— Черт, девочка! Я сама все время ору. Мне надоело, сил никаких больше нет быть весь день Черной, — говорит она. — По крайней мере он дает людям вроде нас возможность высказаться.

— Причем громко.

— Вот именно. Блин, Рут, на тебя плохо влияет окружение! Ты так долго плавала с акулами, что забыла, что ты креветка.

— Что?

— Разве акулы не едят креветок?

— Они едят людей.

— Это я и говорю! — Адиса вздыхает. — Белые люди потратили годы на то, чтобы дать Черным свободу на бумаге, но в глубине души они все равно ждут от нас «да, масса» и чтобы мы молчали и были благодарны за то, что имеем. Если мы начинаем говорить, то рискуем потерять работу, дом, даже жизнь. Уоллес — это тот человек, который злится вместо нас. Если бы не он, белые люди никогда бы не узнали, что вся та срань, которую они творят, расстраивает нас и Черные будут становиться все злее и злее оттого, что не рискуют возразить. Уоллес Мерси — это то, что не дает взорваться пороховой бочке в этой стране.

— Все это очень хорошо, но меня судят не за то, что я Черная. Меня судят, потому что умер ребенок, когда я была на дежурстве.

Адиса фыркает:

— Кто тебе это сказал? Твоя белая роза адвокатша? Разумеется, она не думает, что тут дело в цвете кожи. Она вообще не думает о цвете кожи, и точка. Ей и не надо.

— Хорошо, ладно, когда ты получишь диплом юриста, тогда сможешь давать мне советы по этому делу. А пока этого не случилось, я буду верить ей. — Помолчав немного, я добавляю: — Знаешь, для человека, который так не любит, когда на него навешивают ярлыки, ты слишком любишь сама их навешивать.

Сестра поднимает руки, делает вид, что сдается.

— Ладно, Рут. Ты права. Я ошибаюсь.

— Я просто хочу сказать… пока что Маккуорри Кеннеди делает свою работу.

— Ее задача — спасти тебя, чтобы поднять себя в собственных глазах, — говорит Адиса. — Не зря ведь говорят «белый рыцарь». — Она, прищурившись, смотрит на меня. — И ты знаешь, что находится на другом конце этого цветового спектра.

Я не отвечаю. Но мы обе знаем ответ.

Черный. Цвет злодеев.

В манхэттенском доме Кристины я была всего один раз, сразу после ее свадьбы с Ларри Сойером. Я приехала отдать свадебный подарок, и встреча прошла крайне неловко. У Кристины с Ларри был запланирован свадебный тур на Теркс и Кайкос, и Кристина все повторяла, как ей жаль, что она не может пригласить с собой всех своих друзей и что ей пришлось ограничить список гостей. Открыв мой подарок — набор льняных кухонных полотенец с напечатанными рукописными рецептами ее любимых тортов, пирогов и печенья, которые готовила моя мама, — она расплакалась и обняла меня, сказав, что еще никогда не получала такого трогательного и мудрого подарка и что она будет пользоваться ими каждый день.

Сейчас, больше десяти лет спустя, я иногда спрашиваю себя, а заходила ли она вообще на свою кухню, не говоря уже о том, чтобы пользоваться кухонными полотенцами? Гранитные столешницы блестят, свежие яблоки в синей стеклянной миске выглядят так, словно их отполировали. Ничто не указывает на то, что где-то здесь живет четырехлетний ребенок. У меня чешутся руки открыть дверцу двойной духовки «Викинг», просто чтобы проверить, есть ли там хоть одно пятнышко жира или крошка.

— Прошу, — говорит Кристина, указывая на один из кухонных стульев. — Садись.

Я сажусь, вздрагивая, когда за спиной у меня из стены начинает звучать тихая, спокойная музыка.

— Это динамик, — говорит она, смеясь. — Встроенный.

Интересно, каково это жить в месте, которое постоянно выглядит так, будто в нем проходит фотосъемка для глянцевого журнала. Та Кристина, которую я знала, оставляла за собой след из разрушений от прихожей до кухни, когда приходила домой из школы: швыряла куртку и портфель на пол, сбрасывала туфли.

В следующую секунду появляется женщина — так тихо, будто тоже возникла из стены. Она ставит тарелки с куриным салатом передо мной и Кристиной.

— Спасибо, Роза, — говорит Кристина, и я понимаю, что, наверное, она все так же бросает куртки, сумки и обувь, когда входит в дом. Но Роза — это ее Лу. Просто теперь другой человек подбирает за ней вещи.

Горничная бесшумно исчезает, и Кристина начинает говорить о сборе средств для больницы, о том, как Брэдли Купер согласился присутствовать, но в последнюю секунду отменил встречу из-за острого фарингита, хотя в тот же вечер «Ас Уикли» сфотографировал его с подружкой в баре в Челси. Она так много болтает по теме, которая меня совершенно не интересует, что, не съев еще и половины салата, я понимаю, зачем она меня пригласила.

— Так что, — прерываю ее я, — это моя мама тебе рассказала?

У нее вытягивается лицо.

— Нет. Ларри. Теперь, когда он подал документы и баллотируется в Конгресс, новости у нас включены круглые сутки. — Она прикусывает нижнюю губу. — Было страшно?

Смех клокочет у меня в горле.

— В какой части?

— Ну, во всех. Увольнение. Арест. — Ее глаза раскрываются шире. — Тебе правда пришлось сидеть в тюрьме? Как это было? Как в сериале «Оранжевый — новый черный»?

— Да, только без секса. — Я смотрю на нее. — Я не виновата в том, что случилось, Кристина. Ты должна мне верить.

Она наклоняется вперед и берет меня за руку.

— Я верю. Я верю, Рут. Надеюсь, ты знаешь это. Знаешь, я хотела тебе помочь. Попросила Ларри нанять кого-нибудь из его старой фирмы, чтобы представлять тебя.

Я замираю. Стараюсь увидеть в этом жест дружбы, но чувствую себя проблемой, которую нужно решить.

— Я… Я не смогу принять это…

— Ну, пока ты не начала считать меня феей-крестной… В общем, Ларри меня отшил. Для него это так же тяжело, как для меня, честно, но сейчас, когда он баллотируется, просто не самое подходящее время, чтобы связываться с чем-то скандальным.

Скандальным… Я пробую вкус этого слова, впиваюсь в него зубами, как в ягоду, чувствую, как оно лопается.

— Мы из-за этого жутко поссорились. Я отправила его во вторую спальню, и все такое. Нет, он не охотится за голосами неонацистов, но, понимаешь, все не так просто. В расовых отношениях сейчас бардак, на комиссара полиции нападают и так далее… Ларри должен держаться от всего этого как можно дальше, иначе его могут не избрать. — Она качает головой. — Мне очень жаль, Рут.

Мои челюсти сжимаются так, что я их с трудом размыкаю.

— Ты за этим меня пригласила? — спрашиваю я. — Сказать, что больше не имеешь со мной ничего общего?

И о чем только я, дура, думала? Что это визит вежливости? Что впервые за десять лет Кристина вдруг решила, что хочет со мной пообедать? Или я, идя сюда, подсознательно надеялась на какое-то чудо от Хэллоуэллов… пусть даже гордость не позволяла мне признать это?

Минуту мы просто смотрим друг на друга.

— Нет, — говорит Кристина. — Я хотела увидеть тебя своими глазами. Хотела убедиться, что ты… ну, знаешь… в порядке.

Гордость — она как злой дракон, спит у тебя под сердцем, а потом ревет, как раз когда нужна тишина.

— Что ж, можешь поставить галочку в списке добрых дел, — ядовито говорю я. — У меня все прекрасно.

— Рут…

Я поднимаю руку.

— Не надо, Кристина, ладно? Просто… не надо.

Я пытаюсь нащупать брешь в цепочке нашей общей истории, найти то место, в котором мы из двух девочек, которые знают друг о друге все — любимый вкус мороженого, любимый участник «Нью-Кидс он зе Блок», любимый артист, — превратились в двух женщин, не знающих ничего о жизни друг друга. Мы разошлись в стороны, или наша близость была уловкой? Наше знакомство было обусловлено дружбой или географией?

— Мне жаль, — говорит Кристина тихим голоском.

— Мне тоже, — шепчу я.

Вдруг она срывается из-за стола, но через мгновение возвращается и высыпает на стол содержимое своей сумочки. Солнцезащитные очки, ключи, помады и чеки рассыпаются по столешнице; таблетки «Эдвила», рассыпавшиеся на дне сумочки, раскатываются, как конфеты драже. Она открывает кошелек, достает толстую пачку банкнот и сует их мне в руку.

— На, возьми, — говорит Кристина. — Пусть это будет между нами.

Когда наши руки соприкасаются, возникает электрический разряд. Я отпрыгиваю, как будто меня ударило молнией.

— Нет, — говорю я, пятясь.

Это линия, и, если я ее перейду, между Кристиной и мной все поменяется. Может, мы никогда и не были ровней, но, по крайней мере, мне удавалось притворяться, что это так. Если я возьму эти деньги, то больше не смогу себя обманывать.

— Я не могу.

Кристина настойчиво смыкает мои пальцы на деньгах.

— Просто сделай это, — говорит она.

Потом смотрит на меня, как будто в этом мире все прекрасно, как будто ничего не изменилось, как будто я только что не превратилась в попрошайку, в того, кому подают милостыню для успокоения совести.

— Еще есть десерт, — говорит Кристина. — Роза!

Я так спешу уйти, что спотыкаюсь о стул.

— Я не голодна. — Я отвожу взгляд. — Мне нужно идти.

Я беру куртку и сумочку с вешалки в прихожей, бегу к двери и плотно закрываю ее за собой. Жму кнопку вызова лифта снова и снова, как будто от этого он может прийти быстрее.

Пересчитываю деньги. Пятьсот пятьдесят шесть долларов.

Дзинькает лифт.

Я поспешно подхожу к коврику перед дверью Кристины и засовываю все деньги под него.

Сегодня утром я сказала Эдисону, что мы больше не можем ездить на машине. Регистрация истекла, а у меня не за что ее продлить. Продавать ее я буду только в крайнем случае, ну а пока, чтобы оплачивать взносы и коммуналку, мы будем ездить на автобусе.

Я вхожу в лифт, закрываю глаза и жду, пока он доедет до первого этажа. Я бегу по Централ-парк Вест, пока не начинаю задыхаться, пока не понимаю окончательно, что не передумаю.

Здание на Хамфри-стрит выглядит как обычное правительственное здание: цементный квадрат, бюрократический блок. Офис службы социального обеспечения забит посетителями, каждое треснутое пластиковое сиденье занято кем-то, заполняющим анкету. Адиса подводит меня к регистратуре. Сейчас она работает — приходящим кассиром на минималку, — но во время поиска она не раз тут бывала и знает, как здесь все происходит.

— Моей сестре нужно подать заявление на помощь, — говорит она бодрым голосом, но у меня внутри все обрывается.

Секретарь по виду не старше Эдисона. У нее длинные серьги в форме тако.

— Заполните это, — говорит она и протягивает мне анкету на планшетке.

Поскольку сесть негде, мы отходим к стене. Пока Адиса ищет ручку в своей громадной, как пещера, сумке, я поглядываю на женщин, держащих на коленях планшетки и малолетних детей, на мужчин, воняющих перегаром и по`том, на женщину с длинной седой косой, которая держит в руках куклу и напевает что-то себе под нос. Около половины присутствующих — белые: матери, вытирающие носы детям бумажными салфетками, и нервные мужчины, которые барабанят ручкой по колену, читая строчки анкеты. Адиса видит, что я смотрю на них.

— Две трети благосостояния приходится на белых, — говорит она. — Пойди разберись.

Никогда еще я не была так благодарна сестре.

Я заполняю несколько первых пунктов: имя, адрес, количество иждивенцев.

«Доход», — читаю я.

Я начинаю подсчитывать свои заработки за год и собираюсь зачеркнуть нужную сумму.

— Пиши ноль долларов, — говорит Адиса.

— Я получила немного за Уэсли…

— Пиши ноль долларов, — повторяет Адиса. — Я знаю людей, которым отказали в ПЛПП[29] из-за того, что у них были слишком дорогие машины. Будешь дрючить систему, как система дрючит тебя.

Видя, что я не решаюсь это написать, она забирает у меня анкету, заполняет оставшиеся пункты и отдает ее секретарю.

Проходит час. Никого не вызывают.

— Это надолго? — шепотом спрашиваю я у сестры.

— Столько, сколько им захочется заставить тебя ждать, — отвечает Адиса. — Половина этих людей не может устроиться на работу, потому что им приходится торчать здесь в ожидании пособий, вместо того чтобы где-то искать место.

Почти в три часа — после четырех часов ожидания — в дверях наконец показывается сотрудница собеса.

— Руби Джефферсон! — произносит она.

Я встаю.

— Рут.

Девушка смотрит в бумаги.

— Возможно, — уступает она.

Мы с Адисой следуем за ней по коридору и усаживаемся в отгороженной кабинке.

— Я задам вам несколько вопросов, — казенным голосом бормочет она. — Вы еще где-нибудь работаете?

— Это сложно… Меня временно отстранили.

— Что это значит?

— Я медсестра, и мою лицензию приостановили до тех пор, пока не закончится предстоящее судебное разбирательство, — выпаливаю я с такой скоростью, словно слова вылетают из меня под напором.

— Это неважно, — говорит Адиса. — Сейчас я объясню, детка. У нее нет ни работы, ни денег.

Я изумленно смотрю на сестру. Я-то надеялась, что смогу найти с соцработницей общий язык; думала, она поймет, что я не обычный безработный, а представитель среднего класса, попавший в неприятности. Адиса же, наоборот, вдруг заговорила с интонациями обитателей негритянского гетто, отодвигая меня от моей тактики насколько возможно.

Соцработница поправляет очки на носу.

— А деньги на учебу вашего сына?

— План 529[30], — говорю я. — Их можно использовать только на образование.

— Ей нужны лекарства, — прерывает меня Адиса.

Женщина смотрит на меня.

— Сколько вы сейчас платите за медицинскую страховку?

— Тысячу сто в месяц, — отвечаю я, краснея. — Но к следующему месяцу я уже не смогу их платить.

Женщина неопределенно кивает:

— Прекратите эти выплаты. Вы имеете право на Обамакер[31].

— О нет, вы не понимаете! Я не хочу избавиться от страховки, я просто хочу получить временное финансирование, — объясняю я. — Медицинская страховка идет от больницы. Я собираюсь в итоге вернуться на работу…

Адиса разворачивается ко мне:

— А если завтра Эдисон сломает ногу?

— Адиса…

— Думаешь, ты О. Джей Симпсон? Можешь вот так выйти из тюрьмы и жить себе припеваючи? Думаешь, ты попадешь в экстренные новости? Ты не О. Джей, и ты точно не Опра. Ты не Керри Вашингтон, Рут. Белые вытягивают их, потому что знаменитые. А ты просто очередной ниггер, который катится вниз.

Могу поспорить, соцработница сейчас видит, как у меня над головой поднимается пар. Мои пальцы так крепко сжимаются, что я чувствую под ногтями кровь. Я не знаю, что вызвало это внезапное превращение в полноценного гангста, но я убью свою сестру.

Черт, меня уже один раз судили за убийство.

Соцработница переводит взгляд с Адисы на меня, потом опускает глаза на бумаги. Откашливается.

— Что ж, — говорит она, радуясь возможности избавиться от нас побыстрее, — вы имеете право на ПЛПП, медицинскую и денежную помощь. Мы с вами свяжемся.

Адиса берет меня под руку и тянет со стула.

— Спасибо, — бормочу я, и сестра выводит меня из кабинки.

— Хм, прошло не так уж и плохо, правда? — говорит она, когда мы оказываемся вне пределов слышимости и останавливаемся рядом с большим комнатным растением в горшке у лифта. Она неожиданно возвращается в свое нормальное состояние.

Я поворачиваюсь к ней.

— Что это было, черт возьми? Что за фигня?

— Фигня, которая принесла тебе деньги, — указывает Адиса. — Можешь поблагодарить меня позже.

Мой инструктор — девушка по имени Наанди, по возрасту я гожусь ей в матери.

— В основном, есть пять мест, — говорит она мне. — Кассир, принимающий заказы, принимающий заказы на кофе, подаватель и помощник кассира. Есть еще люди на столах, конечно, они готовят еду…

Я иду за ней, на ходу поправляя униформу с колючим ярлычком на воротнике. Я работаю восьмичасовую смену, что означает: тридцатиминутный перерыв, бесплатные обеды и минимальная зарплата. Сказала, что взяла длительный отпуск на работе, чтобы побыть мамой. Слово «медсестра» я даже не упоминала. Я просто хотела, чтобы меня кто-нибудь взял, чтобы избавиться от некоторых льгот, которые я получила в центре занятости как безработная. Чтобы не сойти с ума, я должна была верить, что все еще могу, хотя бы частично, обеспечить себя и сына.

Менеджер, когда позвонил мне и предложил место, спросил, могу ли я выйти на работу немедленно — у них не хватало сотрудников. Так что я оставила для Эдисона записку на кухонном столе (написала, что у меня есть сюрприз для него) и поехала на автобусе в центр.

— Фритюрница — это куда загружают картошку. Есть корзины трех размеров, в зависимости от количества посетителей, — поучает Наанди. — Есть таймер, здесь нужно нажать, когда опустите корзину. Но в два сорок ее нужно встряхнуть, чтобы картошка не превратилась в один большой ком, понятно?

Я киваю, наблюдая, как работник — студент колледжа по имени Майк — делает все, что она говорит.

— Как только срабатывает таймер, поднимаете корзину над емкостью и секунд десять даете стекать маслу. Потом высыпаете картошку в обжарочную станцию — осторожно, она очень горячая! — и солите.

— Если только не заказано без соли, — вставляет Майк.

— Этим займемся позже, — отвечает Наанди. — Дозатор соли высыпает одинаковое количество соли на каждую партию. Потом подбрасываете картошку специальной лопаткой и нажимаете таймер. Вся картошка фри должна быть продана в течение пяти минут — если не продается, идет в отходы.

Я киваю. Процесс довольно сложный. Работая медсестрой, мне нужно было помнить тысячи вещей, но за двадцать лет все это перешло в мышечную память. Здесь же для меня все новое.

Майк позволяет мне попробовать обжарочную станцию. Тяжесть корзины со стекающим маслом меня удивляет. Руки в пластиковых перчатках скользят. Я чувствую, как масло просачивается через сеточку для волос у меня на голове.

— Отлично! — говорит Наанди.

Я узнаю`, как правильно запаковывать, сколько минут каждый продукт может лежать на бимере, прежде чем переходит в разряд отходов, какие чистящие средства используются для каждой поверхности, как говорить менеджеру, что тебе нужно больше мелочи, что среднюю кнопку на стойке нужно нажимать до кнопки главного блюда, иначе клиент не получит фри одновременно с заказом. Наанди с ангельским терпением наблюдает, как я забываю соус ранчо или беру макдабл вместо двойного чизбургера (они идентичны, за исключением того, что в один кладется дополнительный кусочек сыра). Спустя час она все еще чувствует себя достаточно уверенно, чтобы поставить меня на стол собирать еду.

Я никогда не чуралась грязной работы. Господь свидетель, я на своем веку в больнице наносилась уток и наменялась грязных простыней. Но я всегда говорила себе, что в таких случаях пациент чувствует себя еще хуже — физически или эмоционально, или так и так, — чем я. Моя задача заключалась в том, чтобы улучшать жизнь другим насколько возможно профессионально.

Так что работа в фастфуде меня ничуть не беспокоит. Я здесь не ради славы. Я здесь ради зарплаты, пусть даже скудной.

Сделав глубокий вдох, я беру булочку, разрезанную на три части, кладу в тостер и поджариваю. Затем открываю коробку для «Биг-Мака» — это легче сказать, чем сделать в пластиковых перчатках. Две капли соуса из гигантской металлической соусной пушки отправляются на среднюю и нижнюю части, посыпаются резаными листьями салата и рубленым луком. На среднюю в стратегически выверенных местах укладываются огурцы (это должно быть «свидание, но без поцелуев», как сказала Наанди), нижняя часть получает кусочек американского сыра. После этого я достаю из духовки две котлеты 10:1[32] и кладу одну на нижнюю часть булочки, вторую — на среднюю. Потом перекладываю среднюю часть булочки на нижнюю и накрываю верхней, которая присыпана кунжутом. После чего коробка закрывается и передается посыльному для упаковки или стоящему на кассе.

Это, конечно, не прием родов, но я чувствую подъем от хорошо выполненной работы.

Через шесть часов у меня подкашиваются ноги, а я вся насквозь пропахла маслом. Я дважды убирала в туалете, в том числе один раз, когда четырехлетний ребенок заблевал весь пол. Только-только я начала работать помощником кассира, как одна женщина заказывает «Макнаггетс» из двадцати кусочков. Я сама проверяю коробку, прежде чем поставить ее на поднос, потом, как меня учили, называю номер заказа, желаю ей хорошего дня и передаю поднос. Она садится в десяти футах от меня и съедает всю курицу до последнего кусочка. А потом вдруг возвращается к стойке.

— Эта коробка была пуста, — говорит она Наанди. — Я заплатила ни за что.

— Простите, — говорит Наанди. — Мы дадим вам новую.

Я осторожно приближаюсь к ней и тихонько говорю:

— Я проверяла эту коробку. Я видела, как она съела все двадцать наггетсов.

— Я знаю, — шепчет Наанди в ответ. — Она постоянно это делает.

Подходит дежурный менеджер, бледный как смерть мужчина с острой бородкой.

— У вас все в порядке?

— Все замечательно, — отвечает Наанди.

Она берет из моих рук коробочку наггетсов и передает посетительнице, та уносит ее на стоянку. Менеджер возвращается на свое место у окошка выдачи заказов автомобилистам.

— Ну и ну, — бормочу я.

— Если принимать все это близко к сердцу, то и одной смены не выстоишь. — Наанди отвлекается на группу подростков, которые вваливаются в дверь на волне собственного хохота. — В школе уроки закончились, — предупреждает она. — Делайте веселое лицо.

Я поворачиваюсь к экрану, ожидая, когда чудесным образом появится следующий заказ.

— Добро пожаловать в «Макдоналдс»! — говорит Наанди. — Готовы сделать заказ?

Я надеюсь, что это будет не шейкер. Это единственная машина, с которой я еще чувствую себя не очень уверенно, к тому же Наанди уже рассказала мне историю о том, как в свою первую неделю забыла закрыть аппарат, из-за чего сама и весь пол оказались в молоке.

— Хм, я возьму «Биг-Мак меню», — слышу я. — Чувак, ты что хочешь?

— Я бумажник дома забыл…

Я разворачиваюсь, потому что узнаю` этот голос. Перед прилавком стоит Брайс, друг Эдисона, а рядом с ним, засунув руки в карманы куртки, застыл мой сын.

Я вижу, каким всепоглощающим ужасом наполняются глаза Эдисона, когда он обводит взглядом мою сеточку для волос, мою униформу, мою новую жизнь. И вместо того, чтобы улыбнуться ему или сказать «привет», я отворачиваюсь, пока меня не узнал Брайс. Пока я не услышала, как Эдисон придумывает очередное оправдание, чтобы выпутаться из положения, в которое я его поставила.

Эдисона нет дома, когда я прихожу, снимаю униформу и под душем смываю запах жира. Я шлю ему сообщение, но он не отвечает, и я готовлю ужин, делая вид, что ничего не случилось. Когда он наконец возвращается, я выставляю на стол запеканку.

— Горячее, — говорю я, но он идет прямиком в свою спальню.

Я думаю, что он все еще расстроен из-за моей новой работы, но через мгновение Эдисон появляется, держа в руках огромную стеклянную банку, полную монет, и чековую книжку.

— Две тысячи триста восемьдесят шесть. И в банке еще пара сотен.

— Это деньги на колледж, — говорю я.

— Нам они нужны сейчас. Я могу подработать. Впереди весна и лето. Заработаю еще больше.

Я знаю, как скрупулезно Эдисон откладывал деньги, которые получал в продовольственном магазине, где подрабатывал с шестнадцати лет. Мы понимали, что свои сбережения он тоже будет вкладывать в образование, и тогда я с помощью стипендий, федеральной помощи студентам и плана 529, к которому мы подключились, когда он был еще совсем маленьким, уж как-нибудь смогла бы оплатить остальную часть. От мысли взять деньги, которые отложены на колледж, у меня сжимается сердце.

— Эдисон, нет.

Он морщится.

— Мама, я не могу… Я не могу видеть, как ты работаешь в «Макдоналдсе», когда у меня есть деньги, которые можно взять. Ты хоть понимаешь, что я сейчас чувствую?

— Во-первых, это не деньги, это твое будущее. Во-вторых, нет ничего позорного в честной работе. Даже если ты весь день жаришь картошку фри. — Я сжимаю его руку. — И это ненадолго. Только пока все не образуется и я не начну снова работать в больнице.

— Если я брошу бегать, то смогу получить больше смен в «Стоп энд Шоп».

— Ты не бросишь бегать.

— Да меня все равно давно не волнует этот дурацкий спорт.

— А меня не волнует ничего, кроме тебя, — говорю я и сажусь за стол напротив него. — Сынок, позволь мне сделать это. Пожалуйста! — Я чувствую, как глаза наполняются слезами. — Если ты спросишь меня, кем была Рут Джефферсон месяц назад, я бы сказала: она хорошая медсестра и хорошая мать. Но теперь люди говорят, что я не такая уж хорошая медсестра. А если я не смогу одевать тебя и кормить… Какая же я после этого хорошая мать? Если ты не позволишь мне этого сделать… если не позволишь позаботиться о тебе… тогда я уже и не знаю, кто я такая.

Он складывает руки на груди и смотрит в сторону.

— Все знают. Я слышу, как они шепчутся, а когда я подхожу, замолкают.

— Ученики?

— И учителя тоже, — признается он.

Я хмурюсь.

— Это непростительно.

— Нет, все не так. Они стараются изо всех сил, понимаешь? Дают мне больше времени на контрольные, говорят: «Мы знаем, сейчас у тебя неприятности дома…» И каждый раз, когда кто-то из них становится таким… таким любезным, таким заботливым, мне хочется кого-нибудь треснуть, потому что это даже хуже, чем когда люди делают вид, будто не знают, что ты пропустил школу, потому что твоя мать была в тюрьме. — Он кривится. — Тот экзамен, который я провалил… Я его не сдал не потому, что не знал материала, а потому, что стал прогуливать занятия после того, как мистер Герман загнал меня в угол и спросил, не может ли он чем-нибудь мне помочь.

— Ох, Эдисон…

— Мне не нужна их помощь! — взрывается он. — Я не хочу быть тем, кому нужна помощь от них. Я хочу быть как все остальные, а не чем-то особенным. А потом я злюсь на себя, потому что ною и думаю, что это у меня проблемы, когда ты… когда тебя могут… — Он замолкает и трет ладонями колени.

— Не говори этого, — шепчу я и прижимаю его к себе. — Даже не думай об этом. — Я отстраняюсь и обхватываю ладонями его красивое лицо. — Не нужна нам их помощь. Мы сами справимся. Веришь?

Он смотрит на меня, по-настоящему смотрит, как паломник, который ищет в ночном небе указание пути.

— Не знаю.

— Ну а я знаю, — твердо говорю я. — Теперь ешь, чтобы тарелка была чистая. У нас тут не «Макдоналдс» — если остынет, никто менять не будет.

Эдисон берет вилку, благодарный за то, что я дала ему возможность сменить тему. А я стараюсь не думать о том, что впервые в жизни солгала своему сыну.

Через неделю я суетливо бегаю по дому, пытаясь найти свой форменный козырек, когда раздается звонок в дверь. Изумлению моему нет предела, когда я вижу на пороге Уоллеса Мерси. Копна жестких, как проволока, седых волос, костюм-тройка, карманные часы — все при нем.

— Боже… — выдыхаю я. Слова — облачка пара в пустыне моего потрясения.

— Сестра моя, — громовым голосом произносит он, — меня зовут Уоллес Мерси.

Я хихикаю. На самом деле хихикаю. Кто же его не знает?

Я ищу глазами его свиту с камерами и микрофонами, но единственный знак его славы — это припаркованный у обочины блестящий черный лимузин с горящими габаритами и водителем на переднем сиденье.

— Могу я занять минуту вашего времени?

Прежде я сталкивалась со знаменитостью, когда беременная жена ведущего одной вечерней телепрограммы попала в аварию рядом с больницей и ее на сутки поместили в наше отделение для наблюдения.

Хотя она оказалась совершенно здоровой, моя роль поставщика медицинских услуг чередовалась с обязанностями пресс-агента, когда приходилось сдерживать толпу репортеров, угрожавших захватить отделение. Когда я второй раз встречаюсь со знаменитостью, на мне униформа из полиэстера.

— Конечно. — Я приглашаю его войти, мысленно благодаря Бога, что успела сложить диван, на котором спала. — Не хотите ли чего-нибудь выпить?

— Кофе — с удовольствием, — отвечает он.

Включая кофеварку «Кьюриг», я думаю, что Адиса, наверное, умерла бы, если бы застала его здесь. Интересно, можно попросить Уоллеса сделать селфи с ним, чтобы послать фотографию сестре?

— У вас прекрасный дом, — говорит он и смотрит на фотографии на камине. — Ваш сын? Я слышал, он особенный.

«От кого?» — думаю я.

— Вам с молоком? Сахар?

— И то, и то, — отвечает Уоллес Мерси. Он берет чашку и указывает на диван. — Можно? — Я киваю, и он жестом предлагает мне сесть рядом на стул. — Госпожа Джефферсон, вы знаете, почему я здесь?

— Честно говоря, я даже не могу поверить, что вы здесь, и уж тем более не догадываюсь, что привело вас ко мне.

Он улыбается. У него самые ровные и белоснежные зубы, какие я видела, — они ослепительно сияют на фоне его темной кожи. Я понимаю, что вблизи он выглядит моложе, чем я представляла себе.

— Я пришел сказать, что вы не одиноки.

В замешательстве я чуть наклоняю голову к плечу.

— Это очень мило, однако у меня уже есть духовный наставник…

— Но наше сообщество намного больше, чем церковный приход. Сестра моя, не в первый раз наши люди становятся мишенью для нападок. В наших руках еще нет власти, но мы есть друг у друга.

У меня округляются глаза, когда я начинаю понимать, что происходит. Как сказала бы Адиса, мой случай для него — просто очередная ступенька, на которую можно взгромоздиться, чтобы привлечь к себе внимание.

— Спасибо, что пришли, но я не думаю, что моя история будет вам особенно интересна.

— Напротив. Могу я взять на себя смелость задать вам вопрос? Когда вас попросили не вмешиваться в уход за белым ребенком, кто-нибудь из коллег встал на вашу защиту?

Я думаю о Корин, которая сердилась, когда я пожаловалась ей на несправедливый приказ Мэри, а потом защищала Карлу Луонго.

— Моя подруга знала, что я была расстроена.

— Она заступилась за вас? Готова была рискнуть работой ради вас?

— Я бы и не стала просить ее об этом, — говорю я, начиная раздражаться.

— Какого цвета кожа у вашей коллеги? — без обиняков спрашивает Уоллес.

— Тот факт, что я Черная, никогда не мешал моим отношениям с коллегами.

— До тех пор, пока им не понадобился козел отпущения. Я хочу сказать, Рут — вы позволите вас так называть? — что мы стоим за вами. Ваши Черные братья и сестры будут заступаться за вас. Они рискнут своими рабочими местами ради вас, они выйдут на улицу ради вас, и вместе их голос будет столь могуч, что его нельзя будет игнорировать.

Я встаю.

— Спасибо за… за интерес к моему делу, но мне придется обсудить это с моим адвокатом, и как бы ни…

— Какого цвета кожа у вашего адвоката? — прерывает меня Уоллес.

— Какая разница? — с вызовом говорю я. — И вы ждете хорошего к себе отношения от белых людей, когда сами постоянно поносите их?

Он улыбается так, словно ему не впервой такое слышать.

— Я полагаю, вы знаете о Трейвоне Мартине?

Разумеется, знаю. Смерть этого мальчика стала для меня тяжелым ударом. Не только потому, что он был одного с Эдисоном возраста, но и потому, что он, как и мой сын, был прилежным учеником, который не сделал ничего плохого, за исключением того, что родился Черным.

— Знаете ли вы, что во время судебного разбирательства судья — белый судья — запретила употреблять в зале суда термин «расовое профилирование»? — спрашивает Уоллес. — Она хотела, чтобы присяжные знали, что это дело не о расовом вопросе, а об убийстве.

Его слова пронзают меня словно стрелы. Он почти дословно повторяет то, что говорила Кеннеди о моем собственном деле.

— Трейвон был славным, умным мальчиком. Вы — уважаемая медсестра. Та судья не стала поднимать расовый вопрос по той же самой причине, по которой ваш адвокат обходит его десятой дорогой: потому что Черные люди, как вы и Трейвон, должны считаться исключением. Вы — пример того, как плохие вещи случаются с хорошими людьми. Потому что это единственный способ для белых ревнителей морали оправдать свое поведение. — Сжимая чашку в руке, он наклоняется вперед. — Но что, если все не так? Что, если вы и Трейвон — не исключения… а правило? Что, если несправедливость является нормой?

— Я всего лишь хочу заниматься своей работой, жить своей жизнью, воспитывать своего мальчика. Мне не нужна ваша помощь.

— Может быть, и не нужна, — говорит он, — но вокруг множество людей, которые хотят помочь вам не меньше моего. На прошлой неделе я упомянул ваш случай в своем шоу. — Он выпрямляется, запускает руку во внутренний карман пиджака и достает небольшой желтый конверт. Затем встает и протягивает его мне. — Удачи, сестра. Я буду молиться за вас.

Как только за ним захлопывается дверь, я открываю конверт и вытряхиваю его содержимое. Внутри купюры: десять долларов, двадцать долларов, пятьдесят долларов. Еще там десятки чеков, выписанных на меня незнакомыми людьми. Я читаю адреса на них: Талса, штат Оклахома. Чикаго. Саут-Бенд. Олимпия, штат Вашингтон. Внизу лежит визитная карточка Уоллеса Мерси.

Я собираю все в конверт, кладу его в пустую вазу на полке в гостиной и тут замечаю его, мой пропавший козырек. Он лежит на приставке к телевизору.

Возникает ощущение, будто я стою на перепутье.

Надев козырек, взяв кошелек и куртку, я открываю дверь и иду на работу.

Любимую фотографию себя с Уэсли я держу дома на каминной полке. Это было на нашей свадьбе — его двоюродный брат незаметно сфотографировал нас. На снимке мы стоим в холле элегантного отеля, где проходила свадьба, — Сэм Хэллоуэлл снял его для нас в качестве свадебного подарка. Мои руки лежат на плечах Уэсли, голова повернута. Он чуть наклонился ко мне, глаза закрыты, губы шепчут что-то.

Я так старалась, так старалась вспомнить, что мой муж, сногсшибательно красивый в своем смокинге, говорил мне в ту секунду. Мне хочется верить, что это «Ты самое прекрасное, что я видел в своей жизни!» или «Не могу дождаться, когда мы наконец начнем жить вместе!». Но это слова из романов и фильмов, а в действительности, уверена, мы тогда планировали побег из полного гостей зала, чтобы я могла пописать.

Почему я в этом уверена? Я не помню, о чем мы с Уэсли говорили, когда была сделана эта фотография, но я хорошо помню наш следующий разговор. У женского туалета в фойе стояла очередь, и Уэсли галантно вызвался посторожить вход в мужской туалет, чтобы никто не вошел, пока я буду внутри. Мне понадобилось немало времени, чтобы управиться со свадебным платьем и сделать свои дела, и, когда я наконец вышла оттуда, прошло уже добрых десять минут. Уэсли, мой верный страж, стоял за дверью, но теперь держал в руке парковочный талон.

— Что это? — спросила я. У нас тогда не было машины, и на собственную свадьбу мы приехали общественным транспортом.

Уэсли покачал головой, посмеиваясь.

— Какой-то чувак только что подошел и попросил подогнать его «мерседес».

Мы посмеялись и положили талон на стойку администратора рядом со звонком. Мы смеялись, потому что были влюблены. Потому что, когда жизнь полна хороших вещей, кажется неважным, что какой-то старый белый мужчина, видя хорошо одетого Черного парня в дорогом отеле, естественно, решает, что он из обслуживающего персонала.

Через месяц работы в «Макдоналдсе» я начинаю видеть противоречие между обслуживанием и санитарными нормами приготовления пищи. Все заказы должны быть приготовлены меньше чем за пятьдесят секунд, но на приготовление большинства пунктов меню требуется больше времени. «Макнаггетс» и «Филе-о-Фиш» жарятся почти четыре минуты. На «Чикен Селектс» уходит шесть минут, а дольше всего в жарочной емкости нужно держать хрустящие куриные грудки. Мясо десять к одному жарится тридцать девять секунд; мясо четыре к одному — семьдесят девять секунд. Курица гриль во время приготовления проваривается. Яблочные пироги пекутся двенадцать минут, печенье — две. И все же, несмотря на все это, мы, сотрудники, должны делать так, чтобы посетитель отходил от кассы в течение девяноста секунд — пятьдесят секунд на приготовление заказа, сорок секунд на конструктивное взаимодействие.

Менеджеры любят меня, потому что, в отличие от большинства сотрудников, мне не нужно подгонять смены под расписание занятий. После десятилетий работы по ночам я не против приходить в 3:45 утра, чтобы включить гриль, который должен успеть прогреться до 5:00, когда мы открываем двери. За это мне обычно поручают работу, которая нравится мне больше всего, — стоять за кассой. Мне нравится общаться с клиентами. Для меня дело принципа заставить их улыбнуться, пока они стоят у стойки. Ну а после того, как женщины во время родов в буквальном смысле швыряли в мою голову разными предметами, выговоры за то, что я перепутала майонез и горчицу, меня не особо трогают.

Большинство наших постоянных клиентов приходят по утрам. Мардж и Уолт, которые одеты в одинаковые желтые спортивные костюмы и проходят пешком три мили от своего дома, чтобы купить у нас одинаковые пироги и апельсиновый сок. Аллегрия, которой девяносто три и которая появляется у нас раз в неделю в меховой шубе, независимо от того, насколько тепло на улице, и съедает один яичный «Макмаффин», без мяса и без сыра. Консуэла, которая всегда покупает четыре больших кофе со льдом для всех девочек в своем салоне.

Сегодня утром к нам забредает один из бездомных, которых полно на улицах Нью-Хейвена. Время от времени мой менеджер подкармливает их продуктами с заканчивающимся сроком хранения, например жареной картошкой, которая не продалась за пять минут. Иногда они заходят, просто чтобы погреться. Как-то раз один тип помочился в раковину в уборной. У сегодняшнего посетителя длинные спутанные волосы и борода чуть ли не до пояса. На его линялой, замусоленной футболке принт «ЛЮБЛЮ ПОВАЛЯТЬСЯ В ПОСТЕЛЬКЕ», под ногтями черная грязь.

— Привет, — говорю я. — Добро пожаловать в «Макдоналдс». Готовы сделать заказ?

Он смотрит на меня слезящимися голубыми глазами:

— Я хочу песню.

— Что, простите?

— Песню. — Его голос становится резче. — Я хочу песню!

Дежурный менеджер, маленькая женщина по имени Пэтси, подходит к стойке.

— Сэр, — говорит она, — вам нужно уйти.

— Я хочу чертову песню, мать вашу!

Пэтси вспыхивает.

— Я вызываю полицию.

— Нет, подождите.

Я встречаю взгляд мужчины и начинаю напевать Боба Марли. Когда-то я каждую ночь пела Эдисону вместо колыбельной «Три маленькие птички» и, наверное, буду помнить ее слова до конца своих дней.

Бездомный перестает кричать и, шаркая, плетется к двери. Я приклеиваю к лицу улыбку, чтобы встретить следующего клиента.

— Добро пожаловать в «Макдоналдс», — говорю я и вижу перед собой Маккуорри Кеннеди.

Она одета в бесформенный темно-серый костюм и держит за руку маленькую девочку с торчащими беспорядочным ворохом пшеничными волосами.

— Я хочу блинчики с яичным бутербродом, — говорит девочка.

— Ну, в меню такого нет, — твердо отвечает Кеннеди и замечает меня. — Ой, вау, Рут! Вы… работаете здесь.

Ее слова обескураживают меня. Что, по ее мнению, я должна делать, пока она пытается выстроить дело? Запустить руку в свои бездонные сбережения?

— Это моя дочь Виолетта, — говорит Кеннеди. — Сегодня у нас своего рода праздник. Мы нечасто ходим в «Макдоналдс».

— Нет, часто, мамочка, — тоненьким голоском возражает Виолетта, и щеки Кеннеди слегка краснеют.

Я понимаю, она не хочет, чтобы я подумала, будто она из тех матерей, которые кормят детей фастфудом, — не больше, чем я хочу, чтобы она подумала, что я устроилась бы на эту работу, будь у меня выбор. Я понимаю, что мы обе отчаянно хотим казаться людьми, которыми на самом деле не являемся.

Это придает мне храбрости.