул в воду. Она доходила ему до пояса. Он как будто увидел в свете молнии весь свой мозг, каждое движение мысли в данный конкретный момент. Бергер окунулся в воду целиком и ощутил парализующий холод и – яснее, чем когда-либо – что Вильям чего-то от них хочет. Хочет поговорить с ними. Хочет рассказать историю. И в конце этой истории будет много боли и много смерти.

Точка, поставленная смертью.

Но тут его легкие рассказали другую историю, о том, что он должен подняться из ледяного холода, и когда Бергер вынырнул, в его мозгу крутилось новое имя. Его осенило. Пока он мылился, его усилия были направлены на то, чтобы закрученные спиралями синапсы сохранили его озарение.

Через несколько минут он ворвался внутрь, замотанный в полотенце, и крикнул:

– Антон.

Блум стояла и смотрела на семь жертв. Бергер заметил, как она быстро вытерла уголок глаза. Потом обернулась.

– Что?

– Антон, – повторил он. – Главный тиран в нашем классе. Ты его не помнишь?

– Я училась в другом классе, как ты знаешь. Я была в восьмом классе, когда ты был в девятом.

– Но ты помнишь день святой Люсии? Когда они приклеили корону к волосам Вильяма?

Он видел, как она мысленно переносится на годы назад, куда ей совсем не хочется возвращаться.

– Помню, – наконец, ответила она. – Там было три девятиклассника.

– Антон, Микке и Фреддан. Антон – это тот, кто велел Вильяму петь.

– А, этот. «А теперь пой, черт возьми, не стесняйся».

– Прямо слово в слово, – удивился Бергер.

– Я помню слишком много. И что там с Антоном?

– Именно он привязал Вильяма к воротам и стянул с него штаны, а потом позвал туда девочек, чтобы они посмотрели, как он будет его унижать.

– И предложил тебе поучаствовать?

– Я пришел в ярость, – сказал Бергер. – Может быть, внутри мне казалось, что я хлещу себя. Я пытался выбить из себя трусость.

– Что было еще большей трусостью.

– Знаю, – глухо ответил Бергер. – Но если Вильям вернулся теперь в Хеленелунд и если все дело в мести за прошлые оскорбления, разве мог он оставить в покое Антона?

– А, – снова сказала Блум. – Ты можешь его найти?

– Попытаюсь, – кивнул Бергер и направился к компьютеру.

Он знал имя, знал год рождения, даже приблизительно помнил дату рождения. Потребовалось не так уж много времени, чтобы отыскать Антона Бергмарка.

– Слесарь-водопроводчик, – отчитался Бергер. – Остался в Соллентуне. Работал в фирме у отца десять лет. Унаследовал ее. Называл себя генеральным директором. Потом оформлена нетрудоспособность.

– Нетрудоспособность? С каких пор?

– Три года. Два с половиной года назад досрочно вышел на пенсию.

– Ощутимая перемена. От генерального директора до досрочного пенсионера за полгода. Естественным объяснением является, конечно, та или иная зависимость?

– Слишком много деловых ужинов с кокаином на десерт? – предположил Бергер. – Не кажется невероятным. Фирма пошла на дно, банкротство. Развод со второй женой незадолго до этого. Она получила опеку над тремя детьми, один из которых даже был не ее, а Антона Бергмарка от первого брака.

– Запрет на общение с отцом?

– Не нахожу ничего такого. Зато есть адрес.

– Дай угадаю. Центр лечения от алкоголизма и наркомании?

– Пансионат «Ласточка», – сказал Бергер. – В центре Соллентуны.

Еще не добравшись до цели, они начали замечать признаки того, что что-то не сходится. Пансионат «Ласточка» занимал пару этажей в одном из огромных домов на улице Мальмвеген в Соллентуне, и в длинных коридорах висело многовато для центра лечения от алкоголизма и наркомании вышитых крестиком пословиц в духе «Мой дом – моя крепость» и «В гостях хорошо, а дома лучше». Когда им навстречу выехало первое инвалидное кресло и как минимум девяностошестилетняя дама встретила их словами: «Господин и госпожа Эльфенбен, уже пора выливать горшки?» – их подозрения окрепли. Потом появилась медсестра, вопросительно посмотревшая на гостей. Бергер достал свое удостоверение и спросил:

– Какова специализация пансионата «Ласточка»?

Их удивило, что медсестра засмеялась, прежде чем ответить.

– Когда-то такая специализация называлась гериатрическое отделение.

– Пожилые люди с деменцией, которые ожидают смерти?

– Не только. У нас есть несколько пациентов помоложе.

– Например, Антон Бергмарк?

Медсестра кивнула и провела их по коридору до большой комнаты, из окна которой открывался вид на другие многоэтажки. То тут, то там сидело с десяток пациентов. Был включен телевизор, но его, казалось, никто не смотрел. Все, кого успели заметить Бергер и Блум, были пожилыми, все сидели в инвалидных колясках, ничем особо не занятые. Медсестра прошла между ними к окну. Там сидел мужчина в коляске и смотрел в окно на дождь. Он сидел спиной к вошедшим, они видели только сгорбившуюся спину и безвольно свисающие руки, а отражение в окне было слишком нечетким, чтобы что-то им сказать.

– Антон? – мягко обратилась к мужчине медсестра.

Это не вызвало ровным счетом никакой реакции.

Медсестра взялась за ручки кресла и медленно развернула его.

И Бергер вдруг увидел пятнадцатилетнего Сэма, который бежит, как никогда раньше не бегал, через траву, которая достает ему до груди. Фигура перед ними медленно повернулась к ним лицом.

И это лицо было немыслимо угловатым и бугристым. Кости черепа торчали, словно у статуи, вылепленной художником-кубистом.

Бергер и Блум уставились на деформированную голову. С нее на них смотрели темные, скептичные, безразличные глаза.

* * *

Сэм хотел бы резко развернуться и уйти, пока Вильям не успел его заметить, но уже слишком поздно. Единственная мысль, которая снова и снова и снова крутится в голове у Сэма, идущего мимо сбившихся в стаю девочек: «Скоро летние каникулы. Скоро все это дерьмо закончится». Но для Антона ничего не закончилось. Даже не собиралось заканчиваться. Он протягивает что-то Сэму, и тот не сразу понимает, что это полотенце, немного влажное полотенце. «Бей!» И тут только Сэм замечает, какой красный у Вильяма член. И какой он измочаленный. Вдруг он видит перед собой лодочный домик, лицо девочки и движения ее языка за серебристым скотчем, он слышит ее дикий крик, который внезапно обрывается, когда он бежит, как чертов трусливый заяц, через траву, достающую ему до груди. И он бьет, он хлещет и видит, как тело Вильяма сжимается от боли, но ни единого звука не срывается с его губ. Он впервые поднимает глаза и встречается взглядом с Сэмом. Сэм приближается к нему, подходит очень близко и шепчет: «Это тебе за лодочный домик, подонок». Вильям смотрит ему в глаза. Сэм никогда в жизни не видел такого черного взгляда. Тут начинается движение. Оно безумно медленное, Сэм видит его как будто кадр за кадром. Длинные светлые волосы поднимаются и отбрасываются назад. Из-под них появляются угловатые, бугристые черты, из которых выступают оскаленные зубы. Рот открывается шире. Приближается к плечу Сэма. Он так и не почувствовал, как зубы впились в его кожу и дальше в плоть. Он так и не услышал, как челюсть сомкнулась глубоко в руке. Он не слышит этого и не чувствует этого. И боль, которая пронзает его бицепс, появляется только тогда, когда он видит кусок мяса, выпадающий у Вильяма изо рта, а за ним струйку крови. Искаженно-медленно кусок плоти падает на сухой грунт футбольного поля.

28

Четверг 29 октября, 14:54



Бергер и Блум уставились на деформированную голову. С нее на них смотрели темные, скептичные, безразличные глаза. Бергера потрясла пришедшая в голову мысль.

– Вильям? – сказал он и не узнал собственный голос.

Краем глаза он видел Блум. Видел, что ее бьет дрожь.

До мозга костей.

Фигура в коляске не отвечала. Мужчина сидел неподвижно и только смотрел на Бергера совершенно пустым взглядом. Капля слюны медленно стекла у него по подбородку.

Неужели они настолько сильно ошиблись?

Неужели они позволили своему исковерканному детству обмануть себя? И поставили на карту свои карьеры из-за выдумки, для которой в действительности нет ни малейших оснований?

И теперь вернулись на клетку с цифрой «1»?

К Бергеру вернулись признаки разума. Это и правда Вильям? Как он оказался здесь, прикованный к инвалидной коляске, под именем своего давнего мучителя Антона Бергмарка?

Конечно, были заметны возрастные изменения – складки, морщины, покраснения, – которые указывали на прошедшие годы. Но, с другой стороны, возрастные изменения оставили все опухоли и вмятины, все угловатое на тех же самых местах, что двадцать три года назад.

В точности на тех же самых местах.

Блум пришла в себя первой. Она спросила медсестру:

– Вы не могли бы принести все документы, касающиеся Антона?

Медсестра кивнула и выскользнула из комнаты.

Это не был взгляд Вильяма Ларссона. А если и так, то он совершенно повредился умом. Водянистые глаза не выражали ни намека на понимание.

– Ты Вильям Ларссон? – очень членораздельно произнес Бергер.

Водянистые глаза, затерявшиеся среди кратеров и холмов на лице фигуры в кресле, уставились на Бергера. Он встретил их взгляд и не мог понять, что же он видит.

– Привет, Сэм! – сказала фигура и изобразила кривую улыбку. Когда левый уголок рта поднялся, из правого стекла струйка слюны.

Бергер повернулся к Блум. Его узнали. Непонятно только, что это значит. Он видел, что ее дрожь унялась. И Блум уже размышляет. Что, если Вильям никогда не покидал страну? Кто совершал похищения, если деформации скелета Вильяма в конце концов добрались до мозга и превратили его в овощ? Как случилось, что он присвоил себе личность Антона Бергмарка? Дрожь Блум сменилась работой мозга. Бергер отчетливо видел, как мысли крутятся у нее в голове. Он видел это ясно, как в зеркале.

– Привет, Вильям, – ответил он. – Как дела?

Фигура издала шипение, которое, вероятно, предполагало смех.

– Как поживаешь, Сэм? Как рука?

Бергер инстинктивно потянулся правой рукой к левому плечу. Даже через ткань пиджака он мог нащупать углубление в бицепсе.

– Ты укусил меня. Ты сильно меня укусил.

Теперь фигура только пялилась на него, и сознание, казалось, помутилось. Взгляд больше не был ясным. Он витал где-то далеко.

Появилась медсестра с историей болезни и сказала:

– Там еще оказалось полицейское расследование, из полиции Соллентуны. Оно в нижней папке.

Она протянула две папки Блум и вышла. Бергер и Блум взяли по папке, отошли в другой конец комнаты и принялись за чтение. Через какое-то время обменялись папками. Прошло еще какое-то время. Дочитав вторую папку, Бергер посмотрел на Блум. Она стояла с закрытыми глазами.

Чуть погодя Бергер сказал:

– Да уж, ад.

– Мы, стало быть, ошиблись, – отозвалась Блум. – Но не так сильно, как подозревали.

– Не так сильно, как опасались, – поправил ее Бергер и криво усмехнулся.

– Аиша Пачачи не была первой жертвой Вильяма. Первой жертвой стал Антон Бергмарк.

Бергер кивнул и откашлялся. Потом заговорил:

– Однажды зимним вечером, в феврале почти три года назад Антон Бергмарк вскоре после развода сидел у себя дома на вилле в Хегвике и напивался. В дверь позвонили, и он, судя по всему, добровольно впустил визитера. Следы на запястьях и щиколотках, а также на ножках обеденного стола в гостиной указывают на то, что Антона привязали в лежачем положении к столу. Другие отметки говорят о том, что с одной стороны стола были закреплены какие-то винтовые тиски, которыми зажали голову Антона, прежде чем начать его истязать. Согласно медицинскому обследованию, истязания проводились при помощи четырех молотков разного размера и формы. Чудовищная пытка продолжалась около трех суток. В какой-то момент Антон Бергмарк буквально лишился рассудка. Последовавший за этим больничный через полгода превратился в досрочный выход на пенсию. Поскольку Бергмарк вел дела с разными преступными группировками, избиение связали с неуплаченными долгами. Расследование сфокусировалось исключительно на этих группировках и в отсутствие доказательств зашло в тупик. Полиции Соллентуны удалось не выпустить дело наружу, пресса едва ли вообще о нем упоминала, никаких фотографий Бергмарка после истязаний опубликовано не было. И некому было связать внешность Вильяма двадцать лет назад и внешность Антона сегодня.

Блум скривила лицо и кивнула.

– Смена ролей, – дополнила она рассказ, немного помолчав.

Бергер подытожил:

– Вильям изуродовал Антону лицо молотками, чтобы оно стало похоже на его собственное, каким оно было во времена школьной травли. По всей видимости, сейчас оно уже так не выглядит. Целеустремленность, точность и абсолютное хладнокровие, которые требуются для того, чтобы при помощи тисков и молотков превратить Антона в Вильяма, говорят о том, что мы должны иначе оценивать Вильяма. Он, черт подери, профессионал. Как он мог стать профессионалом?

– Профессионал и, тем не менее, психопат, нуждающийся в смирительной рубашке. Надо быть полным психом, чтобы так изощренно отомстить своему давнему мучителю.

– Но еще и профессионалом в нескольких разных областях. Ему было шестнадцать лет, он был физически неполноценен и психически неуравновешен после многих лет самой жестокой травли, какую только можно представить. За следующие двадцать лет он превратился в профессионального палача. Как?

– Это только гипотезы. Мы блуждаем впотьмах. Совсем не факт, что он обучался, чтобы стать профессионалом.

– Думаешь, он сам этого добился?

– Не знаю. Движимый постоянно растущей жаждой мести?

– Меня такая версия не устраивает, – сказал Бергер и показал на фигуру в инвалидном кресле в десятке метров от них. – Ты же видишь Антона, Молли. Это сделал человек, который пытал и раньше, вероятно, регулярно. Он прошел обучение либо в гангстерской среде, либо в военной, и я думаю, что это укрепляет нашу гипотезу о том, что где-то действительно существовал отец по имени Нильс Гундерсен, который был наемником «в какой-то чертовой арабской стране». Мы должны найти его.

У Блум был озабоченный вид.

– Не знаю, – помолчав, сказала она. – Я боюсь, что пора решиться на один неприятный разговор…

– МУСТ?

– Это не очень-то легко.

– Сразу бери быка за рога, – сказал Бергер. – Обещаю, что заткну уши.

– Тебе придется пойти на большее, – ответила Блум, доставая мобильный. Тебе придется отойти подальше.

Блум завернула за угол, и Бергер принялся бродить по комнате. Он насчитал пятнадцать человек, которые находились в состоянии, выглядящем как абсолютное безделье. Телевизор по-прежнему работал, на экране без звука шел футбольный матч, но никто, судя по всему, его не смотрел. Возникало ощущение, что время остановилось. Как будто Бергер провалился в дыру посреди бурно мчащегося потока времени. Как будто из часов выпала шестеренка.

У окна в своей коляске сидел человек с деформированным лицом. Его невидящий взгляд вперился в скучные многоквартирные дома напротив, положение тела говорило о том, что через пару лет он, вероятно, окажется прикован к постели.

Бергер присел около него на колени и позвал:

– Антон?

Антон Бергмарк обернулся и посмотрел на него. Что-то напоминающее сознание вернулось в его водянистые глаза. Он сказал:

– Черт, как же ты его бил.

Бергер отпрянул.

– О чем ты говоришь, Антон?

Но человек в инвалидной коляске уже унесся в неизвестные дали.

Бергер встал и погладил его по голове. Он увидел в окне свое отражение, нечеткое, размытое дождем. Оно очень мало отличалось от отражения Антона.

Он вышел в коридор и пошел по нему, витая мыслями в совершенно другом месте. Молли Блум сидела в одиночестве на диване, поставив на колени свой ноутбук. Она смотрела на экран и сказала, не отрывая от него взгляда:

– Это превзошло все ожидания.

– МУСТ вспоминает о тебе с большой нежностью? – предположил Бергер.

Она проигнорировала этот комментарий.

– В списках у МУСТа действительно числится некий Нильс Гундерсен, находящийся в международном розыске за разного рода военные преступления. Родился в сорок восьмом. До рубежа веков был норвежским гражданином. Получил гражданство Ливана. По слухам, живет в городе Джебейле, более известном как древний Библ.

– Ничего себе, – воскликнул Бергер.

– В двадцать два года Гундерсен стал офицером норвежской армии, быстро рос в званиях и записался в Иностранный легион в тысяча девятьсот семьдесят третьем, в возрасте двадцати пяти лет. Исчез из списков личного состава через два года, внезапно, дезертировал. Вероятно, нанялся в качестве наемника в одну из многочисленных воюющих группировок во время гражданской войны в Ливане. Мелькнул на фото в новостях из Бейрута под Рождество в семьдесят шестом, на танке. Та война была настоящей кашей из иностранных и внутренних интересов. В ней были замешаны США, Израиль, Сирия, Иран и Ирак. Внутри страны конфликтовали сунниты, шииты, палестинцы, друзы и марониты. МУСТ не знает, на чьей стороне воевал Гундерсен. Поскольку он находился в розыске, его появления в Европе вызывали особый интерес. Судя по всему, он приезжал для вербовки новобранцев, и задокументировано около десятка его визитов в разные европейские города между семьдесят шестым и восемьдесят четвертым. Одним из первых был Стокгольм.

– Ого. В тысяча девятьсот семьдесят шестом?

– Гундерсен никогда не задерживался надолго в одном месте. О том, что он находился в Стокгольме, стало известно позже. Он провел там меньше недели в середине апреля в семьдесят шестом. Вильям Ларссон родился практически ровно через девять месяцев, в понедельник семнадцатого января.

– Черт возьми.

– Это по-прежнему ничего не доказывает, – сказала Блум. – И также нет никаких подтверждающих это фотографий. Но зато есть вот что.

Она развернула экран. На нем появилась целая подборка фотографий. Блум кликнула на первую, довольно нечеткий портрет хорошо сложенного бородатого мужчины лет пятидесяти с небольшим с обветренным лицом. Видимо, снимок был сделан на базаре.

– Согласно информации разведки, это последняя по времени из известных фотографий Нильса Гундерсена. Сделана ЦРУ в Марракеше. Его опознали, когда он уже оттуда уехал. К тому моменту он давно находился в международном розыске за военные преступления, совершенные в Ливане, Афганистане и Ираке.

– ЦРУ, ну надо же, – сухо заметил Бергер.

Блум продолжила кликать на фото, на которых Гундерсен все молодел и фигурировал в разном окружении. Чем дальше, тем больше военных снимков.

– Вот, – сказала Блум и показала на экран. – Гундерсен на стороне Ирака во время войны в Кувейте. Операция «Буря в пустыне».

– Война в Персидском заливе? – спросил Бергер и посмотрел на изображение усатого, очень светловолосого офицера перед своими солдатами.

– Да. Фото сделано весной девяносто первого. Если правильно разобрали знаки различия, он здесь полковник.

– На службе у Саддама Хуссейна?

– Похоже на то. И через два года этот полковник заберет своего сына из Швеции.

– Ты правда произнесла слово «сын»?

– Погоди, – сказала Блум и перелистала фотографии. Экранный Нильс Гундерсен продолжил молодеть. На первом снимке он, обросший бородой, стоял среди гор, опираясь на базуку.

– Афганистан? – уточнил Бергер.

– Моджахеды, – ответил Блум. – Судя по всему, Гундерсен был связан с ЦРУ и обучал моджахедов в восьмидесятых. Последняя война Советского Союза.

– Хм.

Кадры продолжали сменяться. Нильс Гундерсен – стильный молодой офицер с аккуратно нашитым на груди норвежским флагом. Он же – ученик гимназии с ослепительной улыбкой. Катающийся на лыжах краснощекий подросток. На школьной фотографии он выше всех остальных. На пожелтевшей черно-белой фотографии сидит в песочнице, разбрасывая песок. А вот он в объятиях матери, сидящей в кресле с высокой спинкой. За ними стоит мужчина.

– Это единственная известная фотография отца Нильса Гундерсена, – сказала Блум и начала увеличивать кадр. – Генетические особенности иногда проявляются через поколение.

Бергер увидел, что у мужчины на фото скошенный подбородок и на одной стороне лба видны похожие на рога шишки.

У дедушки Вильяма Ларссона было угловатое и бугристое лицо. Очень сильно напоминающее кубистскую скульптуру.

29

Четверг 29 октября, 16:12



В тот вечер ежи впали в спячку. Вся семья удалилась в дальний угол лодочного домика, где мать семейства соорудила жилище на зиму. Ежиха обошла две печально застывшие у доски с бумажками фигуры, как будто говоря: «Спокойной ночи, мы удаляемся на зиму, в бесконечный мир снов, который намного лучше вашего».

Потом вернулась и устроилась поудобнее среди своих малышей.

Одна из грустных фигур у доски была обнажена до пояса. Другая щупала руку первой.

– Видны следы зубов, – сказала Молли Блум.

– Знаю, – ответил Бергер. – Не хотят исчезать.

Пока он натягивал джемпер, Блум прикрепила на доску фотографию. Рядом с изображением пятнадцатилетнего Вильяма Ларссона теперь висел сделанный на мобильный телефон снимок Антона Бергмарка. Деформации лица были поразительно похожи.

– Тонкая работа, – отметил Бергер.

Блум стояла рядом и смотрела на фото. Потом сказала:

– Если мы согласимся с тем, что покинуть Швецию Вильяму помог отец, светловолосый норвежский наемник, укоренившийся в арабском мире, то мы можем также предположить, что именно там ему сделали серьезную пластическую операцию, вероятно, даже не одну. Шел тысяча девятьсот девяносто третий год, гражданская война в Ливане закончилась за несколько лет до этого, война в Заливе тоже была позади. В эти немного более мирные годы Нильс Гундерсен, может быть, нашел время выяснить, что у него вообще-то есть сын, и узнать, как тот выглядит и что за жизнь ведет. Он услышал о травле, решил спасти сына и забрал его в свой мир, скрытый от глаз спецслужб. В другом измерении.

– Значит ли это, что в Швеции Гундерсену кто-то помог? Он все же числился в международном розыске за военные преступления. Кажется маловероятным, что он смог незаметно вывезти из страны травмированного шестнадцатилетнего мальчика с привлекающей внимание внешностью.

– Вероятно, у него были здесь знакомые со времени предыдущего визита в семьдесят шестом, когда он дал жизнь Вильяму.

Бергер пристально посмотрел на доску и сосредоточился на портрете молодого Вильяма Ларссона.

– Гундерсен был военным, – сказал он. – Не из тех, кто подставляет вторую щеку. Можно предположить, что и сыну он передал отнюдь не завет всепрощающей любви.

Блум кивнула.

– Человек, натасканный на то, чтобы пытать и совершать насилие, – продолжила она мысль Бергера. – И спустя двадцать лет прооперированный и получивший военную выучку сын возвращается и начинает отмщение. Сначала наносит удар по худшему своему мучителю, Антону Бергмарку. Вильям истязает его при помощи молотков двое безумных, кошмарных суток, превращает его в того, кого уже давно не существует, кто остался только в его собственной голове. И уже это преступление замаскировано, оно предстает как преступление совершенно иного рода. Но потом он прекращает охоту на действительно виновных и переключается на ни в чем не повинных девочек. Почему?

– Это не рационально, – предположил Бергер. – Ему неинтересно мстить взрослым женщинам. Как его унижали, видели пятнадцатилетние девочки. Именно они остались в памяти, что, возможно, привело к его полной неспособности общаться с женщинами. И именно их надо уничтожить. Я согласен с тобой насчет его сумасшествия. Может быть, у отца-убийцы он выучился рациональным, профессиональным навыкам, но его собственные мотивы по-настоящему безумны. Если ему на пути попадается мальчик, как Симон Лундберг в пещере, он его просто убирает с дороги. Его интересуют девочки.

– Семь слоев крови в Мерсте. Он пытал их всех. И после того, что случилось с Антоном, мы знаем, что у Вильяма есть и способность, и хладнокровие, чтобы осуществить это. Он провел с Антоном двое суток.

– Фу, черт, – сказал Бергер.

Они замолчали. Принялись изучать все более запутанную схему на доске. Думали. Наконец, Блум снова заговорила:

– Когда отец забирал шестнадцатилетнего сына, он должен был поставить в известность мать. Не взял же он его у нее просто так?

– Хорошо, у нас получается два разных портрета Нильса Гундерсена. Очевидный портрет – крутой парень. Дезертирует из Иностранного легиона, чтобы стать наемником. Воюет в Ливане, Афганистане, Ираке. Находится в розыске за военные и международные преступления. Менее очевидный портрет – отец, который узнает, что у него есть сын, что над сыном издеваются, что тот страдает, и он спасает сына. Какой из этих двух Гундерсенов известен маме Стине Ларссон? Очевидно, второй, правда? Отец, спасающий сына?

– Согласна. Они должны были поддерживать отношения. Стина наверняка одобрила побег.

– Что означает, что сестра Стины, Алисия Ангер, может что-то добавить к уже сказанному.

– Если удастся пробиться через языковые туманности.

– Стоит попытаться, – сказал Бергер и протянул руку. Ему пришлось довольно долго ждать, пока Блум положит в нее свой мобильный телефон.

– Вендельсёгорден, Мия Арвидссон, – ответил женский голос.

– Здравствуйте, Мия, – сказал Бергер. – Надеюсь, вы меня помните, мы разговаривали с вами на днях у двери палаты Алисии Ангер.

– Вполне возможно, – сухо ответила Мия Арвидссон. – С кем я разговариваю?

– Меня зовут… Чарльз Линдберг. Я тот полицейский, который недавно приезжал, чтобы поговорить с Алисией. Не знаю, помните ли вы. Можно ли поговорить с ней по телефону?

– Да. И нет.

– Вы не могли бы пояснить?

– Да, я вас помню. Нет, с ней нельзя поговорить.

– Я, конечно, понимаю, что общаться с ней сложно…

– Сложность, о которой я говорю, непреодолима. Алисия Ангер умерла.

Бергер умолк. Воцарилась тишина. Потом Арвидссон продолжила:

– Приезжала полиция. Они пришли к выводу, что смерть естественная, хотя и необычная. Если я правильно помню, они назвали это «ошибкой при принятии пищи».

– Ошибкой… при принятии пищи?

– Это сложно объяснить. Это надо видеть самому.

Бергер задумался. Потом наугад спросил:

– У вас случайно нет фотографии?

– Есть, – ответила Мия Арвидссон. – Но я не намерена ее распространять.

– Вы ничего не распространите, если передадите что-либо в полицию, я это вам гарантирую.

– У полиции она уже есть.

– Но не у меня. А мне она действительно нужна. Прямо сейчас.

Он услышал, как медсестра вздохнула. Потом сказала:

– У вас есть электронная почта?

Бергер бросил взгляд на Блум. Она уже вовсю стучала по клавишам ноутбука. Потом развернула экран в его сторону, и он прочитал адрес вслух в телефон.

Через три минуты на этот вновь созданный и не более чем временный адрес пришло письмо. Когда Бергер открыл фотографию, они увидели на ней Алисию Ангер в ее кресле-качалке в лечебнице. Если не считать одной детали, она выглядела спокойнее, чем при жизни.

Изо рта у нее свисал черный носок, выглядящий, как обугленный язык.

В письме также был текст, вероятно, добавленный медсестрой Мией Арвидссон. Он гласил: «Исходя из пищевых привычек госпожи Ангер и учитывая ежедневные проблемы при приеме пищи, велика вероятность, что она просто приняла носок за еду и задохнулась. Таким образом, речь идет о несчастном случае, и дело закрывается».

Видимо, это была цитата из полицейского расследования.

– В принципе это может быть правдой, – сказала Блум, глядя на странное фото. – Ее разум нельзя было назвать кристально-ясным.

– Инген руаидх. Теперь «рыжая дева» наполняет рог Одина медом. Но ее же точно убили.

– Кто? Вильям? – спросила Блум. – Зачем ему убивать собственную тетю, впавшую в старческий маразм?

– «Это, очевидно, случилось сегодня утром», – зачитал Бергер. – То есть через день после погони, которую устроили за нами Рой и Роджер. Мы должны счесть это случайностью?

– Его зовут Кент. И я долго работала с Кентом и Роем. Сомневаюсь, что это они ее убили.

– И все-таки вряд ли ее смерть не связана с нашей поездкой туда, – сказал Бергер.

Вдруг зазвонил защищенный телефон Блум. Он еще ни разу не звонил. Оба посмотрели на него с сомнением. Блум взяла его в руку и прочла: «Неизвестный номер». The story of her life.

Она ответила:

– Да?

Бергер наблюдал за ней. Не меняя выражения лица, она просто без слов протянула телефон ему. Он сказал:

– Да?

– Сэм, – ответил безошибочно узнаваемый голос Ди. – Нам нужно увидеться.

– Смски оказалось недостаточно?

– Слишком маленькие кнопки на старом мобильном. Через полчаса на Норр-Меларстранд, на той же скамейке. О’кей?

– О’кей. Прихвати с собой Силь.

– Силь? Зачем?

– Скажи ей, что она знает зачем. И скажи, что я пойму, если она откажется.

Разговор был закончен. Бергер посмотрел на часы. Начало пятого.

Молли Блум спросила: