На что ему решиться? Том-отец не желает бросать мальчика. Робин лежит в могиле за домом, покинутым давным-давно.
– Знал бы я, что ты здесь, пришел бы скорее, – говорит Том, поворачиваясь к хозяйской спальне.
И опрометью бросается на лестницу.
«Джулс нашел пса».
Джулса Том встречает у основания лестницы. Рассказать о мальчике не успевает – Джулс ведет его через кухню и рассказывает о своей находке. У лестницы, ведущей в подвал, Джулс велит Тому смотреть внимательно.
Внизу лежат хозяева дома. Лежат на спинах, одетые как для церкви, только плечи у обоих изодраны. На груди у женщины листок, вырванный из блокнота. «Пакойся с мирам», – написал кто-то маркером.
– Я нашел мальчика, который написал записку, – вздыхает Том. – Он же положил туда родителей.
– Они от голода умерли, – говорит Джулс. – Еды в доме нет. Не представляю, как собака выжила.
Джулс показывает не на трупы, а подальше. Том опускается на колени и замечает лайку, скрючившуюся между шуб, висящих на вешалке.
Собака истощена. Небось глодала трупы хозяев, потому и выжила.
Джулс достает из сумки кусочек мяса и швыряет лайке. Та медленно подходит к угощению, потом заглатывает его.
– Она не злая? – тихо спрашивает Том.
– Собаки не злятся на тех, кто их кормит, – отвечает Джулс.
Он осторожно подбрасывает лайке мяса. Ласково говорит с ней. Только с этой лайкой еще нужно поработать. Нужно время.
Остаток дня решено провести в этом доме. Джулс подкармливает лайку мясом, приручает ее. Том, не теряя времени, обыскивает комнаты, где уже побывал Джулс. К тому, что уже есть в убежище, добавить почти нечего. Том не обнаруживает ни телефонного справочника, ни еды.
Джулс разбирается в собаках куда лучше, чем Том, и говорит, что уходить рановато. Лайка еще неуправляема и недостаточно ему доверяет.
Том помнит, что пообещал обитателям дома вернуться через двенадцать часов. Минуты убегают одна за другой.
Наконец Джулс объявляет, что собака готова уйти из дома.
– Тогда пошли, – говорит Том. – Работать с лайкой будем по дороге. Здесь спать нельзя, здесь смертью пахнет.
Джулс согласен, только пристегнуть поводок удается не сразу. Далеко не сразу. Когда наконец получается, Том решает плюнуть на двенадцать часов. За вечер они раздобыли собаку, кто знает, что принесет утро?
Минуты бегут, бегут, бегут.
В прихожей Том с Джулсом завязывают глаза и надевают шлемы. Том открывает дверь, и они выбираются из дома. Тому помогает метла, Джулсу – собака. Бедняга тяжело дышит. По лужайке они уходят еще дальше от Мэлори, Дона, Шерил, Феликса и Олимпии, к следующему дому.
Там хотелось бы заночевать. Если, конечно, окна забаррикадированы, если в комнатах не опасно, если их не ждет запах смерти.
Глава 24
Боль в плече так сильна и многогранна, что Мэлори представляет себе ее очертания. Она видит, как боль двигается вместе с плечом. Боль уже не острая, как в первый момент. Теперь она тупая и пульсирующая. Буйство красок поблекло до полутонов. Представляет Мэлори и днище лодки. Там теперь и моча, и вода, и кровь. Дети спрашивали, как мама себя чувствует. Мэлори сказала, что хорошо, но они ощущают ложь. Они слишком чуткие, на слово не верят.
Сейчас Мэлори не плачет, но без слез не обошлось. Слезы текли на повязку вроде бы беззвучно, только дети умеют дробить тишину на звуки.
«Так, ребята, закрываем глаза», – говорила Мэлори, усадив детей за кухонный стол.
Они закрывали.
«Что я делаю?»
«Улыбаешься».
«Правильно, Девочка! Как ты догадалась?»
«Когда ты улыбаешься, то дышишь по-особенному».
На следующий день эксперимент повторялся.
«Мама, ты плачешь».
«Верно. Почему я плачу?»
«Тебе грустно».
«А еще?»
«Еще тебе страшно».
«Правильно. Давайте попробуем снова».
Вода становится холоднее. Каждый мучительный гребок осыпает Мэлори брызгами.
– Мама! – зовет Мальчик.
– Что? – вскидывается Мэлори, услышав его голос.
– Как ты себя чувствуешь?
– Ты уже спрашивал.
– Я слышу, что тебе нехорошо.
– Я сказала хорошо, значит, хорошо. Довольно вопросов.
– Ты даже дышишь иначе, – вмешивается Девочка.
Так и есть, Мэлори сама чувствует. «Дыхание стесненное», – думает она.
– Это из-за гребли, – врет Мэлори.
Сколько раз Мэлори сомневалась в своем материнском долге, методично превращая детей в слушающие машины. До чего ужасно было смотреть, как они растут. Заботам Мэлори словно поручили двух детей-мутантов. Маленьких монстров. По сути, тварей, научившихся слышать улыбку. Быстрее самой Мэлори чувствующих, что ей страшно.
Рана на плече серьезная. Таких Мэлори боялась всегда. Мелких, потенциально опасных повреждений хватало. Когда детям исполнилось два, Мэлори оступилась и упала на лестнице, ведущей в подвал. Однажды несла воду из колодца, оскользнулась и ударилась головой о камень. А как-то почти наверняка сломала запястье. В другой раз на зубе появился скол. Как выглядят ее ноги без синяков, Мэлори уже забыла. Сейчас словно плоть от плеча отслаивается. Мэлори хочет остановить лодку. Хочет найти больницу. Хочет бежать по улицам с криками «Мне нужен доктор! Мне нужен доктор! Не то я умру, а дети умрут без меня!»
– Мама! – зовет Девочка.
– В чем дело?
– Мы плывем не в ту сторону.
– Что?!
Силы кончились, Мэлори увеличила нагрузку на здоровую руку, стала грести против течения и даже не почувствовала.
Вдруг Мальчик накрывает ее руку своей. Мэлори хочет оттолкнуть его, но догадывается, что он задумал. Мальчик сжимает весло вместе с ней, поворачивает его вместе с ней, словно крутит ручку у колодца.
В холодном, полном боли мире Мальчик чувствует, что ей тяжело, и помогает грести.
Глава 25
Лайка лижет тому руку. Слева от него, на устланном ковром полу гостиной, храпит Джулс. За спиной у Тома огромный телевизор на дубовой подставке. У стены коробки с пластинками. Лампы. Клетчатый диван. Камин, выложенный камнем, над каминной полкой большая картина, изображающая пляж. Тому кажется, это северный Мичиган. Над головой пыльный потолочный вентилятор.
Руку лайка лижет, потому что накануне вечером Том с Джулсом отужинали затхлыми картофельными чипсами.
В этом доме нашлось чуть больше полезного, чем в предыдущем. Прежде чем лечь спать, Том с Джулсом сложили в сумки несколько банок консервов, две пары детской обуви, две курточки и крепкое пластиковое ведро. Телефонный справочник не обнаружили. Видимо, в эпоху сотовых телефонные справочники превратились в ненужный раритет.
Зато обнаружили доказательство, что владельцы дома уехали из Ривербриджа в маленький техасский городок на границе с Мексикой. Попалось «Руководство для выживания в кризисной ситуации» с пометками. Попались длинные списки покупок, среди которых были запчасти и бензин. Судя по квитанциям, хозяева купили десять фонариков, три удочки, шесть ножей, канистры с водой, соленые орешки, пропан, три спальных мешка, генератор, арбалет, рафинированное масло, бензин и растопку. Пес лижет ему руку, а Том думает о Техасе.
– Кошмар приснился, – объявляет Джулс.
Том поворачивает голову: его друг проснулся.
– Приснилось, что мы заблудились и наш дом не нашли, – продолжает Джулс. – И Виктора я больше не видел.
– Ты же помнишь, что я в лужайку специально колышек воткнул? – спрашивает Том.
– Помню, – отвечает Джулс. – Мне приснилось, что его выдернули.
Джулс встает. Они с Томом завтракают орехами, лайка – консервированным тунцом.
– Давай перейдем через дорогу, – предлагает Том.
Трава лужайки сменяется асфальтом. Том с Джулсом снова на улице.
Солнце припекает. На свежем воздухе чудо как хорошо. Том хочет об этом сказать, но Джулс окликает его первым.
– Том, а это еще что?
Том, с завязанными глазами, поворачивается.
– О чем ты?
– Здесь какие-то колышки, Том. Похоже… Здесь палатка.
– Посреди улицы?
– Да, посреди нашей улицы.
Том подходит к Джулсу. Его метла касается чего-то, судя по лязгу, металлического. Том опасливо тянется во мрак и касается находки Джулса.
– Не понимаю, – говорит Том, кладет метлу на землю и обеими руками ощупывает край брезента, натянутого выше его роста. Вспоминается уличная ярмарка, на которую он однажды водил дочь. Дороги тогда перекрыли оранжевыми конусами. Сотни художников и скульпторов продавали свои работы – картины, рисунки, статуэтки. Продавцов разместили рядами – пойди пересчитай их! Каждый выставил свой товар в брезентовой палатке.
Том заходит в палатку, поднимает метлу над головой и прочерчивает широкую дугу. Здесь лишь четыре столбика, на которые натянут брезент.
«Военные», – думает Том. Палатка явно не ярмарочная.
В детстве Том слышал, как мать хватается перед подругами, мол, ее сын «не пасует перед трудностями». «Он старается решить любую проблему, – говорила она. – Интересуется каждой мелочью в доме». Тому вспоминались улыбки на лицах маминых подруг в ответ на такие рассказы. «Игрушки? Игрушки ему не нужны, – заявляла мать. – Ветка дерева для него игрушка. Провода за магнитофоном – игрушки. Понять, как открывается окно, – любимая игра». В таком ключе описывалась вся жизнь Тома. «Ему нужно знать, как что устроено. Задайте Тому вопрос. Если он не сможет ответить сразу, то непременно выяснит. Он из тех, кто решает проблемы. Любые». Том не считал свой характер исключительным, пока не родилась Робин. Дочкин интерес к сути вещей потряс его. Сейчас он стоит у палатки и чувствует себя не то мальчишкой, желающим понять, как устроена палатка, не то родителем, предостерегающим его об опасности.
Том с Джулсом долго ощупывают палатку.
– Может, она нам пригодится, – говорит Том, но Джулса уже нет рядом с ним.
Том перебирается через дорогу и на голос Джулса идет на лужайку.
Так они оказываются у первого незапертого дома. Глаза в нем лучше не открывать. Том с Джулсом переступают порог.
В доме гуляют сквозняки. Значит, окна можно не проверять: они точно открыты. В первой же комнате метла Тома упирается в груду коробок. Ясно, что хозяева дома готовились к отъезду.
– Джулс, проверь здесь, – просит Том. – Я пойду дальше.
Убежище они покинули двадцать четыре часа назад.
Под ногами ковер. Том медленно пробирается по чужому дому. Вот диван. Вот стул. Вот телевизор. Джулса и лайку здесь почти не слышно. В раскрытые окна дует.
Вот стол. Том проводит рукой по его поверхности и что-то нащупывает.
«Миска», – думает он.
Том поднимает ее и слышит, как на стол что-то падает. Ощупав поверхность стола, Том находит нечто неожиданное.
Вроде бы ложка для мороженого, но поменьше.
Том проводит по ложке пальцем. К ней что-то прилипло. Том вздрагивает. Это не мороженое. Однажды он уже касался чего-то подобного.
«На краю ванны. Возле дочкиного запястья. Кровь была такой. Густой. Мертвой. Кровь Робин…»
Дрожа, Том подносит миску к груди, а ложку откладывает. Он ведет пальцем вниз по гладкой керамической поверхности, касается чего-то, лежащего на дне. Охает и роняет миску на ковер.
– Том!
Том отвечает не сразу. Он и такого однажды касался.
Робин принесла это из школы, с урока природоведения, и держала в банке из-под кофе, куда собирала мелочь. Том обнаружил трофей, когда Робин была в школе. Обнаружил, потому что искал источник мерзкого запаха.
Трофей, поблекший шарик, обнаружился в банке, прямо на монетах. Между пальцами Тома шарик с хлюпаньем сжался.
Свиной глаз. Препарированный. Робин говорила, что на природоведении они проводили опыты.
– Том, что у тебя случилось?
«Джулс зовет. Ответь ему».
– Том!
– Все нормально, Джулс. Просто я что-то уронил.
Том пятится, спеша уйти из комнаты, и касается чего-то рукой. Снова знакомое ощущение.
«Это плечо, – думает Том. – За столом сидит труп».
Том представляет себе труп, восседающий на стуле. Безглазый.
Сперва Том и шевельнуться не может, стоит лицом к безглазому. Потом бросается прочь из комнаты.
– Джулс, пошли скорее отсюда!
– В чем дело?
Том рассказывает. Через пару минут оба выбираются из дома, решив вернуться в убежище. Одной собаки хватит. После палатки и того, что Том нашел в миске, задерживаться нигде не хочется.
Они пересекают лужайку. Одну подъездную аллею. Потом другую. Лайка тянет Джулса. Том едва за ними поспевает. Он боится, что во мраке своей повязки теряет ориентир, и зовет Джулса.
– Я здесь! – отвечает тот.
Том идет на голос приятеля.
– Том, лайку в гараж как магнитом тянет, – говорит Джулс.
Тому до сих пор не по себе от находки в незапертом доме и еще больше не по себе от бессмысленной палатки посреди улицы. Он хочет домой, а Джулс рвется выяснить, что так заинтересовало собаку.
– Гараж отдельно стоящий, – сообщает Джулс. – Пес волнуется, словно там кто-то живой.
Боковая дверь заперта. Джулс находит лишь одно окно и разбивает. По его словам, окно закрыто картонкой. Окно маленькое, но кому-то нужно в него влезть. Джулс говорит, что полезет он, но Том готов к нему присоединиться. Пса привязывают к водосточному желобу и оба влезают в окно.
В гараже раздается рык.
Том поворачивается к окну, но Джулс говорит:
– Да тут собака!
Том с ним согласен. Сердце колотится. Одной рукой Том держится за подоконник, в любую минуту готов лезть обратно.
– С ума сойти! – восклицает Джулс.
– В чем дело?
– Здесь еще она лайка.
– Что? Откуда ты знаешь?
– Я морду ей ощупываю.
Том отодвигается от окна. Он слышит, как жует собака. Ее кормит Джулс.
Потом у локтя Тома раздается не то детский смех, не то песня. Нет, щебетание.
Птицы!
Том осторожно пятится. Птицы затихают. Делает шаг вперед – птицы снова начинают щебетать.
«Ну конечно», – думает он, наконец чувствуя радостное волнение, которого ждал с момента выхода из убежища.
Джулс тихо говорит с собакой. Том приближается к коробке до тех пор, пока клекот не становится невыносим. Он ощупывает полку.
– Том, осторожно! – во мраке советует Джулс.
– Они в коробке, – говорит Том.
– Что?
– В детстве я дружил с сыном охотника. Его птицы кричали так же. Чем ближе к ним подходишь, тем громче они галдят.
Том касается коробки.
– Джулс! – зовет он. – Пошли домой.
– Я еще контакт с собакой не наладил.
– Дома наладишь. В крайнем случае запрем обеих в свободной комнате. Мы нашли то, ради чего выбирались из дома. Пора возвращаться.
Джулс пристегивает к поводку вторую лайку. Она послушнее первой.
– Ты птиц берешь? – спрашивает Джулс, когда они выбираются из гаража через боковую дверь.
– Да, есть одна идея.
На улице они отвязывают первую лайку и идут домой. Джулс ведет вторую собаку, Том – первую. Они медленно бредут по лужайкам, по подъездным аллеям, пока не добираются до колышка, который воткнули накануне.
Том на крыльце. Еще не постучав, он слышит, как ссорятся обитатели дома. Через секунду он вроде бы слышит звук у себя за спиной.
Том оборачивается.
Ждет.
Гадает, далеко ли от крыльца палатка.
Потом стучит в дверь.
Шум ссоры обрывается. Феликс спрашивает, кто там.
– Феликс, это я, Том!
Глава 26
«Глаза тебе придется открыть…»
– Девочка, тебе нужно поесть, – выдавливает из себя Мэлори. Голос звучит слабо.
Мальчик ел орехи из мешочка, Девочка отказалась.
– Если не поешь, я остановлю лодку и высажу тебя, – грозит Мэлори, морщась от боли.
Рука Девочки ложится Мэлори на спину. Мэлори перестает грести и вытряхивает орехи из мешочка. Плечо болит даже от таких движений. Пуще боли терзают мысли. Страшная правда, от которой Мэлори прячется.
Да, повязка делает мир болезненно-серым. Да, Мэлори боится потерять сознание. Но куда мрачнее реальность, пронизывающая бесчисленные страхи и проблемы. Она юлит и так и эдак, потом оседает на поверхности воображения.
От этой правды Мэлори пряталась с самого утра.
Эта правда годами определяла ее поступки.
«Твердишь себе, что ждала четыре года из страха навсегда потерять дом? Твердишь себе, что ждала четыре года, желая лучше подготовить детей? Ложь! Ложь! Ложь! Четыре года ты ждала, потому что в этот самый день, на реке, вдоль которой рыщут безумцы, волки и твари, тебе придется сделать то, что вне дома ты не делала годами. Сегодня придется открыть глаза».
Мэлори понимает, что это так. Кажется, она всегда это понимала. Что ее страшит больше: риск увидеть тварей или невероятная палитра красок, которая ослепит, едва откроешь глаза?
«Какой сейчас мир? Ты его узнаешь?»
Мир серый? Деревья сошли с ума? Так же как цветы, камыш и небо? В безумие погрузился целый мир? Он борется с собой? Земля отторгает свои океаны? Поднялся ветер. Ветер что-то видел? Он тоже безумен?
«Подумай, – сказал бы Том. – Ты гребешь? Вот и продолжай грести. Раз гребешь, значит, справишься. Придется открыть глаза, и ты откроешь. Справишься, потому что должна».
Том. Том. Том. Том. Том.
Мэлори тоскует по нему пуще прежнего.
На реке новый мир страшнее и непонятнее. Здесь воет ветер, холодная вода заливает джинсы, тело изувечено, разум – пленник серости, но даже здесь Том остается символом доброго, светлого, разумного.
– Я ем, – объявляет Девочка.
Это хорошо. Мэлори находит в себе силы ее похвалить.
– Молодец! – тяжело дыша, говорит она.
На левом берегу какое-то шевеление. Звери в лесу рыщут? Или безумец, который плыл на моторной лодке? Или твари? Целая дюжина тварей? Лодка помешала голодным медведям ловить рыбу?
Мэлори ранена. Мир крутится и вертится.
Том. Серость за повязкой. Звуки реки, звуки нового мира. Плечо. Рана. Случилось именно так. Случилось именно то, о чем предупредили бы ее, если бы было кому предупредить.
«В крайнем случае сплавляйся по реке, но помни: ты можешь пострадать».
«Не знаю, хватило бы мне решимости. Ты можешь пострадать».
«Затея слишком опасная. Что будет с детьми, если ты пострадаешь?»
«Мир одичал, Мэлори. Не бросай дом. Держись от реки подальше, не то пострадаешь».
«Пострадаешь…»
«Пострадаешь».
«Пострадаешь!»
«Шеннон! Думай о Шеннон! Думай о ней!»
Мэлори заставляет себя думать о сестре. Воспоминания пробиваются сквозь тучи черных мыслей. Они с Шеннон на залитом солнцем холме. Шеннон заслонила глаза рукой, показала на небо.
– Смотри, Аллен Харрисон из нашего класса! То облако – вылитый Аллен Харрисон!
Шеннон засмеялась.
– Которое облако?
– Вон то, видишь?
Шеннон придвинулась чуть ближе. Теперь ее макушка рядом с макушкой Мэлори.
– Да-да, вижу! А ты вон на то глянь! Точь-в-точь Сьюзен Рут.
Сестры лежали так часами, высматривая в облаках лица. То нос разглядят, то ухо, то копну кудрей, как у Эмили Холт.
«Помнишь, каким в тот день было небо? – спрашивает себя Мэлори. Гребет она все так же медленно. – Голубым-голубым. Солнце – желтее, чем на детском рисунке. Трава зеленой. Лицо Шеннон – бледным, гладким, как и твои руки, которыми ты показывала на облака. В тот день все было цветным, куда ни глянь».
– Мама! – зовет Мальчик. – Мама, ты плачешь?
«Мэлори, ты откроешь глаза и снова увидишь целый мир. Ты смотрела на стены и одеяла. На ковер и лестницу. На пятна и ведра колодезной воды. На веревки, ножи, топор, проволочную сетку, кабель и ложки. На консервы, свечи и стулья. На липкую ленту, батарейки, дрова и штукатурку. Годами тебе позволялось видеть только лица обитателей дома и твоих детей. Те же цвета. Одни и те же цвета. Годами одни и те же цвета. ГОДАМИ! Ты готова? Чего боишься больше? Тварей или встречи с многоликим, многоцветным миром? Что пугает тебя больше?»
Мэлори сбавила скорость и гребет в два раза медленнее, чем десять минут назад. У ног плещется вода вперемешку с мочой и кровью. По берегам рыщут не то дикие звери, не то безумцы, не то твари. Дует холодный ветер. Тома рядом нет. Шеннон рядом нет. Серость под повязкой начинает кружиться, как комок грязи по пути к сточной канаве.
Подкатывает рвота.
В самый последний момент Мэлори пугается: вдруг с ней случится страшное? Вдруг она потеряет сознание. Что будет с детьми? Справятся ли они, если мама лишится чувств?
И страшное происходит.
Мэлори выпускает весла из рук. Перед мысленным взором Том.
Том за ней наблюдает.
Твари тоже за ней наблюдают.
Потом Мальчик о чем-то спрашивает, но Мэлори, капитан их утлого суденышка, лишается чувств окончательно.
Глава 27
Мэлори пробуждается от сна о младенцах. За окном не то раннее утро, не то глубокая ночь. В доме тишина. Чем больше срок, тем ощутимее реальность. Роды на дому обсуждаются и в «Счастливом ожидании», и в «И вот он родился». Обойтись без помощи медиков можно, но в обеих книгах об этом говорят с опаской. Напоминают об антисанитарии, о непредвиденных обстоятельствах. Олимпия ненавидит эти главы, а Мэлори понимает: проштудировать их надо обязательно.
«Однажды боль, о которой рассказывает твоя мать и любая мать на свете, настигнет и тебя – начнутся роды. Эту боль способны испытать лишь мы, женщины. Эта боль нас всех объединяет».
Страшный день приближается. Приближается! Кто будет рядом, когда он настанет? В старом мире ответ напрашивался бы сам собой. Шеннон, конечно. Мама с папой. Друзья. Акушерка, уверяющая, что бояться нечего. На столе стояла бы ваза с цветами. Простыни пахли бы свежестью. Над Мэлори хлопотали бы опытные люди. Они вели бы себя так, словно родить ребенка не сложнее, чем апельсин очистить. Их невозмутимость успокоила бы донельзя взвинченную Мэлори.
Теперь такое невозможно. Теперь Мэлори ждет родов «как у волчицы» – страшных, нечеловечески изматывающих. Рожать придется без доктора. Без акушерки.
Без лекарств.
Мэлори-то представляла, что будет готова! Что будет прекрасно осведомлена, как себя вести! Существовали же сайты, журналы, видеоролики, не говоря уже о советах акушера-гинеколога и рассказах других матерей. Сейчас все это недоступно. Все! Рожать придется не в больнице, а в этом доме. В одной из комнат этого дома! Том будет принимать роды, а перепуганная Олимпия – держать ее за руку, на большее и рассчитывать не стоит. Окна завесят одеялами. Может, под задницу ей положат старую футболку. Пить придется мутную колодезную воду.
Вот и весь комфорт. Роды пройдут именно так.
Мэлори поворачивается на спину и, тяжело дыша, смотрит в потолок. Она закрывает глаза, потом открывает снова. Она справится? Справится?
Должна справиться! Мэлори повторяет мантру, слова, которые морально ее подготовят: «На полу кухни или в больничной палате – какая разница? Твое тело знает, что к чему. Твое тело знает, что к чему. Твое тело знает, что к чему».
Вдруг, словно изображая гуление будущего ребенка Мэлори, начинают ворковать птицы за входной дверью. Мэлори расстается со своими думами и поворачивается на звуки. Пока она садится в кровати, с первого этажа доносится стук.
Мэлори замирает.
«Это в дверь стучат? Это Том? Кто-то выходил из дома?»
Стук доносится снова. Обеспокоенная Мэлори садится-таки в кровати. Одну руку она кладет на живот и прислушивается.
Опять стучат.
Мэлори свешивает ноги на пол, встает и ковыляет к порогу. Одна рука на животе, другая на двери – нужно слушать.
Опять стучат. На этот раз громче.
Мэлори выходит на лестницу и снова замирает.
«Кто там?»
Босые ноги мерзнут. Ребенок шевелится. Мэлори чувствует слабость. Птицы все галдят.
«Там кто-то из наших?»
Мэлори возвращается к себе в комнату и берет фонарь. Она идет в комнату Олимпии и светит ей на кровать. Олимпия спит. Дверь последней по коридору комнаты открыта, и Мэлори видит спящую Шерил.
Мэлори спускается по лестнице в гостиную.
«Том?»
Том спит на ковре, Феликс – на диване.
– Том! – Мэлори касается его плеча. – Том, проснись!
Том переворачивается на живот и смотрит на Мэлори.
– Том! – зовет она.
– В чем дело?
– В дверь стучат.
– Что? Сейчас?
– Сейчас.
Стук раздается снова. Том поворачивается к коридору.
– Черт подери! Который час?
– Не знаю, уже поздно.
– Ага, ясно.
Том быстро встает. На миг он замирает, словно хочет пробудиться окончательно, оставив свой сон на полу. Том полностью одет. Рядом с местом, где он спал, лежит каркас нового шлема. Том зажигает свет в гостиной.
Вдвоем они идут к двери. В коридоре останавливаются и опять слышат стук.
– Эй! – кричит мужчина.
Мэлори хватает Тома за руку. Том включает свет в коридоре.
– Эй! – снова зовет мужчина и стучит. – Впустите меня! Идти мне больше некуда. Эй!
Том приближается к двери. Кто-то выходит в коридор. Мэлори узнает Дона.
– Что такое? – спрашивает он.
– Кто-то стучит в дверь, – отвечает Том.
Спросонья Дон не сразу разбирает, в чем дело, потом резко спрашивает:
– Что вы задумали?
В дверь снова стучат.
– Мне нужно убежище, – заявляет мужчина. – Один я больше не выдержу.
– Я с ним потолкую, – говорит Том.
– У нас тут не общага, – осаживает его Дон.
– Я просто потолкую с ним.
Дон приближается к двери. Со второго этажа слышны чьи-то шаги.
– Если в доме есть кто-нибудь, я мог бы…
– Кто вы? – наконец спрашивает Том.
– Слава богу, в доме есть люди! – после секундной паузы радуется мужчина. – Меня зовут Гари.
– Может, он злодей, – говорит Дон. – Может, безумец.
В конце коридора появляются Феликс и Шерил. Вид у обоих измученный.
Джулс тоже выходит из комнаты. С ним собаки.
– Том, что случилось?
– Эй, Гари, расскажи нам о себе, – просит Том. – Ну, вкратце.
Птицы не умолкают.
– Кто там? – спрашивает Феликс.
– Меня зовет Гари. Мне сорок шесть лет. У меня темная борода. Глаза я не открывал давным-давно.
– Не нравится мне его голос, – заявляет Шерил.
Олимпия тоже вышла в коридор.