Я поднимаю раскрытые ладони — белый флаг. Очень медленно делаю следующий шаг. Она выбрасывает вперед руку с ножом. Это перочинный нож, тот, что она носит с собой в кошельке. Я помню день, когда она его купила, — на съезде «Власти белых». Она тогда перепробовала много разных моделей, размахивая ножами с отделкой из оникса и перламутра. Она шутливо приставляла ослепительно сиявшее лезвие к моему горлу и спрашивала: «Ну, какой больше похож на меня?»

— Привет, малышка, — мягко говорю я. — Пора домой.

— Не могу. Я грязная, — бормочет она.

— Ничего.

Я приседаю, двигаясь так, словно вижу перед собой дикую собаку. Я протягиваю ей руку, но мои пальцы выскальзывают из ее ладони.

Я опускаю глаза и вижу на своей руке кровь.

— Черт! — вскрикиваю я.

Из-за моей спины Фрэнсис освещает Брит айфоном и тоже кричит. Она сидит, прислонившись спиной к надгробию Дэвиса. Ее безумные, остекленевшие глаза широко открыты. На ее левой руке семь или восемь глубоких разрезов.

— Никак не найду, — говорит она. — Хочу ее выпустить.

— Что выпустить, хорошая моя? — говорю я и тянусь к лезвию.

Но она отдергивает руку.

— Ее кровь.

У меня на глазах Брит заносит нож и рассекает себе запястье.

Нож выпадает у нее из рук, ее глаза закатываются. Я хватаю ее на руки и бегу к машине.

Проходит немало времени, прежде чем состояние Брит стабилизируется — если это можно так назвать. Мы в Йеле — в Нью-Хейвене, а не в той больнице, где она родила Дэвиса. На ее раны наложены швы, запястье забинтовано, кровь с тела смыта. Ее поместили в психиатрическое отделение. Должен сказать, я благодарен за это врачам. Я не могу распутать узлы в ее сознании.

Я и в своем-то их едва распутываю.

Я советую Фрэнсису вернуться домой и отдохнуть. Сам я останусь ночевать в приемной: если Брит придет в себя, ей будет приятно узнать, что кто-то остался здесь ради нее. Но сейчас она лежит без сознания, обколотая успокоительными.

Больница после полуночи похожа на дом с привидениями. Свет приглушен, время от времени раздаются странные звуки: скрип туфель медсестры, стон пациента, писк и шипение аппарата для измерения кровяного давления. Я покупаю в больничной сувенирной лавке вязаную шапочку — такие обычно дарят пациентам, проходящим химиотерапию, но мне плевать. Она прикрывает мою татуировку — сейчас я не хочу, чтобы на меня обращали внимание.

Я сижу в кафетерии, грею руки о чашку с кофе и продираюсь сквозь путаницу собственных мыслей. В мире полно вещей, которые можно ненавидеть. Полно людей, которых можно избить; полно ночей, когда можно напиться; полно поводов ненавидеть других за свое собственное дерьмо. Это наркотик, и, как всякий наркотик, рано или поздно он перестает действовать. А что потом?

Моя голова буквально раскалывается, не в силах удержать три несовместимые истины:

1. Черные — низшая раса.

2. Брит наполовину черная.

3. Я люблю Брит больше жизни.

Разве первый и второй пункты не делают третий невозможным? Или она — исключение из правила? Может, и Адель была исключением? Я вспоминаю, как мы с Твинки тосковали по еде, сидя за решеткой.

Сколько исключений нужно, чтобы ты начал понимать, что истины, которые тебе внушили, возможно, не столь истинны?

Допив кофе, я отправляюсь слоняться по больничным коридорам. Читаю газету, брошенную кем-то в вестибюле. Гляжу сквозь стеклянные двери отделения экстренной помощи на вспыхивающие огни «скорой».

Потом я натыкаюсь на отделение интенсивной терапии для преждевременно родившихся детей. Поверьте, мне меньше всего хочется торчать у родильного отделения — эти шрамы до сих пор болят, хотя это совсем другая больница. И все же я останавливаюсь у окна рядом с каким-то человеком.

— Моя, — говорит он, указывая на болезненно крохотного младенца под розовым одеяльцем. — Ее зовут Кора.

Я слегка паникую: с какой стати я, как какой-нибудь вор-карманник, ошиваюсь у родильного отделения, если не имею никакого отношения к детям, что там лежат? Поэтому я указываю на мальчика под голубым одеялом. Стекло его инкубатора слегка отсвечивает, но даже отсюда я хорошо вижу коричневый цвет его кожи.

— Дэвис, — вру я на ходу.

Мой сын был таким же белым, как я, — по крайней мере снаружи. Он не был похож на этого новорожденного. Но даже если бы был, я понимаю, что любил бы его, несмотря ни на что. Правда в том, что если бы этот ребенок был Дэвисом, для меня не имело бы значения, что его кожа темнее моей.

Важно было бы только то, останется ли он жив.

Я опускаю дрожащие руки в карманы пальто, думая о Фрэнсисе и Брит. Возможно, сила, с которой ты можешь любить, равна силе, с которой ты способен ненавидеть. Это как карман, вывернутый наизнанку.

Разумно предположить, что обратное утверждение тоже верно.

Кеннеди

За время, пока присяжные обсуждают вердикт, я успеваю выслушать сорок других обвинений, тридцать восемь из которых адресованы черным мужчинам. Мика делает шесть хирургических операций. Виолетта идет на вечеринку по случаю дня рождения. Я читаю статью на первой странице газеты, посвященную маршу цветных студентов в Йеле. Студенты требуют, среди прочего, переименовать общежитие, носящее ныне имя Джона К. Калхуна — вице-президента США, поддерживавшего рабство и сецессию[49].

В течение двух дней мы с Рут сидим в зале судебных заседаний и ждем решения присяжных. Эдисон вернулся в школу и взялся за учебу с удвоенным энтузиазмом — просто удивительно, как может измениться парень, вовсю флиртовавший с преступным миром, после легкой стычки с законом. Рут тоже — с моего благословения и в моем сопровождении — появилась в репортаже, снятом для телепередачи Уоллеса Мерси. Он всячески ее защищал, превозносил до небес ее храбрость, после чего вручил ей чек на частичное покрытие расходов, которые она понесла, вынужденно лишившись работы на несколько месяцев, — это пожертвования от людей со всей планеты, от Ист-Энда до Йоханнесбурга. После передачи мы прочли записки, приложенные к некоторым пожертвованиям:

Я думаю о вас и о вашем мальчике.

Я небогат, но хочу, чтобы вы знали: вы не одна.

Спасибо, что имели мужество бороться там, где я не смогла.

Мы узнали о Бриттани Бауэр, пребывающей в состоянии, которое сторона обвинения именует стрессом, а Рут — явным сумасшествием. От Терка Бауэра и Фрэнсиса Митчема по-прежнему ни слуху ни духу.

— Как вы узнали? — спросила меня Рут после разгрома, случившегося, когда Уоллес привел в суд Адель Адамс, чтобы та «нечаянно» наткнулась на Фрэнсиса и его дочь.

— Интуиция, — ответила я. — Просматривала данные о скрининге новорожденных и заметила то, на что прежде никто из нас не обращал внимания, потому что мы все думали только о MCADD, — серповидную анемию. Я вспомнила слова неонатолога, что эта болезнь поражает афроамериканское сообщество чаще других. А еще — как Брит во время дачи показаний сказала, что не знала свою мать.

— Как все сложно…

— Да, поэтому я копнула чуть глубже. Серповидную анемию наследует каждый двенадцатый афроамериканец. И один белый из десяти тысяч. Внезапно я поняла, что все это далеко не случайно. И позвонила Уоллесу. Остальное он сделал сам. Именно он узнал из свидетельства о рождении Брит имя ее матери и сумел ее выследить.

Рут посмотрела на меня:

— Но ведь это не имело ничего общего с вашей задачей.

— Ага, — согласилась я. — Это был ваш подарок мне. Я сочла, что именно он идеально подчеркнет лицемерие всего этого дела.

Теперь, на исходе второго дня безрезультатного совещания присяжных, мы становимся слегка чокнутыми, как после долгой тюремной отсидки.

— Что там у тебя? — спрашиваю я у Говарда, составившего нам компанию в ночных бдениях. Он лихорадочно набирает что-то на своем телефоне. — Срочное свидание?

— Ищу разницу в сроках за хранение крэка и кокаина, — отвечает он. — До 2010 года осужденный за хранение с целью сбыта пятидесяти и больше граммов крэка получал минимум десять лет тюрьмы. Чтобы получить столько же за кокаин, нужно было толкнуть пять тысяч граммов. Даже сейчас сохраняется несоответствие приговоров в восемнадцать раз.

Я качаю головой:

— Зачем тебе все это?

— Подумываю об апелляции, — восторженно заявляет он. — Это явный прецедент дискриминации при назначении приговора, ведь черные садятся в тюрьму за наркотики на двадцать процентов чаще белых.

— Говард, — прошу я, потирая виски, — выключи свой чертов телефон!

— Все плохо, да? — говорит Рут. Она трет руки, хотя отопление включено и в комнате жарко, как в тропиках. — Если бы они собирались оправдывать, то наверняка не стали бы тянуть.

— Отсутствие новостей — тоже хорошая новость, — лгу я.

В конце рабочего дня судья снова вызывает присяжных в зал суда.

— Вы приняли решение?

Встает старшина присяжных:

— Нет, Ваша честь. Мнения разделились.

Я знаю, что судья не откажет себе в удовольствии обратиться к присяжным с пламенным призывом быть беспристрастными и уважать мнение друг друга. Он с величественным видом поворачивается к жюри:

— Государство потратило большие деньги на то, чтобы этот суд состоялся, и никто не знает обстоятельств дела лучше, чем вы. Поговорите друг с другом. Поделитесь мнениями, чтобы нам не пришлось все начинать сначала.

Жюри отпускают, и я смотрю на Рут:

— Вам, наверное, домой надо.

Она смотрит на часы:

— У меня есть еще немного времени.

И вот мы идем в центр города, плечо к плечу, ежась от холода, чтобы выпить по чашке кофе.

Спасаясь от колючего ветра, мы ныряем в людный и шумный магазин.

— Поняв, что кондитером мне не стать, я начала мечтать о том, чтобы открыть свою кофейню, — вспоминаю я. — Хотела назвать ее «Основания для отклонения».

Подошла наша очередь делать заказ, и я спрашиваю Рут, какой кофе она любит.

— Черный, — отвечает она, и мы ни с того ни с сего разражаемся столь громким смехом, что барменша смотрит на нас как на сумасшедших. Так, будто мы говорим на языке, которого она не понимает.

Что, как мне кажется, не столь уж далеко от истины.

На следующий день судья Тандер вызывает нас с Одетт к себе в кабинет.

— Я получил записку от старшины присяжных. Они все еще не пришли к единому решению. Одиннадцать против одного. — Он качает головой. — Извините, дамы, ничего поделать не могу.

Он отпускает нас, и я обнаруживаю Говарда, вышагивающего у двери его кабинета.

— Ну?

— Ошибка разбирательства. Они в тупике, одиннадцать против одного.

— И кто этот один? — спрашивает Говард, но это риторический вопрос. Он знает, что я не владею этой информацией.

Впрочем, мы тут же, неожиданно для самих себя, останавливаемся, смотрим друг на друга и одновременно произносим:

— Присяжный номер двенадцать.

— Десять баксов? — спрашивает Говард.

— Принято, — отвечаю я.

— Я знал, что против нее нужно было устроить официальную забастовку.

— Ты еще не выиграл эту ставку, — напоминаю я. Хотя в глубине души и понимаю, что он прав. Учителя, не способного признать наличие скрытого расизма, чудовищно оскорбил бы мой последний аргумент.

Рут ждет в конференц-зале. Она с надеждой поднимает на меня глаза.

— Они никак не могут вынести вердикт, — говорю я.

— И что теперь?

— Как повезет, — вздыхаю я. — Дело могут разобрать повторно — потом, с новыми присяжными. А может, Одетт попросту откажется от обвинений и отзовет иск.

— Думаете, она может…

— Я давно научилась не притворяться, будто умею думать как обвинитель, — признаюсь я. — Нам просто придется подождать и посмотреть, чем все закончится.

В зал судебных заседаний по одному входят утомленные присяжные.

— Старшина присяжных, — говорит судья, — насколько я понял, жюри не сумело вынести вердикт. Так ли это?

Старшина встает:

— Да, Ваша честь.

— Считаете ли вы, что дополнительное время поможет вам прийти к окончательному решению по делу о тяжбе между государством и госпожой Джефферсон?

— К сожалению, Ваша честь, некоторые из нас не могут сойтись во мнении с остальными.

— Спасибо за вашу службу, — говорит судья Тандер. — Этот состав жюри свободен.

Присяжные выходят. С галереи доносится сдавленный шепот — публика пытается понять, что все это значит. Я мысленно прикидываю вероятность того, что Одетт снова обратится к большому жюри с обвинением в непредумышленном убийстве.

— Есть еще одно, последнее дело, которое следует закончить в этом суде, — продолжает судья Тандер. — Я готов огласить вердикт по обновленному ходатайству защиты об оправдательном приговоре.

Говард глядит на меня поверх головы Рут. Что?

Черт возьми, судья Тандер намерен воспользоваться аварийным люком, на который я ему указала! Я задерживаю дыхание.

— Я изучил закон и весьма тщательно ознакомился со свидетельскими показаниями по данному делу. Нет ни одного твердого доказательства того, что смерть ребенка была обусловлена каким бы то ни было действием или бездействием обвиняемой. — Он поворачивается к Рут. — Мне очень жаль, что вам пришлось пройти через все эти испытания на рабочем месте, мэм. — Он ударяет молоточком. — Я удовлетворяю ходатайство защиты.

В этот миг смирения я понимаю, что не только не умею думать как обвинитель, но удручающе некомпетентна в области мыслительных операций судьи. Я оборачиваюсь, готовая рассмеяться от изумления. Рут морщит лоб.

— Я не понимаю.

Он не заявил об ошибке разбирательства. Он вынес честный оправдательный приговор.

— Рут, — говорю я, широко улыбаясь. — Вы свободны.

Рут

Свобода — хрупкий стебелек, пробившийся из земли после небывало долгой зимы. Это звук твоего голоса, когда никто не затыкает тебе рот. Это благословенная возможность сказать «да» — и, что еще важнее, право сказать «нет». В сердце свободы бьется надежда — пульс возможности.

Я — та же женщина, какой была пять минут назад. Я сижу в том же кресле. Мои ладони лежат все на том же исцарапанном столе. По сторонам от меня по-прежнему стоят мои защитники. Флуоресцентная лампа над головой все так же стрекочет, как сверчок. Ничего не изменилось, и все стало по-другому.

Я будто в тумане выхожу из зала суда, и передо мной расцветает букет микрофонов.

Кеннеди говорит, что, хотя ее подзащитная явно довольна приговором суда, мы воздержимся от заявлений вплоть до завтрашней официальной пресс-конференции.

И что прямо сейчас ее подзащитная должна уехать домой, к сыну.

Остаются несколько отбившихся от стаи одиночек, но вскоре отстают и они. В другом конце зала какому-то профессору предъявляют обвинение в хранении детской порнографии.

Мир меняется, появляется новая жертва, новый обидчик. Чья-то история подходит к концу.

Я отправляю сообщение Эдисону; он перезванивает мне — даже несмотря на то, что для этого ему приходится выйти из класса, — и я слышу в его голосе явное облегчение. Я звоню на работу Адисе, и мне приходится отвести трубку от уха — так громко она визжит от радости. Наш разговор прерывает сообщение от Кристины — целая связка смайликов, затем гамбургер, бокал вина и вопросительный знак. «В другой раз, хорошо?» — пишу я в ответ.

— Рут, — говорит Кеннеди, обнаружив меня стоящей с телефоном в руке и задумчиво уставившейся в пустоту, — все хорошо?

— Не знаю, — совершенно искренне отвечаю я. — Неужели все действительно закончилось?

Говард улыбается:

— Все действительно, истинно, неоспоримо закончилось.

— Спасибо, — говорю я и обнимаю его за плечи. Потом поворачиваюсь к Кеннеди. — А вы… — Я мотаю головой. — Не знаю, что и сказать.

— Подумайте, — смеется Кеннеди, заключая меня в объятия. — Если придумаете, можете высказаться на следующей неделе на ланче.

Я отстраняюсь, ловя ее взгляд.

— Хотелось бы, — говорю я.

В наших отношениях что-то меняется. Власть, соображаю я. Теперь мы с ней полностью на равных.

Внезапно мне приходит в голову, что я, ошарашенная приговором, оставила в зале заседаний мамин счастливый шарф.

— Я кое-что забыла. Встретимся внизу.

Подойдя к двойным дверям, я вижу расположившегося рядом бейлифа.

— Мэм?

— Простите… Тут был шарф… Можно мне…

— Конечно. — Он жестом приглашает меня пройти внутрь.

Я одна в зале заседаний. Я иду по проходу галереи, мимо барьера — туда, где сидела. Мамин шарф, свернувшийся кольцом, лежит под столом. Я поднимаю его и пропускаю через ладонь, будто глажу шрам.

Потом обвожу взглядом пустой зал. Возможно, когда-нибудь Эдисон будет оспаривать здесь какое-нибудь обвинение. Возможно, когда-нибудь он даже займет место судьи.

Я закрываю глаза, стараясь удержать в памяти это мгновение. Я слушаю тишину. Кажется, будто прошли годы с тех пор, как меня, собираясь предъявить обвинение, провели через другой конец зала в комнату — в наручниках и ночной рубашке, без права говорить в свою защиту. Кажется, прошла вечность с тех пор, как мне в последний раз сказали, чего я не имею права делать.

— Да, — тихо говорю я, потому что именно это слово — антоним несвободы. Потому что именно оно разбивает цепи. Потому что я могу его произнести.

Я сжимаю кулаки, запрокидываю голову и позволяю этому слову снова и снова вырываться у меня из горла. Да.

Да.

Да.

Стадия третья

Послед

Люди должны научиться ненавидеть — а если они смогут научиться ненавидеть, их можно будет научить любить. Нельсон Мандела. Долгий путь к свободе
Шесть лет спустя

Терк

В смотровом кабинете больницы я извлекаю из торгового автомата резиновую перчатку, надуваю ее, как воздушный шар, и перевязываю снизу. Потом беру ручку и рисую на перчатке глаза и клюв.

— Папа, — говорит дочка, — ты сделал мне курочку!

— Курочку? — переспрашиваю я. — Как ты могла подумать, что это курочка? Это вылитый петушок.

Она хмурится:

— А в чем разница?

Что ж, я сам это затеял, не так ли? Но рассказывать трехлетней крошке о птичках и пчелках, сидя здесь, в ожидании теста на стрептококк, выше моих сил. Пусть этим займется Дебора, когда придет с работы.

Дебора, моя жена, — биржевой брокер. Когда мы поженились, я взял ее фамилию в надежде начать с чистого листа, стать кем-то другим, кем-то лучшим. Она работает с девяти до пяти, а я остаюсь с Кэрис и оттачиваю свои ораторские навыки, присматривая за ней у песочницы и отводя ее в детский сад. Я сотрудничаю с местным отделением Антидиффамационной лиги. Я хожу по школам, тюрьмам, храмам и церквям и рассказываю там о ненависти.

Я рассказываю о том, как избивал людей, потому что сам постоянно испытывал жуткую боль и из-за этого хотел причинять боль другим. Я объясняю им, что это внушало мне чувство, будто у меня в жизни есть цель. Я вспоминаю, как бывал на фестивалях, где музыканты распевали о превосходстве белой расы, а дети с расистскими игрушками играли в расистские игры. Описываю свой тюремный срок и то, как работал администратором сайта ненависти. Рассказываю о своей первой жене и говорю, что ненависть пожирала ее изнутри, но реальная причина смерти оказалась куда более прозаичной: пузырек таблеток, запитый бутылкой водки. Она не могла видеть мир таким, каков он на самом деле, и в конце концов нашла способ закрыть глаза навсегда.

Я говорю им, что нет ничего более эгоистичного, чем пытаться изменить мнение других только потому, что они думают иначе, чем ты. Иное устройство — не повод для неуважения.

Я говорю им вот что: с физиологической точки зрения, та же часть мозга, что позволяет нам обвинять во всем других людей, отвечает за сочувствие к незнакомцам. Да, наци сделали евреев козлами отпущения, почти полностью их истребив. Но тот же кусочек мозга заставлял других присылать деньги, продукты и пособия тем, кто находился на другом конце света.

В своих рассказах я описываю долгий путь, который в конце концов привел меня к мысли о выходе из Движения. Все началось с полуночного визита: безликие типы в капюшонах, подосланные главарями, выломали дверь и избили нас. Фрэнсиса бросили в лестничный пролет, мне сломали три ребра. Надо полагать, это была наша прощальная вечеринка. На следующий день я закрыл Lonewolf.org. Потом были бумаги о разводе, которые мне пришлось подписывать, когда Брит покончила с собой.

Даже теперь я совершаю ошибки. Время от времени я чувствую потребность с размаху врезаться во что-нибудь или в кого-нибудь, но теперь проделываю это на ледовой площадке, участвуя в играх хоккейной лиги. Возможно, в отношении черных парней я веду себя даже слишком осторожно. Но я становлюсь еще осторожнее, когда вижу белых парней в пикапах с флагами Конфедерации, торчащими из задних окон.

Просто потому, что когда-то сам был таким и знаю, на что они способны. Многие из людей, с которыми я встречаюсь, не верят в то, что я смог так радикально измениться. Тогда я рассказываю им о своей жене. Дебора знает все обо мне и о моем прошлом. Она смогла простить меня. А если она может меня простить, как я могу не попытаться простить себя сам?

Конечно, я раскаиваюсь. Три, а то и четыре раза в неделю я терпеливо обнажаю перед аудиторией собственные ошибки. Я чувствую, как слушатели меня ненавидят. Думаю, я этого заслуживаю…

— Папа, — говорит Кэрис, — горло болит.

— Знаю, солнышко, — говорю я и усаживаю ее к себе на колени.

И в эту секунду открывается дверь.

Входит женщина, на ходу изучая карточку Кэрис. В этой маленькой поликлинике принято, чтобы врачи сами подходили к больным.

— Здравствуйте, — говорит она. — Меня зовут Рут Уокер.

Она поднимает глаза и улыбается.

— Уокер… — повторяю я, когда она пожимает мне руку.

— Да, та же фамилия, что и в названии: клиника Уокер. Я ее владелица… И здесь же работаю.

Ее губы растягиваются в улыбке.

— Не волнуйтесь. Быть практикующей медсестрой у меня получается куда лучше, чем бухгалтером.

Она не узнаёт меня. Во всяком случае, так мне кажется.

Если честно, в бумагах на планшетке указана фамилия Деборы. Кроме того, я сильно изменился внешне. Я удалил все татуировки, кроме одной. Мои волосы отросли, я ношу вполне консервативную стрижку. Занявшись бегом, я потерял около тридцати фунтов. И, может быть, мое внутреннее «я» бросает теперь иной отсвет на меня снаружи.

Она поворачивается к Кэрис:

— Ну, что у нас болит? Можно посмотреть?

Позволив Кэрис остаться сидеть у меня на коленях, она мягко проводит ладонями по ее распухшим железкам, а потом заставляет ее открыть рот, разыграв сценку с конкурсом «на лучшего певца», в котором Кэрис, конечно, побеждает. Я обвожу взглядом комнату, замечая вещи, на которые не обратил внимания сразу: диплом на стене на имя Рут Джефферсон, заполненный каллиграфическим почерком; рамку с фотографией красивого черного парня в академической шапочке и мантии на фоне одного из кампусов Йеля.

Она стягивает перчатки, хлопком привлекая мое внимание. Я замечаю на ее левой руке колечко с бриллиантом и обручальное кольцо.

— На девяносто девять процентов уверена, что это стрептококк, — говорит она. — У Кэрис есть аллергия на медицинские препараты?

Я качаю головой. Я никак не могу справиться с голосом.

— Я могу взять мазок из ее горла, определить стрептококковую культуру и на основе результатов начать курс лечения антибиотиками, — говорит она и легонько дергает Кэрис за косичку. — А ты, — обещает она, — вот-вот выздоровеешь. Совсем скоро.

Извинившись, она направляется за нужными для теста принадлежностями.

— Рут, — окликаю я в тот миг, когда она берется за ручку двери.

Она оборачивается. На ничтожную долю секунды ее глаза прищуриваются, и у меня в голове бьется мысль: сейчас… Сейчас… Но она не спрашивает, не встречались ли мы раньше, — она не признает нашей истории. Она просто ждет, пока я скажу то, что считаю нужным.

— Спасибо, — говорю я.

Она кивает и выскальзывает из комнаты. Кэрис оборачивается, сидя у меня на коленях.

— Еще болит, папа.

— Тетя скоро вылечит.

Удовлетворившись этим, Кэрис указывает на костяшки моей левой руки — единственное тату, сохранившееся на моем теле.

— Это мое имя? — спрашивает она.

— Вроде того, — отвечаю я. — Твое имя означает то же самое. На языке под названием «валлийский».

Она только-только начала учить буквы, поэтому показывает на каждую костяшку по отдельности:

— L, — читает она. — O. V. E.

— Правильно, — с гордостью говорю я.

Мы ждем, пока вернется Рут. Я держу свою дочь за руку — а может, она держит за руку меня, — так, будто мы стоим на перекрестке. И моя задача — перевести ее целой и невредимой на другую сторону.

Послесловие автора

Примерно через четыре года после начала писательской карьеры я решила написать книгу о расизме в Соединенных Штатах. Меня подвигло к этому реальное происшествие в Нью-Йорке, когда черный полицейский под прикрытием был убит белыми коллегами несколькими выстрелами в спину, хотя носил специальный браслет, именовавшийся «цвет дня», — примету, позволявшую копам опознавать других переодетых полицейских. Я взялась за роман, потерпела фиаско и отказалась от этой затеи. Я не могла раскрыть тему так, как она того заслуживала. Я не знала, что значит вырасти черным в Америке, и не понимала, как подступиться к изображению вымышленного персонажа, который не выглядел бы картонным и фальшивым.

Прошло еще двадцать лет, и мне снова отчаянно захотелось написать о расизме. Было неприятно сознавать, что если белые авторы и говорили о расизме, то, как правило, только в книгах на исторические темы. И опять-таки, какое я имела право писать об опыте, которого у меня не было? С другой стороны, если бы я писала только о том, что знала, моя карьера была бы короткой и скучной. Я выросла белой, принадлежала к привилегированному классу. Я долгие годы вела рутинную писательскую работу — занималась полевыми исследованиями, взяла множество интервью, стараясь расслышать голоса людей, которыми я не была: мужчин, подростков, людей с суицидальными наклонностями, избитых мужьями жен, жертв изнасилования. Причиной, побуждавшей меня записывать все эти рассказы, было возмущение и желание предоставить им эфир, чтобы об этой стороне жизни узнали те, кому не пришлось пережить ничего подобного. Почему книга о цветном герое должна была стать чем-то принципиально иным?

Потому что сама раса — нечто принципиально иное. Как и проблема расизма. Она таит в себе много подводных камней, ее нелегко обсуждать, и в результате мы — иногда — вовсе избегаем ее обсуждения.

Затем я прочла новости о медицинской сестре-афроамериканке из Флинта, штат Мичиган. Она больше двадцати лет проработала в родильном отделении, пока однажды некий молодой отец не заявил, что желает встретиться с ее начальником. Он потребовал, чтобы она и ей подобные не прикасались к его ребенку. Как оказалось, заявитель был сторонником идеи о превосходстве белой расы. Начальник официально оформил запрос, после чего несколько членов персонала больницы афроамериканского происхождения подали в суд и выиграли дело. Этот случай заставил меня задуматься, и я принялась разрабатывать сюжет.

Я знала, что хочу описать события с точки зрения черной медсестры, папаши-скинхеда и общественной защитницы — женщины, которая, подобно мне и многим моим читателям, была вполне благонамеренной белой дамой, сроду не считавшей себя расисткой. Внезапно я поняла, что не просто могу закончить этот роман, но обязательно это сделаю. В отличие от моего первого, неудавшегося кавалерийского набега, я писала не для того, чтобы рассказать цветным об их жизни. Я писала для своего собственного сообщества — для белых людей, готовых указать пальцем на скинхеда-неонациста и назвать его расистом, но не способных распознать расизм в себе.

По правде говоря, я с таким же успехом могла бы описывать себя — такую, какой я была совсем недавно. Читатели часто говорят о том, как много они почерпнули из моих книг, и я, когда пишу роман, тоже узнаю для себя много нового. На этот раз, однако, мне постоянно открывалось нечто новое обо мне самой. Я исследовала свое прошлое, свое воспитание, свои пристрастия и раз за разом обнаруживала, что вовсе не была столь невинной и прогрессивной, какой себя представляла.

Большинство из нас воспринимают слово «расизм» как синоним слова «предрассудок». Но расизм — нечто большее, чем просто дискриминация по цвету кожи. Это еще и вопрос о том, кому принадлежит институциональная власть. Создавая неудобства для цветных, затрудняющие достижение ими успехов, расизм обеспечивает преимущества для белых, облегчающие достижение ими успеха. Эти преимущества увидеть непросто, но еще труднее признаться в обладании ими.

Именно это, как я поняла, и стало для меня побудительным мотивом к написанию этой книги. Когда речь идет о социальной справедливости, белый союзник вовсе не должен быть спасителем или посредником. Роль союзника в том, чтобы найти других белых людей и, беседуя с ними, заставить их увидеть, что многие преимущества, которыми они пользовались в своей жизни, являются прямым результатом того, что кто-то другой никогда этих преимуществ не имел.

Я начала свое исследование с продолжительных бесед с цветными женщинами. Хотя я знала, что забрасывать цветных вопросами — не лучший способ самообразования, но все же надеялась втянуть этих женщин в процесс. Взамен они сделали мне подарок: поделились своим опытом, рассказав о том, каково это — быть черной. Я очень благодарна этим женщинам не только за то, что они терпеливо сносили мое невежество, но и за то, как искренне хотели меня просветить. После этого я имела удовольствие беседовать с Беверли Дэниел Тейтум — бывшим президентом Спелман-колледжа и известной исследовательницей расизма и межрасовых отношений. Я прочла книги доктора Тейтум, Дебби Ирвинг, Мишель Алекзандер и Дэвида Шайплера. Я записалась на семинар по социальной справедливости под названием «Демонтируй расизм» и проводила в слезах каждый вечер с тех пор, как начала сдирать с себя лоск собственных застарелых заблуждений на свой счет.

Я познакомилась с двумя бывшими скинхедами, чтобы обогатить словарный запас ненависти для моего персонажа — сторонника превосходства белой расы. Не кто иной, как моя дочь Сэмми, нашла Тима Заала — бывшего скинхеда, общавшегося по скайпу с ее классом. Много лет назад Тим до полусмерти избил гея. Выйдя из Движения, он начал сотрудничать с Центром Симона Визенталя, выступая с докладами о преступлениях на почве ненависти, и в один прекрасный день понял, что человек, которого он когда-то едва не убил, работает с ним плечом к плечу. Последовали извинения и прощение, и теперь они друзья, еженедельно рассказывающие на семинарах о своем уникальном опыте. Кроме того, теперь он счастливо женат на еврейке. Фрэнки Миинк, другой бывший скинхед, сотрудничает с Антидиффамационной лигой. Несмотря на то что Фрэнки когда-то рекрутировал новых членов в расистские банды в Филадельфии, теперь он ведет программу «Гармония через хоккей», поощряющую расовое разнообразие среди детей.

От этих мужчин я узнала, что группы белых расистов верят в разделение рас и считают себя солдатами в священной расовой войне. Они рассказали мне, как вербовщики в группы ненависти выслеживают детей, запуганных и затравленных своими сверстниками или из неблагополучных семей. Они распространяют листовки с угрозами белым в белом районе и следят за реакцией подростков, выделяя тех, кто говорит, что белым грозит опасность. Тогда они подходят к этим ребятам и говорят: вы не одни. Смысл в том, чтобы перенаправить ярость новичка в русло расизма. Насилие стало пропуском, мандатом. Кроме того, они рассказали мне, что сейчас большинство групп скинхедов представляют собой не банды, жаждущие насилия, а скорее коллективы индивидуумов, обеспечивающих работу подпольной сети. В наши дни белые расисты одеваются так же, как обычные люди. Они сливаются с толпой, ставя общество перед угрозой совершенно нового вида террора.

Когда пришло время выбрать для этой книги название, я снова испытала внутреннюю борьбу. Многие из моих давних поклонников знают, что первоначальное название романа было другим. «Великие мелочи»[50] — отсылка к цитате, часто приписываемой преподобному доктору Мартину Лютеру Кингу-младшему: «Если я не могу делать великие вещи, я могу проявить величие, даже занимаясь мелочами». Но было ли у меня, белой женщины, право перефразировать эти чувства? Многим членам афроамериканского сообщества не нравится, когда белые люди используют высказывания Мартина Лютера Кинга-младшего для выражения собственного опыта, — и с полным основанием. Тем не менее я знала также, что и Рут, и Кеннеди время от времени занимаются в романе мелочами, имеющими весьма важные и длительные последствия для других. Плюс ко всему для многих белых, только вступающих на путь обретения расового самосознания, слова доктора Кинга часто являются первым шагом на этом пути. Его красноречие о предмете, который большинство из нас чувствуют неподходящим для облечения в слова, вдохновляет и подавляет. Кроме того, хотя индивидуальные изменения не в силах искоренить расизм — существуют системы и институты, требующие коренной переделки, — именно мелкие повседневные дела могут как увековечить расизм, так и частично его демонтировать. По всем этим причинам, а также потому, что, как я надеюсь, это подвигнет людей больше узнать о докторе Кинге, я выбрала этот заголовок.

Среди всех моих романов эта книга всегда будет занимать для меня особенное место благодаря огромному множеству изменений, вызванных ею в моем отношении к себе, и благодаря тому, что она заставила меня осознать расстояние, которое мне все еще предстоит пройти. Нам, американцам, нравится думать, что причина, по которой мы добились успеха, заключается в том, что мы упорно трудились, или в том, что мы были умны. Допустить, что мы обязаны своим успехом расизму, значит признать, что пресловутая американская мечта осуществима отнюдь не для всех. Исследовательница темы социальной справедливости Пегги Макинтош указала некоторые из этих преимуществ: например, более легкий доступ к рабочим местам и жилью. Если вы белый, вам легче зайти в случайную парикмахерскую и тут же найти мастера, готового вас подстричь. Купить куклу, игрушку и детскую книгу, изображающие людей вашей расы. Получить продвижение по службе, не вызвав ничьих подозрений в том, что единственная причина этого — цвет вашей кожи. Потребовать разговора с ответственным лицом и получить направление к человеку вашей расы.

Занимаясь предварительными исследованиями для этой книги, я спрашивала у белых матерей, как часто они говорили о расизме со своими детьми. Некоторые отвечали, что иногда; иные признали, что ни разу в жизни. Когда я задавала этот же вопрос чернокожим матерям, все до единой отвечали: каждый день.

Так я поняла, что и неведение может быть привилегией.

Что же полезного я узнала? Например, то, что, будучи белым, как я, ты не можешь избавиться от своей привилегии, но можешь использовать ее на благо. Не говорите «Я вообще не замечаю расы!» так, будто это нечто позитивное. Вместо этого признайте, что различия между людьми делают для одних людей достижение финишной черты более трудным, чем для других, и создавайте справедливые пути к успеху для каждого, кто принимает эти различия. Воспитывайте себя. Если вам кажется, что чей-то голос игнорируют, велите остальным слушать. Если ваш друг отпускает расистскую шутку, жестко одерните его, а не делайте вид, будто ничего не случилось. Если два бывших скинхеда, с которыми я встречалась, смогли так радикально изменить свои взгляды, уверена, обычные люди тоже смогут это сделать.

Я предчувствую недовольство этой книгой. Мне придется иметь дело с цветными из-за того, что я выбрала тему, которая мне не принадлежит. Мне придется иметь дело с белыми, возмущенными приписываемым им расизмом. Поверьте, я написала этот роман вовсе не потому, что думала, что это будет интересно и легко. Я написала его, потому что сочла это правильным, — а также потому, что именно то, что доставляет нам наибольший дискомфорт, учит нас истинам, которые все мы должны знать. Как сказала Роксана Робинсон: «Писатель — как камертон: мы отзываемся, если нас чем-нибудь ударить… Если повезет, мы передадим сильную чистую ноту, принадлежащую не нам, но проходящую сквозь нас». Черные, читающие эту книгу: надеюсь, я достаточно внимательно прислушалась к тем членам вашего сообщества, которые открыли мне свои сердца, чтобы я смогла передать пережитый вами опыт как можно точнее. Белые, читающие эту книгу: мы все — книги в процессе написания. Лично у меня нет ответов на все вопросы, и я до сих пор ежедневно узнаю что-то новое.

Бушует пожар, и у нас есть два варианта: мы можем отвернуться — и можем попытаться его победить. Да, говорить о расизме нелегко, и да, мы запинаемся на отдельных словах, — но мы, белые люди, обязаны обсудить между собой эту тему. Хотя бы потому, что в этом случае еще больше людей услышат ее, хотя бы краем уха, и — я надеюсь — присоединятся к нашей беседе.

Джоди Пиколт,

март 2016

Благодарности

Если бы не множество людей и источников, эта книга никогда не была бы написана.

Спасибо Пегги Макинтош за концепцию невидимого ранца. Доктор Беверли Дэниел Тейтум в буквальном смысле бросила вызов ледяной буре в Атланте, чтобы встретиться со мной, она — один из моих героев, и я надеюсь, она не обидится на меня за то, что я позаимствовала у нее объяснение, которое она дала своему сыну о том, что цвет его кожи — это нечто большее, а не меньшее. Также я должна поблагодарить Дебби Ирвинг за ее экспертное мнение в вопросах социальной справедливости, за готовность в любое время дня и ночи проверять мои слова, за любезное разрешение красть ее метафоры и лучшие строки, включая понятия встречного и попутного ветра привилегий (блестяще описанных Верной Майерс) и за подсказанную связку слов «надзирать» и «презирать». Спасибо и Малкольму Гладуэллу, который 8 декабря 2009 во время ток-шоу на канале «C-SPAN» использован пример из своей книги «Посторонние» для анализа дат рождения молодых канадских хоккеистов и того, как это отражается на их успехах в НХЛ, — эту идею я позаимствовала для последнего аргумента Кеннеди. Благодарю Народный Институт Выживания за семинары по противодействию расизму, спонсируемые Бостонским Народным фондом Хеймаркета, которые подтолкнули меня к тому, чтобы увидеть собственные привилегии. Именно им Кеннеди обязана метафорой о выбрасывании младенцев из окна.

Я благодарна профессору Эбигейл Бэйрд за предоставленное ею исследование предвзятости (а также за введение к замечательной Сиенне Браун). Бетти Мартин, женщине, к которой я всегда обращалась в первую очередь, когда хотела убить вымышленного новорожденного. Дженнифер Твитчелл из ADL, Синди Равелл, Хоуп Моррис, Ребекке Томпсон, Карен Брэдли и Рут Гошен. Спасибо Биллу Бинни за его имя и вклад в организацию Families In Transition, которая обеспечивает безопасным, доступным жильем и комплексными социальными услугами бездомных и тех, кто может лишиться жилья в Южном Нью-Гэмпшире. За консультации по «Макдоналдсу»: Натали Холл, Рэйчел Далинг, Рейчел Патрик, Отумн Купер, Кайле Эйлинг, Билли Шорту, Джессике Холлис, М. М., Наоми Доусон, Джой Клинк, Кимберли Райт, Эмили Брадт, Сукане Аль-Хассани.

Спасибо многочисленным докторам и медсестрам, которые поделились со мной своим опытом, профессиональным жаргоном и лучшими историями, — это Морин Литтлфилд, Шона Пирс, Элизабет Джозеф, Минди Дьюб, Сесилия Брелсфорд, Миган Смит, доктор Джон Бартольд, Ирит Либро, доктор Дэн Келли.

Моей суперкоманде юристов, которые уверяли, что расовый вопрос в судах не поднимается, — надеюсь, я заставила вас передумать. Лизе Айвон, Лизе Гехайдт, Морин Макбрайен-Бенджамин и Джанет Гиллиган — с вами слишком весело, чтобы считать вас просто коллегами по работе. Дженнифер Сарджент, большое спасибо за то, что пришли в одиннадцатом часу и проверили судебные сцены на правдоподобие.

Спасибо Джейн Пико и Лоре Гросс за то, что были возмущены, тронуты и унижены во всех правильных местах, когда читали первые наброски. Ориол Бишоп получает признание за то, что нашла название. И спасибо лучшей издательской группе в мире: Джине Центрелло, Каре Уэлш, Киму Хови, Дебби Арофф, Санью Диллон, Рэйчел Кайнд, Дениз Кронин, Скотту Шеннону, Мэттью Шварцу, Энн Шпейер, Порше Берк, Терезе Зоро, Паоло Пепе, Кетрин (Я-тайно-живу-жизнью-Джоди) Микула Кристин Микитишин, Кейли Барон. Особая благодарность несравненному редактору Дженнифер Херши, которая добилась того, чтобы каждое слово на этих страницах было выстраданным и верным. Я в огромном долгу перед чирлидером — дорожным воином — де-факто не-Скандальным начальником штаба Сьюзан Коркоран, которая стала настолько незаменимой, что и не знаю, выжила бы я без нее.

Фрэнку Минку и Тиму Заалу — ваши мужество и сострадание вдохновляют еще больше из-за того, как далеко вы зашли. Спасибо за то, что ввели меня в мир ненависти, и за то, что показали столь многим, как из него выйти.

Эвелин Каррингтон, моей подруге-сестре, и Шайне — и Сиенне Браун — одной из самых больших радостей при написании этой книги стало знакомство с тобой. Спасибо за вашу честность, за ваше мужество, за ваши открытые сердца. Нику Стоуну — кто знал, что, застряв в пробке в Атланте, я обрету друга на всю жизнь? Я бы не смогла написать эту книгу, если бы ты не держал меня за руку и не говорил, что нельзя сомневаться в себе. Все те безумные ночные переписки привели к конечной версии этой книги. Спасибо, что дал мне уверенность в себе, что исправил мои ошибки белой девочки и верил в то, что я могу и должна это написать. Теперь не могу дождаться, когда выйдет твой роман.

Кайл и Кевину Феррейрам ван Леер — вы оба такие, какой я хотела бы стать: модель социальной справедливости. Спасибо за то, что открыли мне глаза на все эти попутные ветра. Сэмми: спасибо, что приходила домой из школы и говорила: «Знаешь, мне кажется, я знаю человека, с которым стоит поговорить о твоей книге». Джейку: спасибо за то, что ты знаешь, как выглядит парковка за зданием Нью-Хейвенского окружного суда, и за то, что объяснил мне решения Верховного суда; я знаю, когда-нибудь ты станешь адвокатом, который изменит мир. И Тиму: спасибо, что поил меня кофе из гарвардской чашки «для белых». Люблю тебя за это и за все остальное.

Библиография

Следующие книги и статьи были использованы и/или послужили вдохновением:

Alexander, Michelle. The New Jim Crow: Mass Incarceration in the Age of Colorblindness. New Press, 2010.

Coates, Ta-Nehesi. Between the World and Me. Spiegel & Grau, 2015.

Colby, Tanner. Some of My Best Friends Are Black: The Strange Story of Integration in America. Viking, 2012.

Harris-Perry, Melissa V. Sister Citizen: Shame, Stereotypes, and Black Women in America. Yale University Press, 2011.

Hurwin, Davida Wills. Freaks and Revelations. Little, Brown, 2009.

Irving, Debby. Waking Up White: And Finding Myself in the Story of Race. Elephant Room Press, 2014.

McIntosh, Peggy. «White Privilege: Unpacking the Invisible Knapsack», Independent School 49, no. 2 (winter 1990): 31. Excerpted from «White Privilege and Male Privilege: A Personal Account of Coming to See Correspondences Through Work in Women’s Studies» (Working Paper 189, Wellesley Center for the Study of Women, 1988).

Meeink, Frank, and Jody M. Roy. Autobiography of a Recovering Skinhead. Hawthorne Books, 2009.

Phillips, Tom. «Forty-two Incredibly Weird Facts You’ll Want to Tell All Your Friends,» http://www.buzzfeed.com/tomphillips/42-incredibly-weird-facts-youll-want-to-tell-people-down- the#. kuYgj5yGd.

Shipler, David K. A Country of Strangers: Blacks and Whites in America. Vintage Books, 1998.

Tatum, Beverly Daniel. Assimilation Blues: Black Families in White Communities:

Who Succeeds and Why? Basic Books, 2000.

—. Can We Talk About Race? And Other Conversations in an Era of School Resegregation. Beacon Press, 2008.

—. «Why Are All the Black Kids Sitting Together in the Cafeteria?» And Other Conversations About Race. Basic Books, 1997.

Tochluk, Shelly. Witnessing Whiteness: The Need to Talk About Race and How to Do It. Rowman & Littlefield Education, 2010.

Об авторе

Джоди Пиколт — номер один среди авторов бестселлеров по чартам «New York Times», из-под ее пера вышло двадцать пять романов, в том числе «Время прощаться», «Уроки милосердия», «Одинокий волк», «Особые отношения», «Домашние правила поведения», «Хрупкая душа», «Чужое сердце», «Девятнадцать минут», «Ангел для сестры». В соавторстве с дочерью Самантой Ван Лир она написала два молодежных романа: «Мое сердце между строк» и «Ни в сказке сказать». Джоди Пиколт живет в Нью-Гэмпшире с мужем и тремя детьми.

JodiPicoult.com

Facebook.com/JodiPicoult

Twitter: @jodipicoult

Instagram: @jodipicoult