Он ответил, вымолвил два слова, не заикаясь, не шепча. Мне вдруг становится так паршиво и приятно одновременно, что я пугаюсь своих эмоций. Наверное, я схожу с ума.
Сажусь рядом с братом. Хэрри заметно расслабляется.
– Я тут ездил с Джейсоном в логово цыган утром, пытался узнать что-нибудь об Ари. Не могу сказать, что поездка оказалась плодотворной. Но мы определенно сдвинулись на пару сантиметров. Например, ты знал, что Джейсон оборотень? – Улыбаюсь и с удивлением отмечаю, что Хэйдан морщит потный лоб. Любая реакция сейчас важна! – И я тоже удивился, но уверен, ты бы еще и был счастлив. А я перепугался. Но… – запинаюсь я, – …там произошло много страшных вещей. Ари едва меня не убила. Она на себя совсем не похожа, Хэйдан. А еще, оказывается, есть зеркало, в котором отражаются только всякие ублюдки и демоны. Так вот, я там тоже отразился.
Усмехаюсь и замолкаю. Мне так тошно. Я собирался об этом не думать, но только и делаю, что раз за разом прокручиваю в голове эти мысли.
– Мне не хватает твоих шуток, – едва слышно шепчу я, рассматривая темные дверцы шкафа, сжимаю кулаки, словно это соединяет меня с реальностью, не дает уйти в себя и остаться в глубинах фантазии навечно. Что делать? Какой план?
Я неуверенно оборачиваюсь и вижу, что Хэйдан смотрит на меня. Очки он не надел, оттого глаза у него совсем другие, более яркие и живые. Он не произносит ни слова, а мне вдруг становится легче. Словно он все-таки рассказал очередной анекдот или сморозил для меня – специально, по заказу – полную глупость. Я криво улыбаюсь и киваю:
– И это у вас шуткой зовется? – откликнулся Рэсэн.
– Заглядывай почаще. Тогда и мы заживем веселее. В последнее время вообще нет работы, хоть сдохни.
– Пойдем! Нам пора собираться. Мы переезжаем к Ари на время.
Мохнатый не уставал изображать страдальца. Рэсэн слабо улыбнулся ему, включил зажигание. Над горным отрогом поднималось солнце. Лучи коснулись лица, и Рэсэн вдруг ощутил, как спало напряжение и вместе с тем закружилась голова. Он положил руку на лоб и прислонил голову к стеклу. Видя, что машина не трогается с места, Мохнатый подошел и постучал в окно.
– У тебя все нормально?
Брат ничего не отвечает, послушно выползает из шкафа. Правда, не так уверенно, как мне хотелось бы, но все же. Хэрри обхватывает плечи, смотрит по сторонам и поджимает губы, будто бы ожидая угрозы, нападения. Я волнуюсь за него.
Вздрогнув, Рэсэн посмотрел на Мохнатого, глаза у него словно запали.
– Если устал, поспи немного здесь, а потом уж поедешь.
– Перестань, все в порядке! – Я хмурюсь. – Не думай ни о чем плохом, хорошо? Ты собери вещи, а я схожу в душ. На мне чужая футболка, да и лицо все в дряни какой-то.
Мохнатый смотрел озабоченно. Рэсэн помотал головой.
Хэйдан, как мне кажется, кивает, и я быстрым шагом направляюсь к себе в комнату.
– Нет, надо ехать.
Кивком показав, что он в порядке, Рэсэн опустил ручной тормоз и включил передачу. Машина медленно поползла вниз по лесной дороге, направляясь к государственной трассе, ведущей в Сеул. В зеркале заднего вида Мохнатый все махал вслед.
Принимаю душ, смываю с лица и с шеи кровь. Ссадины горят под напором воды, и я стискиваю зубы, оперевшись лбом о запотевший кафель. Гляжу на розовые потоки под ногами и громко сглатываю, невольно окунаясь в свое прошлое. Я помню запах крови очень хорошо. Было время, когда я каждый день приходил домой в подобном состоянии, и мне приходилось выползать из душевой почти без сознания… Однако тогда все было проще, если честно. Тупая боль не позволяла мне жить нормально. Мама умерла, и я думал, что предам ее, если начну есть, спать или даже дышать. Сейчас боль смешалась со многими чувствами: с виной, ответственностью и страхом перед неизвестным. Сейчас я понимаю, что от меня многое зависит, и это невероятно раздражает.
Выйдя из ванной, переодеваюсь в черные джинсы и черную рубашку. Так кровь едва ли будет видна, а я не сомневаюсь, что прольется ее достаточно. Запихиваю в спортивную сумку несколько футболок на смену, учебники, так как не собираюсь пропускать уроки и не хочу угодить впросак с зимней аттестацией. Подхватываю на ходу куртку и иду к Хэрри. На удивление, брат ждет меня, подперев коленями подбородок. Я даже вскидываю брови, когда понимаю, что Хэйдан застелил постель и собрал вещи.
Собачья библиотека
– Ты метеор, – замечаю я, – готов идти?
Конечно, здесь не могло быть никакой собаки.
Он поднимается, а я киваю. Он отлично держится, надевает очки, волосы заправляет за уши, а я не сдерживаюсь от смешка. Ох уж эта его любовь к странным прическам!
Не тот склад характера у Старого Енота, чтобы держать собаку в одном месте с книгами. Название он дал библиотеке либо с целью поиздеваться над людьми, ходившими сюда, но совершенно не интересовавшимися никакими книгами, либо чтобы посмеяться над самим собой, шесть десятков лет управлявшим всегда пустующей библиотекой. А в подтверждение серьезности своего отношения к предназначению этого заведения Енот не поленился повесить у входа огромную вывеску “Собачья библиотека”. Большинство посетителей, впервые увидев название, испытывали недоумение и, не зная, как реагировать на странную шутку, покачивали головой, делано посмеивались или возмущались: “Вы только посмотрите! Что за дела? Почему «собачья»? Что за ерунда!”
Я беру биту – вдруг пригодится? – и забираю из гостиной новый лук. Не помню, куда я спрятал запасной комплект стрел, возможно, я еще вернусь за ним.
Интересно, какова психологическая подоплека желания повесить у входа в свое заведение подобную вывеску? Рэсэн считал, что это проявление банальной циничности, насмешка над интеллигенцией, которая хоть и обладает самосознанием, предпочитает проводить свою жизнь в комнатах, заставленных книгами. Возможно, то была и насмешка, адресованная миру, заставившему молодого счастливого библиотекаря-книгочея – пусть и хромого на одну ногу из-за детского паралича – несколько десятков лет служить брокером у планировщиков убийств. В любом случае, какой бы ни была причина, вывеска “Собачья библиотека” выглядела как забавный вызов.
“Детская выходка. Будь я директором, ни за что не повесил бы такую глупую вывеску у входа в свою библиотеку”. Рэсэн был убежден в этом. Однако так уж устроен этот мир, что не все в жизни получается по-твоему. Если бы ему все же пришлось обзавестись такой вывеской – по причине каких-то особых обстоятельств или чьих-то требований (хотя кто мог бы требовать такое, да еще грозя карами?), – то на месте директора Рэсэн и в самом деле держал бы в библиотеке собак. И уж точно закупил бы книги на всех языках, посвященные собакам, и укомплектовал библиотеку только ими.
Уже на улице я вспоминаю, что Долорес попросила меня вынести мусор. Стягиваю брезент с машины и бросаю к прочим вещам биту и лук. Я уже и забыл, сколько здесь добра: острые наконечники, палки, изолента.
– Прошу вас, Рэсэн, ответьте, почему у библиотеки столь странное название? Почему “Собачья библиотека”? Это своего рода насмешка над духовностью человека?
И молодой ученый, задавший этот вопрос, в недоумении покачал бы головой.
– Где ты все это нашел? – изумляюсь я, но Хэрри отводит взгляд. – Ладно, я молчу, забыли. Слушай, – хлопаю рукой по ржавому корпусу, – я должен мусор вынести.
– Нет, конечно, – с достоинством ответил бы Рэсэн, едва заметно улыбнувшись. – Я ни в коей мере не хочу оскорбить духовность человека. Разве для этого есть какие-то основания? Но вам хорошо бы избавиться от стереотипного убеждения, будто между собакой и книгой нет никакой связи. – И он бы указал на собак, что чинно прохаживались по библиотеке: – Посмотрите на этих собак, как они не спеша шествуют между стеллажами по узким проходам. Разве это не красиво? Извольте подойти сюда. А теперь посмотрите на это собрание книг о собаках, все стеллажи от D11 до D43 заполнены только ими. В нашей библиотеке книг о собаках больше, чем в какой-либо другой библиотеке мира. У нас собраны все издания о всех существующих породах: чихуахуа, колли, овчарки, грейхаунды, сенбернары, ретриверы и так далее. Кроме того, в нашей библиотеке хранятся книги по истории. Вот, например, “История собачьей кулинарной культуры”, “История размножения собак”, “История генетики собак”, “История племенной борьбы собак” и тому подобное. Поэтому к нашей библиотеке тянутся сердца всех собак мира, это истинная собачья Мекка.
После этих слов молодой ученый закивает головой:
Брат коротко кивает, открывая дверцу, а я возвращаюсь в коттедж. Каким бы крутым и диким подростком я ни был, мне становится стыдно за то, как я поговорил с Дол. Она не сделала ничего дурного, и она не виновата в тех неприятностях, что крутят передо мной своими жирными задницами. Придется извиниться, но как же я ненавижу это делать.
– Вот оно что! Теперь я понимаю. Значит, центр притяжения для собак всего мира, собачья Мекка… Просто потрясающе!
– Мы занимаемся действительно благородным делом.
Я выбрасываю мусор, едва не сваливая на асфальт старые баки. Отряхиваю руки и почему-то радуюсь, что сделал доброе дело, – плюс к карме. И я действительно думаю, что совершил нечто правильное, как вдруг вижу на левой стороне дороги Джил.
Собачья Мекка. Разве это не очаровательно? Если подумать, то и собакам, и книгам было бы приятно столь эффектное название, ведь оно связало бы их эстетически. Однако Енот проигнорировал столь красивую метафору. После завершения японского колониального правления с его полицейским режимом началась эпоха так называемого культурного правления, и Енот, много десятков лет назад возглавивший библиотеку, использовал другую метафору, намекая на позорную, гнусную суть своего заведения, которое верным псом служило власти, являясь не чем иным, как приемным пунктом для выдачи лицензий на заказные убийства, оказавшие влияние на историю современной Кореи. А кроме того, названием этим Енот выражал презрение к самому себе – части этого позора. Однако такая жизнь была исключительно выбором Енота. И все же зачем оскорблять ни в чем не повинных животных? Зачем использовать собачью метафору? Разве собаки в чем-то виноваты?
Проклятье.
Десять утра. Рэсэн открыл дверь в библиотеку.
Как всегда, ни единого читателя. Только одна сотрудница – косоглазая девушка – поздоровалась с Рэсэном, подняв на него взгляд, направление которого угадывалось с трудом.
– Мэтт! – кричит она и машет мне, а я ощущаю ядовитую желчь, как по команде прокатившуюся по пищеводу. Дерьмо, неужели я не заслужил хотя бы час без ссор и выяснения отношений? Я ведь не скажу ей ничего такого, что она хочет услышать.
– Здравствуйте!
Веселый и приятный голос взлетел к куполу библиотеки и отозвался эхом, напомнив чистую и высокую ноту из песни жаворонка. Каждый раз, входя сюда, Рэсэн слышал этот высокий радостный голос и каждый раз смущался. Эта радость совершенно не соответствовала атмосфере, царившей тут, – построенное известным японским архитектором в колониальный период, здание за минувшие сто лет обветшало и пришло в упадок.
Джил бежит ко мне в шифоновом платье, которое развевается от слабого ветерка, а я отворачиваюсь. Потом вновь смотрю на нее, пытаясь выглядеть нормально. Выходит паршиво.
Рэсэн слегка кивнул библиотекарше и прямиком направился к Еноту.
– Мэтти, – говорит она, едва не врезавшись в меня лбом, – куда ты пропал, я тебя после больницы никак найти не могу! Тебе лучше? Как мама?
– В кабинете гость, – сообщила девушка, привставая.
Рэсэн остановился. Кто мог заявиться с заказом в десять утра?
Все ее слова сливаются в один сплошной шум, я не улавливаю интонацию, не слышу даже завершения фразы. Просто стою и пялюсь на нее, словно превратился в статую.
– Гость? Кто же?
– Эй, – Джил крутит перед моим лицом рукой, – ты здесь?
– Солидный такой господин, высокого роста, и выглядит очень образованным. Не знаете?
– Да, я… я здесь, и я в норме.
Солидный, высокий и выглядит очень образованным? Но обладателю столь превосходных качеств вряд ли что-то могло понадобиться в этой библиотеке. Рэсэн в недоумении качнул головой. На лице косоглазой библиотекарши появилось беспокойное выражение.
– Как же хорошо, что все в порядке!
– Но вы должны его знать. Он всегда так элегантно одет и говорит так изысканно, красиво.
Джиллианна неожиданно обнимает меня, прижимается щекой к моей груди, а я тихо выдыхаю, понятия не имея, что я должен ей сказать, чтобы описать хаос, происходящий в моей жизни. Медленно отстраняюсь, а она прищуривает голубые глаза.
Рэсэн усмехнулся. Хан. Библиотекарша находит Хана солидным, образованным, привлекательным и элегантным. Словом, замечательным во всех отношениях господином. Интересно, с чего она это взяла? Впрочем, может, так оно и есть? Возможно, это Рэсэн не прав, считая, что она несет чепуху. Хан учился в Стэнфордском университете, богат, владеет охранной компанией и действительно производит впечатление джентльмена. Что касается внешности Хана, красивым его все-таки нельзя назвать, хотя ростом он и впрямь вышел. Правда, Рэсэн назвал бы его скорее долговязым, чем высоким.
Кивнув, Рэсэн хотел пройти в кабинет Енота, однако девушка поспешно ухватила его за локоть, для чего ей пришлось перегнуться через стол.
– Ты чего?
– Мне сказали никого не впускать сегодня.
Она выделила последнее слово, точно день нынче был особенный. В руке, вцепившейся в локоть Рэсэна, чувствовалась не просто настойчивость, а почти что страсть. Рэсэн посмотрел на руку, державшую его, потом перевел взгляд на лицо девушки. Та разжала пальцы.
– Я просто… Нам с тобой надо поговорить… наверное.
– Кто велел никого не впускать? Директор или Хан?
На вопрос девушка ответила не сразу.
– Наверное? – Джил складывает руки на груди и морщится, будто впервые слышит мой голос. – О чем ты хотел поговорить?
– Господин Хан… Но директор стоял рядом и одобрительно молчал.
Рэсэн посмотрел на дверь кабинета. Она была плотно закрыта. Судя по тому, что Хан примчался в такую рань, очевидно, он недоволен каким-то неожиданным поворотом при исполнении заказа. Рэсэн поставил узел с прахом старика и пса на круглый столик напротив стойки библиотекаря, сел на стул и вынул из кармана пачку сигарет. Когда он закурил, девушка скривилась, недвусмысленно выражая недовольство.
– Сейчас все очень сложно. И я… понимаешь, мне нужно…
Очевидно, решив, что поручение она выполнила, косоглазая библиотекарша села и принялась что-то вязать из красной пряжи. Связано было пока недостаточно, чтобы понять, что именно она вяжет – не то шарф, не то свитер. Рэсэн никогда не видел, чтобы библиотекарша читала книгу. На его памяти она вообще ничего не читала – ни книг, ни газет, ни журналов. Целые дни она проводила в безлюдной библиотеке, где никто ничего не читает, никто не приходит за книгами и, соответственно, не возвращает их. Занималась библиотекарша обычно чем-то одним из трех: вязала, раскрашивала ногти в разные цвета или вышивала крестиком.
– А что это такое? – неожиданно спросила девушка, не прерывая вязания. – Японские традиционные сладости?
– Невероятно, – ядовито шепчет она, – ты собираешься поговорить об Ари.
Рэсэн взглянул на узел. В кленовом коробе, завернутом в белый платок, с очевидностью угадывалась урна с прахом. Как погребальный сосуд мог показаться коробкой с какими-то там сладостями?
– Да, вы правы. Это японские традиционные сладости, – сказал Рэсэн. – Но я принес их не вам, поэтому лучше о них не думать.
– Я хотел поговорить о нас.
Косоглазая библиотекарша обиженно надула губы. Пухлые, накрашенные ярко-красной помадой, маленькая родинка над верхней губой, которая словно жалуется, что вынуждена обитать на этом лице, а не на лице Мэрилин Монро, красные тени на веках и татуировка на месте выщипанных бровей – лицо девушки выглядело одновременно и наивно, и искушенно. И если забыть про разбегающиеся в разные стороны глаза, была она даже красивой.
Библиотекарша сосредоточилась на вязании и как будто забыла про Рэсэна. Вязальный крючок мелькал все быстрее и быстрее. И в то же время было ощущение, что в движениях ее кроются неуверенность и нервозность. Возможно, впечатление это создавал взгляд, устремленный не на вязание, а куда-то в сторону.
– Из-за нее.
– Почему бы вам не сделать операцию? – спросил вдруг Рэсэн.
Библиотекарша подняла голову и с недоумением посмотрела примерно в его сторону.
– Подожди…
– Я бы на вашем месте сделал операцию, – сказал Рэсэн.
– Какую операцию?
– Чего подождать? Пока ты расскажешь мне о том, что дело не во мне, а в тебе?
– По исправлению косоглазия. Говорят, современная медицина легко справляется с этой проблемой и операция не требует больших затрат.
– Собственно, – начинаю я и киваю, – это я и хотел сказать.
По выражению лица девушки было ясно, что от возмущения она лишилась дара речи. “Ничтожество, что ты себе позволяешь? Несешь всякую хрень, лезешь с советами, когда у самого хватает проблем. Лучше о себе позаботься!” – вот что читалось на ее лице. Или же: “Да кто ты такой вообще? Что ты прикопался к моим глазам? Допустим, они косые. Тебе-то какое дело?”
– Ты сошел с ума? – громко восклицает Джил и неожиданно усмехается, сощурив от злости глаза. Я виновато отворачиваюсь, а она подается вперед и прикладывает холодные ладони к моей груди, замораживая все, что и так находится в анабиозе. – Мэтти, ты ведь и сам понимаешь, что ведешь себя глупо. Ты ведь не собираешься… не собираешься…
– Мне нравится, что люди не знают, куда я смотрю, – наконец резко сказала она.
– Что? – Гляжу на девушку, а она отшатывается, как будто я дал ей пощечину.
С лица библиотекарши долго не сходило злое выражение, будто говорившее: “Предупреждаю, ваша наглость переходит все границы, вы меня обидели и даже рассердили. Берегитесь!” Однако сколь бы угрожающим ни было выражение лица, один глаз смотрел в потолок библиотеки, а другой – на книжные стеллажи слева, и предупреждение казалось скорее комичным. Трудно верить в угрозы человека, если глаза устремлены не на объект угрозы, а в разные стороны, один и вовсе в потолок.
– Не притворяйся, словно не понимаешь, о чем я, – срывается шепот с ее губ, а я лишь отвожу взгляд, сжав до скрипа челюсти.
– Извините. Я не хотел вас обидеть, – сказал Рэсэн.
Девушка пробормотала что-то и все с тем же злым выражением замельтешила вязальным крючком. Рэсэн решил, что, скорее всего, она выругалась в его адрес.
Я пытаюсь придумать, что мне сказать, как сказать, я не хочу ранить ее чувства, ведь Джил так много для меня сделала, она была рядом, когда все отвернулись. А потом вдруг понимаю, что ничего к ней не ощущаю: ни тяги, ни страсти, ни желания. У меня внутри больше нет того, что когда-то заставляло держать эту девушку за руку. Чувства просто испарились, исчезли, а я даже и не понял, когда именно, мне не было больно и одиноко. Я просто встретил другую девушку, и все.
Старый Енот часто менял библиотекарей. Увольнял он их по разным причинам, в основном нелепым: то книги стоят не там, где должны стоять по разработанному им плану размещения, то у книги, которую уже больше двадцати лет никто в руки не брал, надорвалась обложка и второй месяц не принимается никаких мер, то на одном из стеллажей – а их больше девятисот – скопилась пыль. Был даже случай, когда библиотекаря уволили за чашку с кофе, поставленную на книгу. Конечно, кто-то из них уходил и по собственному желанию. Одного не устраивало безделье, другой задыхался от давящей атмосферы библиотеки, третий после высиживания день за днем в полном одиночестве ощущал себя героем фильма ужасов. А один библиотекарь свое увольнение объяснил весьма загадочно: за все время работы тут он не смог прочитать ни одной строчки.
– Ты собираешься сказать хоть что-то? – не своим голосом разрывает тишину Джил, а я перевожу на нее виноватый взгляд, потому что в отличие от любви вина разливается по моим венам и бурлит где-то в легких, словно ядовитая жидкость.
Рэсэну нравились почти все библиотекари, независимо от того, сколько они проработали в Собачьей библиотеке. Эти люди были для него единственными в мире друзьями, с которыми он мог поговорить о книгах. С ними он обменивался мыслями и чувствами, овладевавшими им после той или иной книги. Неизвестно почему, но, беседуя с этими людьми, он ощущал какую-то общность с ними, обретал душевный покой.
Большинство библиотекарей, проработав какое-то время, начинали интересоваться, что такое на самом деле это странное заведение. Улучив момент, когда Енота не было на месте, они принимались осторожно расспрашивать Рэсэна о вышестоящей организации, о том, каковы назначение и цель этого учреждения. Неудивительно, что у каждого, кто проработал около месяца в этой странной библиотеке под началом такого своенравного директора, возникали разного рода подозрения. На эти вопросы Рэсэн неизменно отвечал, что эта библиотека не для рядовых читателей и что ее услугами пользуются исключительно высокопоставленные правительственные чиновники.
– Я не знаю, что сказать.
– Но вы знаете, – в недоумении возражал библиотекарь, – я не видел ни одного чиновника, который читал бы здесь или брал книги домой.
– Придумай.
– Вот поэтому, к сожалению, мы и живем в такой стране, – отвечал Рэсэн с улыбкой.
Однако косоглазая библиотекарша с первого дня работы и поныне ничем не интересовалась. Она не задала ни одного вопроса о библиотеке. Не спросила ни о том, где ее рабочее место, ни о том, что она должна делать. Казалось, в этом мире ее не интересует ничего, кроме вязания, вышивания крестиком и ухода за ногтями, что у нее вообще ни к чему нет ни капли любопытства, что она не испытывает никаких неудобств в жизни. Когда Енот давал ей указания, она слушала, устремив загадочный свой взгляд невесть куда, а после молча выполняла поручение.
– Ты этого хочешь?
Так, не задав ни единого вопроса, косоглазая библиотекарша трудилась в Собачьей библиотеке уже пять лет. В подчинении самодура Енота ей удалось продержаться дольше всех прочих. Девушка совсем не интересовалась ни тем, что собой представляет библиотека, пустующая в любое время года, ни тем, что это за грубые люди с таинственными лицами иногда заявляются сюда. По утрам она молча наводила порядок в библиотеке, следила за чистотой. По пятницам, вооружившись тряпкой, обходила все девятьсот стеллажей, протирала полки, смахивала пыль с книг. Если оставалось время, самозабвенно вязала или вышивала. Самое удивительное, что она и книги вполне умело классифицировала и содержала их в должном порядке, чтобы самый требовательный босс, а Енот был из таких, не мог ни к чему придраться. Рэсэн не переставал удивляться, как библиотекарша, не открывшая ни одной книги, может столь безупречно выполнять свою работу.
Несомненно, эта девушка была загадочнее всех библиотекарей, которых он до сих пор видел. Бывало, Рэсэн заводил с ней разговор о книге, которую читал, и она некоторое время слушала его, подперев щеку рукой, а затем без каких-либо эмоций говорила: “Похожих книг навалом на стеллаже C54. Посмотрите там”. Рэсэну, оказавшемуся в щекотливом положении, оставалось только брести к стеллажу C54.
– Да, черт возьми, я хочу, чтобы ты хотя бы попытался объяснить мне, чем я хуже и почему ничего для тебя не значу! Я плохо к тебе относилась? Сказала что-то не то?
Количество книг в Собачьей библиотеке всегда составляло около двухсот тысяч. Прежде Енот регулярно привозил новые и избавлялся от такого же количества старых изданий. Выбрасывать книги приходилось из-за того, что в библиотеке не хватало свободного пространства. На самом деле места было достаточно еще для нескольких десятков тысяч томов, и настоящая причина крылась в том, что Енот не хотел увеличивать число стеллажей, поскольку тогда пришлось бы менять схему их расположения, которую он долго и усердно разрабатывал. За последние двадцать лет схема размещения стеллажей ни разу не менялась. Енот придерживался старого метода классификации книг, установленного им самим, и для изданий с новыми темами, возникавшими с ходом времени, не создавал новых категорий. Поэтому книги, пусть даже новые, но не относившиеся к уже существующим установленным категориям, сразу заносились в перечень ненужных.
– Не говори ерунды.
Когда приходило время избавляться от таких книг, Енот наклеивал на корешки изгоев черную метку. Это был своего рода суд, который Енот вершил над книгами, чья жизнь уже закончилась, и одновременно то была траурная церемония. Действо напоминало избавление от старых киллеров: когда их время уходило, Енот вносил имена в список подлежащих уничтожению и нанимал чистильщиков. И разумеется, продолжительность жизни книг устанавливалась исключительно на основании субъективного мнения Енота. Ни библиотекари, ни Рэсэн не понимали, почему та или иная книга приговаривалась к смерти.
Книги с черной меткой на корешке библиотекарь складывал в кучу во дворе, и Енот сжигал их воскресным днем, когда у библиотекаря был выходной. Книги можно было сдать в букинистические магазины или отдать сборщикам макулатуры, но Енот неизменно предавал их огню.
– Ерунды?
Рэсэну нравились приговоренные книги. Объяснить он не мог, но книги, отвергнутые Енотом, имели право на его, Рэсэна, любовь. А может, они нравились ему еще и потому, что обретали свободу и он мог считать их своими, в отличие от книг, стоящих на полках в Собачьей библиотеке, которые нельзя было брать домой. Утром в день воскресной казни Рэсэн отбирал из кучи во дворе понравившиеся ему издания. Выбрав, отходил от груды книг, и они, приговоренные Енотом и отвергнутые Рэсэном, хаотично громоздились посреди двора рядом с канистрой бензина и вызывали жалость – ожидающие смертной казни пленники, потерявшие последнюю надежду.
– Да, Джил. Ты не должна пытаться меня понять, не должна спрашивать. Я все равно не знаю, что тебе ответить. Понимаешь? – Нервно взъерошиваю волосы и отхожу. Девушка поджимает губы, ее глаза наполняются слезами. Не могу смотреть на нее, но не имею права не смотреть. Я обязан из уважения найти правильные слова!
– Ведь книги необязательно сжигать. Почему бы их не сдать букинистам? – заступился однажды Рэсэн за приговоренных.
А если происходящее сейчас уже неправильно, не может быть правильным?
Енот ответил:
– Ты ведь знаешь, у каждой книги своя судьба. А от судьбы не уйдешь.
– Просто моя жизнь изменилась, Джил, – наконец говорю я, собрав в кулак волю, – я уже не тот Мэтти, не тот человек, который тебе понравился. Такое бывает. Со всеми.
Получается, судьба книг, хранящихся в этой нелепой библиотеке, где их никто не читает (а в этом проклятом месте не читает даже библиотекарь), столь же скучна и печальна, как жизнь придворных наложниц, которые долгие годы провели в ожидании, когда правитель обратит на них внимание, но, так и не удостоившись его благосклонности, состарились девственницами и были изгнаны из королевского дворца.
Девушка обхватывает ладонями плечи и говорит:
– Ты прав! Когда я тебя встретила, ты был сломлен, одинок, но ты не был жестоким.
По мнению Рэсэна, пока существует человечество, будут существовать и библиотеки, но не потому что они играют какую-то роль в жизни людей, а просто потому что есть стеллажи. Собачья библиотека держится вовсе не на книгах, а на стеллажах из дорогой сосны, произрастающей в местечке Чунян, – дерева, которое, как говорят, использовалось для строительства королевских дворцов в период государства Чосон. В громоздкие стеллажи знаменитый столяр колониальной эпохи вложил всю душу, поэтому даже через девяносто лет они стоят как ни в чем не бывало, нигде даже не покосившись, в то время как книги на их полках постоянно меняются. Одни сгорают в огне, на их месте появляются другие.
Она прожигает меня обиженным, блестящим от слез взглядом, а затем уходит, робко сжав в пальцах замерзшие руки. Я наблюдаю за ней очень долго, даже когда она уходит, я стою возле мусорных баков и не шевелюсь, пытаясь осознать то, что сделал. Я ведь любил эту девушку, хотел уехать вместе с ней, держать за руку, провожать до колледжа и встречать после занятий. Я хотел всего этого так сильно, но ничего не почувствовал, когда все мечты превратились в ненужный хлам. Как это случается? Кто знает, в какой именно момент ты сам окажешься тем ненужным хламом, который просто выкинут из своей жизни?
Косоглазая библиотекарша вязала уже полчаса. Каждый раз, когда Рэсэн зажигал новую сигарету, она поднимала голову и неприязненно кривилась. Рэсэн не обращал на нее внимания и продолжал курить. Все равно ведь не удастся вызвать у нее симпатию. Для нее Хан – привлекательный и галантный, а Рэсэн – не пойми кто.
Я зажмуриваюсь всего на несколько секунд, а потом иду к машине. Хэрри ждет меня на пассажирском сиденье. Я и не ожидал, что брат сядет за руль, но почему-то расстраиваюсь. Когда я вожу, вспоминаю об аварии, и поэтому каждый день на место водителя запрыгивал Хэйдан. Перспектива окунуться в прошлое меня совсем не радует.
– Когда пришел Хан? – спросил Рэсэн.
– В половине десятого, – ответила девушка, даже не подняв головы.
– Ты в порядке? – заводя двигатель, спрашиваю я, брат кивает. – Дома ничего не оставил? Не хочу сегодня возвращаться.
– А когда пришли вы?
– В восемь.
– Нет.
Надо же, как рано. Интересно, зачем приходить в восемь, если библиотека открывается в девять? Тем более здесь и заняться-то нечем, разве что пыль вытирать. Эту девушку не понять. Рэсэн еще раз взглянул на дверь кабинета Енота. По-прежнему закрыта. Если Хан пришел в полдесятого, то, получается, они разговаривают уже целый час. Раньше они не вели столь продолжительные беседы.
Встречаясь с теневыми главарями мафии или высокопоставленными чиновниками, Хан не забывал напомнить им, что Старый Енот ему почти что отец. Иногда он опускал “почти что” и ограничивался “отцом”.
– Отлично.
Хан именовал Енота своим отцом, потому что гнусная история Собачьей библиотеки, насчитывающая уже девяносто лет, помогала ему, восходящей звезде киллерского бизнеса, изображать из себя наследника традиций Библиотеки – символа их профессии. Крестным отцам, недоверчивым и склонным к сомнениям, нравилось, как работает Енот, как скрупулезно относится он к заказам. Услышав в очередной раз, как Хан похваляется своей близостью со Старым Енотом, Рэсэн стал подумывать, а вдруг Хан и в самом деле сын Енота. Ведь такого монстра, как Хан, породить мог только другой монстр.
Я наконец выезжаю на дорогу.
Когда Рэсэн прикуривал очередную сигарету, из кабинета Енота донесся крик. Косоглазая библиотекарша и Рэсэн разом повернули головы в сторону двери. Они замерли, прислушиваясь, а в кабинете снова закричали – еще грубее и громче. Кричал Старый Енот. Библиотекарша перевела на Рэсэна удивленный взгляд. И тут, пинком распахнув дверь, из кабинета вышел Хан, небритый, взлохмаченный, лицо его было багровым. Вне всяких сомнений, примчался в библиотеку сразу, как только узнал, что проект провалился. Рэсэн отметил, что впервые видит Хана таким взбешенным. Правда, и Енота, орущего похлеще пьяного матроса, ему тоже раньше видеть не доводилось. Енот обычно злорадно ухмылялся да язвил, но не орал.
Мы паркуемся у коттеджа Монфор минут через десять. Достаем вещи и идем по знакомой дорожке в полной тишине: не хотим разрушить атмосферу полной обреченности и серости, которая нависла над нашими головами и уже кажется вполне обычной, родной. Иссиня-черный ворон, притаившийся на одной из веток, внезапно расправляет огромные крылья и испускает мерзкий вопль, от которого дрожь прокатывается по спине, и я нервно шмыгаю носом, изо всех сил пытаясь не искать символический смысл во всем, что сейчас меня окружает.
Хан размашисто направился к выходу, но, заметив Рэсэна, остановился, перевел взгляд с лица Рэсэна на короб с прахом, завязанный в белую тряпицу, и сердито спросил:
– Что это?
Входная дверь распахивается до того, как я успеваю нажать на звонок. Я недоуменно вскидываю брови, а на пороге оказывается Мэри-Линетт. Она широко улыбается и кивает, зазывая нас внутрь приветливым взглядом.
– Японские традиционные сладости, – ответил Рэсэн.
Злобно глядя Рэсэну прямо в глаза, Хан напряженно кусал нижнюю губу. Казалось, еще секунда – и он впечатает кулак в лицо Рэсэна. Однако быстро взял себя в руки, согнал злобное выражение с физиономии, нацепил свою обычную маску добродушия и ухмыльнулся. Собрался что-то сказать Рэсэну, но остановился и обернулся к библиотекарше.
– Давайте свои сумки.
– Извините, пожалуйста, – вежливо сказал Хан, – не могли бы вы оставить нас наедине? Мне необходимо поговорить с этим господином.
Глаза девушки недоумевающе смотрели в разные стороны. Только когда Хан слегка качнул головой в направлении выхода, она поняла, что от нее требуется, вскочила и пропела высоким птичьим голоском:
– Да мы не…
– О, да! Конечно! Завсегда пожалуйста.
Не успеваю договорить. Монфор каким-то волшебным образом умудряется ухватить правой рукой и мой рюкзак, и вещи Хэрри, а затем захлопывает ногой за нами дверь.
– Что вы стоите? Поднимайтесь наверх. Я чувствовала, что вы вернетесь.
Положив на краешек стола вязальный крючок, она выпорхнула из-за стойки. Однако тут же засуетилась, не зная, куда деваться, и в замешательстве, так и цветя счастливой улыбкой, захихикала. Затем сорвалась с места и выскочила во внутренний двор библиотеки. Щелкнул замок закрывающейся двери, и только после этого Хан взял стул, поставил напротив Рэсэна и сел. Бросил взгляд на столик, где лежали сигареты и зажигалка:
– Но вы ведь не обладаете способностью предвидеть.
– Закурить дашь?
– Зато я слышу все, что происходит вокруг на расстоянии нескольких километров.
– Кое-кто говорил, что теперь ему не нравится все, что пахнет.
Женщина подмигивает мне, а я ошеломленно застываю. Это. Просто. Немыслимо.
Хан слегка нахмурился. Было ясно, что сегодня он к шуткам не расположен. Лицо было осунувшееся – должно быть, не спал ночью. Рэсэн подвинул пачку и зажигалку к Хану. Тот достал сигарету, прикурил, глубоко затянулся и выдохнул дым.
Я открываю рот, а потом захлопываю его и развожу руки в стороны.
– Давно не курил, голова кружится.
– Ну разумеется. Конечно, вы все это умеете.
Хан потер ладонями глаза, красные то ли от бессонницы, то ли от дыма. После чего затянулся было снова, но вдруг потушил сигарету, примяв ее в пепельнице. Затем долго смотрел на урну с останками старика.
– Я сказал, что нужен труп генерала Квона, а ты сделал из него порошок. А с порошком дело не провернешь.
– Привет, Хэрри! – искренне приветствует брата Мэри-Линетт и касается свободной рукой его плеча, но мой брат отстраняется.
Хан будто говорил самому себе. Рэсэн ничего не ответил.
– Зачем тебе понадобилось из простого дела устраивать цирк?
– Мы еще работаем над самообладанием, – сообщаю я и замечаю, как лицо женщины вытягивается. Она виновато морщится, будто чувствует свою принадлежность к тому, что с ним случилось.
Голос Хана звучал ласково, словно он хотел утешить Рэсэна. Казалось, он желает знать настоящую причину, по которой Енот нарушил указание планировщиков.
– Я обычный наемный убийца, – ответил Рэсэн. – И наш брат просто за деньги выполняет то, что приказывают сверху, а что происходит на самом деле, мы знать не знаем.
– Я не хотела.
Рэсэн пытался дать понять Хану, что тот напрасно пытается выведать у него информацию.
– Порядок. Так, куда нам подниматься?
– Знать не знаете… – Хан легонько побарабанил по столику.
– Да, извини! – Женщина встряхивает черными волосами и улыбается. – Идемте. Я провожу, а потом принесу кушетку из второй гостевой комнаты. Вам ведь лучше спать в одной комнате, верно? Чтобы не было проблем.
Рэсэн взял пачку и зажигалку, лежавшие ближе к Хану, достал сигарету, высек огонь.
– Сколько ты выкуриваешь в день? – спросил Хан.
– Да. – Я серьезно киваю, прекрасно понимая, о чем она говорит. – Так будет лучше.
– Две пачки.
– До тебя не дошла новость, что среди онкологических болезней именно рак легких чаще всего приводит к смерти, а у курильщиков эта напасть встречается в пятнадцать раз чаще, чем у некурящих? Будешь столько курить – и рак тебе гарантирован.
Бросив вещи в спальне, расположенной напротив комнаты Ари, я оставляю Хэрри и спускаюсь вниз, чтобы помыть руки и заглянуть на кухню. Ссадины до сих пор пылают, а у Норин, возможно, еще осталось снадобье.
– А я не тешу себя надеждой дожить до того дня, когда заболею им.
Хан ухмыльнулся.
Я медленно иду по коридору, изучая старые снимки давно умерших людей, и на какое-то мгновение мне становится жутко: неужели все женщины, изображенные на фото, были ведьмами? Пробирает до костей. Я встряхиваю головой, сворачиваю к кухне и резко замираю, заметив, что Норин сидит напротив Джейсона, аккуратно обрабатывая рану на его груди. Эта женщина при мне лечила Хэрри, помогала Ари, она и сейчас делает то, что делала всегда, однако что-то не позволяет мне пройти дальше. Возможно, ее глаза, которыми она смотрит на сидящего перед ней мужчину. Возможно, ее неровное дыхание, которое плавает по комнате. Я застываю. Если войду, прерву нечто личное. Эти двое не отрывают друг от друга глаз. И что-то в этих взглядах воспламеняет воздух. Неожиданно Джейсон нежно, но и решительно одновременно заправляет прядь волос за ухо Норин.
– Ты любопытный парень. Это я давно уже приметил. Ты из тех, как бы это сказать, кто не поддается анализу. И на тебя порой даже приятно смотреть. Вот поэтому ты мне и нравишься.
Рэсэн раздавил в пепельнице не докуренную и до половины сигарету, достал новую и снова закурил. Ему захотелось вбить кулак в этот поганый рот, из которого вылетели слова одобрения.
Я тихо ухожу, не решаясь помешать им. Но уже на втором этаже я неожиданно для себя прохожу мимо гостевой комнаты и захожу к… Ари.
– Заказ этот тянул на несколько миллиардов, – сказал Хан. – О подобном проекте таким головорезам, наемникам-однодневкам, как ты, и мечтать не приходится. Но не успели мы его взять в разработку, как Енот все испортил.
– Жаль. Значит, миллиарды потеряны. Мне как-то даже неловко перед тобой.
Наверное, не стоит этого делать, но я ничего не могу поделать. Тут тихо, пусто, но до сих пор стоит запах ее духов. Я закрываю дверь, задергиваю шторы и присаживаюсь на край кровати. Я так устал – смертельно. Ложусь, зажмуриваюсь, втягивая сладкий запах, и, клянусь, слышу голос Ари в своих мыслях: «Соскучился?»
– Может, и удастся выпутаться из этой ситуации, посмотрим. В конце концов, я профессионал. Но вот кто возместит ущерб, нанесенный моей чести? Кто вернет доверие людей? Злобный старикашка Енот? Или головорезы навроде тебя?
Рэсэна едва не вывернуло, когда Хан помянул честь и доверие.
– Почему ты думаешь, что твоя честь важнее чести генерала?
– Какая может быть честь у трупа? Все равно в земле сгниет и разложится.
– Когда будем сжигать тебя у Мохнатого, я обязательно задам этот вопрос твоему трупу, прежде чем его закатят в печь.
Я резко приподнимаюсь, услышав звук битого стекла. Осматриваюсь в кромешной темноте и только потом понимаю, что нахожусь не у себя дома, а в спальне Ариадны. Спускаюсь на первый этаж, подхватив на ходу биту Хэрри.
– Непременно спроси. Бьюсь об заклад, мое тело ответит то же самое. Мы всего лишь подрядчики. Зачем нам выкидывать фокусы, когда на кону миллиарды? Если бы ты оставил труп в должном виде, мы бы его хорошо упаковали и произвели товар, пригодный для продажи. А уж дальше в каких играх его задействуют политики или пресса – не наше дело.
На кухне горит свет, хотя сейчас середина ночи. Ненавижу все, что связано с ночью, – темноту, тишину и идиотское чувство внутри, будто в это время суток простые вещи приобретают иные значения.
– Он был единственным другом Енота, – сказал Рэсэн. – Но самодовольным говнюкам навроде тебя такое никогда не понять.
Хан расплылся в улыбке, казалось, он наслаждался моментом. Рэсэн наконец-то сорвался, а это значит, Хан выудил из него то, что мог выудить.
Я ловко перепрыгиваю через порог, эдакий Рэмбо, но уже в следующую секунду чувствую себя полным идиотом.
– Хорош! Вот почему ты мне нравишься, – снова сказал Хан.
– Вы, должно быть, шутите?
Хан собирался устроить так, чтобы сообщение о смерти генерала появилось в вечернем выпуске новостей. Он хотел, чтобы новость о политическом убийстве попала на первые полосы всех газет. Смерть престарелого генерала, родом с Севера, игравшего одну из первых ролей в Центральном разведывательном управлении Южной Кореи. В теле старика обнаружена пуля калибра 7,62, такие пули в Южной Корее почти не используются, зато в широком ходу для автомата Калашникова российского производства. Загадочная и подозрительно попахивающая смерть от огнестрельного оружия. После того как тело старика обнаружат, дом его обнесут желтой лентой, и тихий лес, где до этого никто не появлялся, наполнится шумом. Сбегутся репортеры, не скупящиеся на броские фразы, полицейские, не знающие толком, что им делать. Телеканалы устроят громкое шоу с участием команды экспертов, ищущих доказательства. Выстроившись шеренгой, полицейские двинутся с того места, откуда был произведен выстрел, и прочешут каждый сантиметр леса – исключительно чтобы создать впечатление, будто все силы брошены на поиски ключа к разгадке тайны. Тут же возьмут интервью у лысоватого эксперта, его серьезное лицо дадут крупным планом. Зачитав пронумерованный список найденных улик, в котором будут значиться гильза, обертка от жвачки, пакетик из-под сухариков, фекалии и тому подобное, эксперт примется разглагольствовать о международной обстановке и пертурбациях в военных кругах Северной Кореи. А на следующий день и еще через день СМИ будут продолжать пережевывать список улик: фантик от жвачки, пакетик из-под сухариков, фекалии и прочее.
Норин Монфор и Джейсон сидят за столом, пьют чай. Хэйдан на корточках собирает осколки сервиза, а Мэри-Линетт помогает ему.
Интересно, неужели они надеялись устроить скандал? Неужто в наш век, когда полеты в космос стали товаром – путешественники садятся в маленький космический корабль, поднимаются за пределы земной атмосферы, около пяти минут завороженно любуются планетой и возвращаются, – кто-то надеется произвести сенсацию выдуманной историей о северокорейских шпионах? Но никто не знает заказчика этого проекта, не знает, какова его истинная цель. И Хану, очевидно, тоже неизвестна истинная сущность замысла. В мире планировщиков убийств никто не желает владеть информацией, выходящей за рамки необходимого, потому что чем больше ты знаешь, тем легче тебе самому стать следующей мишенью. Если хочешь подольше задержаться на этом свете, ты должен быть несведущ. И не притворяться ничего не знающим, а на самом деле ничего не знать. Ведь куда проще убить человека, нежели терзаться сомнениями, знает он что-то или нет. Поэтому все работают в выделенных им тесных клетушках, не пытаясь выйти за их пределы. Каждая из клетушек – звено, а соединенные вместе, они образуют огромную и сложную до абсурда систему. Вот в ней-то и рождаются планы-проекты, в которых переплетаются нити многочисленных выгодных и невыгодных отношений. Может, этот проект сначала предусматривал более сенсационное происшествие – например, взрыв плотины, – но из-за ограниченного бюджета его пришлось в спешном порядке заменить на убийство ушедшего с политической сцены отставного генерала, кто знает?
– Серьезно? – спрашиваю я, расслабив плечи. – Чаепитие в три часа ночи?
Как бы там ни было, игра пошла не по задуманному сценарию. Тело старика превратилось в пыль. А с пылью, как сказал Хан, шоу не получится.
– Никогда не поздно собраться вместе, – замечает Норин.
Хан посмотрел на часы и встал, показывая, что разговор окончен.
– Конечно. Странно, что я подумал иначе.
– Я должен идти. Из-за тебя много чего пошло наперекосяк. Теперь мне нужно выстраивать все заново.
– Из-за меня? – Рэсэн исподлобья глянул на Хана.
– И о чем ты подумал?
– Если ты знал, что проект изменился, намекнул бы мне. Так нет же – влез куда не надо и изгадил все. А мне теперь разгребать.
Хан произнес это таким тоном, будто устал от тупости ничтожества, сидевшего перед ним и достойного лишь сожаления.
– Ну например, – я кидаю биту на пол и подхожу к столу, – что в гости вновь пожаловал Люцифер. Он ведь любит внезапно объявляться.
Сейчас это был уже не тот взбешенный Хан, который пинком распахнул дверь кабинета Енота несколько минут назад. Он взял себя в руки, успокоился. Будучи реалистом, он умел быстро переключаться с одного регистра на другой, словно стряхивая с себя неприятности. Возможно, в голове у него уже созрел план, кем заменить несостоявшегося героя сенсации.
– И ты решил забить его до смерти этой штукой?
– Хочу дать тебе один совет, – сказал Хан, – чтобы ты не заблуждался впредь. Не переоценивай себя. Не такой уж ты особенный. Видишь ли, каждый человек есть то место, какое он занимает в данный момент. Поэтому, как только ты покинешь эту библиотеку, ты станешь таким же отработавшим свое мелким наемным убийцей, каких полно в Пхучжу, годным лишь на одно дело, после чего тебя просто уберут. Будь осторожен и береги себя. И кури поменьше. С ослабленными легкими после двух пачек сигарет в день ты вряд ли сможешь далеко убежать, когда приспичит. – И Хан выдал свою особую улыбку, высокомерную и гадкую. – Да, кстати! Я давал тебе свою визитку? – спросил он и в гротескном жесте развел руки, словно забыл о чем-то важном.
Рэсэн просто посмотрел ему в лицо. Из позолоченной визитницы Хан достал карточку и положил перед ним.
– Я решил хотя бы попытаться.
– Пригодится, потому как библиотека, похоже, скоро закроется. И еще, подумай о будущем, научись вежливости. Я тебя старше, а ты разговариваешь со мной как с равным. Это так некрасиво. Говорю это все ради твоего блага. – Хан замолчал и подмигнул Рэсэну.
– Это в тебе и привлекает, мальчик, – улыбается Мэри-Линетт, глядя на меня. – Ты настолько уверен в себе, что даже не понимаешь, как глупо выглядишь.
– Я разговариваю на равных с кем хочу. И с тобой тоже.
Рэсэн положил визитку в пепельницу и затушил об нее сигарету. Хан проследил за действиями Рэсэна, покачал головой, достал еще одну карточку из позолоченной визитницы, засунул ее уже в нагрудный карман Рэсэна и похлопал его по щеке:
– Спасибо, – киваю я женщине и сажусь рядом с Джейсоном, – вы, как всегда, все верно подметили. Хэрри, ты в порядке? Не поранился?
– Возьми себя в руки! Сколько можно валять дурака?
После чего направился в сторону двора, насвистывая какую-то мелодию. Прежде чем за ним закрылась входная дверь, он весело крикнул косоглазой библиотекарше:
Он не отвечает, лишь качает головой, поправляет квадратные очки и опускается на стул рядом со мной.
– Ой, я вижу, вы тут совсем замерзли! Холодно-то как! Извините, пожалуйста. Разговор хоть и пустяковый, но затянулся надолго.
В ответ раздались мелодичные трели:
– Я надеюсь, вы не против, что мы пришли, – говорю я скорее ради приличия.
– Нет-нет-нет. Что вы! Мне совсем не холодно. Что вы!
Рэсэн вытащил очередную сигарету, но прикуривать не спешил, просто смотрел на нее. Хан прав. Не следовало браться за это дело. Планировщики не нанимают киллеров первого класса для убийств, которые должны произвести сенсацию. На такую роль берут в основном или убийц, уже отработавших свое, или желторотых новичков, которые после армейской службы лишь недавно оказались в мире киллеров. После того как о политическом характере убийства раструбит пресса, полиция бросается на поиски снайпера. Их интересует лишь тот, кто стрелял. Они заблуждаются, считая, что убийство будет раскрыто, стоит только найти стрелявшего. Но если хорошенько подумать, то кто стрелял – совершенно неважно. Напротив, это самое несущественное в политическом убийстве. Суть вопроса не в том, кто стрелял, а в том, кто стоит за снайпером. Однако в долгой истории политических убийств еще не было случая, чтобы имена заказчиков стали известны.
– Конечно нет, – отвечает Норин Монфор.
Люди верят, что президента Кеннеди убил Освальд. Но как простофиля, подобный Освальду, мог убить президента? Пока СМИ и полиция напряженно возились с Освальдом, могущественные лица, стоявшие за ним, и планировщики убийства неслышно разошлись кто куда, укрылись в своих уютных домах. Развалившись в кресле, они попивают шампанское, глядя новости. Когда по плану через несколько дней другой наемный убийца третьего класса уберет марионетку Освальда, на лицах полицейских появится удивленное выражение: “Убито главное действующее лицо, и нам больше нечего делать”. И потихоньку свернут расследование. Жизнь – комедия во многих своих проявлениях. Полиции достаточно найти стрелка, а планировщикам убийства достаточно убрать его.
– Что будем делать? – Мэри-Линетт придвигает свой стул к столу.
Допустим, полицейские нашли снайпера и допрашивают его, пытают. Этот недотепа нажал на спусковой крючок, не вникая в причины убийства, а теперь благодаря прессе оказался в центре всеобщего внимания, да с такой скоростью, с какой пуля вылетела из его ствола. Люди, знающие его, потрясены – разве способен он на столь ужасное злодеяние? Пресса принимается рыться в его жизни, находит нечто, в действительности не имеющее никакого отношения к происшедшему, и репортеры составляют из найденного мозаику, лепя из убийцы-простачка легенду. Но вот что интересно: сам стрелок практически ничего не знает о происходящем. Он может даже не осознавать того, что натворил. Зачем, спрашивается, планировщикам передавать ничтожным наемникам важную информацию? Планировщики – неважно, в какой стране, в каком веке они орудуют, – говорят убийце одно и то же: “Тебе не надо думать. Тебе надо лишь нажать на спусковой крючок”.
– Будем искать, – заявляет Джейсон, – у нас не так уж много вариантов.
Рэсэн снова закурил. Вдруг ему в голову пришла мысль: не сожги он тело старика, сейчас сам был бы трупом. Интересно, подумал он, с каким лицом Мохнатый будет запихивать в печь его тело? Наверняка реакция на очередную потерю окажется опять чрезмерно бурной, и этот похожий на медведя человек будет горько рыдать. Но как только Хан протянет ему толстый конверт, слезы тотчас высохнут и, заискивающе улыбаясь и часто-часто кланяясь, он примет деньги и дважды пересчитает.
Ко второй затяжке вернулась косоглазая библиотекарша, трясясь всем телом. Накинула на плечи кардиган, висевший на спинке кресла, но, похоже, теплее ей не стало, она включила электрический обогреватель, стоявший под столом, и усердно стала растирать ладони над ним. Какое-то время, сидя у обогревателя на корточках, она грелась и только потом уселась за свой стол.
– Целых три, – вмешивается Норин, – Аллен, Роттер и Этел.
– Может быть, вам не стоит курить так много? – неприязненно спросила она.
Рэсэн загасил сигарету и посмотрел на дверь в кабинет Енота. Она была плотно закрыта. Войти сейчас или чуть позже, когда Енот успокоится? Нелегкий выбор.
– Кто это?
– Что вы будете делать, если библиотека закроется? – спросил Рэсэн.
– Она закрывается? – удивилась девушка.
– Три разные семьи, точнее, три разных клана, в их роду были ведьмы водной стихии.
– Я сказал “если”.
Немного подумав, она ответила:
– Так просто? – хмурюсь я. – Этот дар… или энергия передается по наследству?
– Познакомлюсь с хорошим парнем и выйду замуж.
– С хорошим парнем… – повторил Рэсэн и спросил: – В таком случае, как я вам?
Девушка глянула на него как на сумасшедшего и вдруг выкрикнула:
– Что-то вроде того, – соглашается Мэри-Линетт, подперев подбородок. – Я не помню, от кого ко мне перешла стихия воздуха, но Ари унаследовала огонь от Силест.
– Да что вы себе позволяете?!
Голос ее был столь звучен и звонок, что купол библиотеки отозвался металлическим дребезгом. Рэсэн насмешливо улыбнулся библиотекарше, встал, подхватил узел с прахом и направился к Еноту.
– Кажется, так звали вашу маму – ее бабушку, правильно?
Когда он открыл дверь кабинета, Старый Енот, по своему обыкновению, читал энциклопедию. Рэсэн не ожидал увидеть его таким спокойным. Как всегда, старик сидел за своим столом, как всегда, читал книгу, и, как всегда, вслух. Несколько лет назад Енот взялся повторно штудировать Британскую энциклопедию на английском языке. А прочитав это основательное издание, снова возьмется за энциклопедию Брокгауза. Интересно, зачем он бесконечно перечитывает одно и то же? Рэсэн не мог понять, что вообще чтение значит для старика. Пока дверь кабинета не закрылась, Енот не отрывался от книги. Рэсэн поставил узел на журнальный столик в центре комнаты, и стук урны о стеклянную поверхность, вопреки намерению Рэсэна, прозвучал довольно громко. Старый Енот наконец поднял глаза и посмотрел на короб.