На нем были джинсы, белая рубашка и кардиган. Он напоил свою собаку, светлого золотистого ретривера. Теперь, когда он был без шляпы и темных очков, я мог толком его разглядеть. Честно говоря, он не очень постарел по сравнению с фотографиями конца 90-х годов. При среднем телосложении он выглядел внушительно. Лицо было загорелое, глаза прозрачные, как вода. Трехдневная щетина, волосы, подернутые сединой. В нем было что-то неуловимо загадочное. От этого человека исходило какое-то свечение – возможно, его следовало опасаться.

– Посидим на воздухе, – предложил он, поднимая потертый кожаный чемоданчик со стула, который был старше меня минимум вдвое.

Я последовал за ним на балкон. Было еще свежо, но солнце уже взошло. Слева, там, где Фаулз дежурил в нашу прошлую встречу, плиты переходили в земляную площадку, за которой громоздились прибрежные скалы. Здесь, под тремя высокими зонтичными соснами, стоял столик с металлическим ножками и две каменные скамейки.

Фаулз предложил мне сесть и сам уселся напротив.

– Не стану ходить вокруг да около, – заговорил он, глядя мне в глаза. – Я позвал тебя, потому что ты мне нужен.

– Я?..

– Твоя помощь.

– Моя помощь?

– Брось за мной повторять, это утомляет. Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделал, улавливаешь?

– Что именно?

– Кое-что опасное и важное.

– Если это опасно, то что я буду с этого иметь?

Фаулз положил свой чемоданчик на инкрустированный керамическими квадратами стол.

– Взамен ты получишь то, что лежит здесь, внутри.

– Мне нет дела до того, что внутри.

Он возвел глаза к небу.

– Как ты можешь говорить, что тебе нет дела до содержимого, не зная, что это такое?

– Мне нужно одно: чтобы вы прочли мою рукопись.

Фаулз неторопливо откинул крышку чемоданчика и извлек на свет… роман, который я швырнул ему в нашу первую встречу.

– Я уже ее прочел, малыш! – бросил он с улыбкой.

Я получил назад свои «Застенчивые вершины» от писателя, явно довольного тем, как легко я попался в его ловушку.

Я стал с трепетом перекладывать страницы, покрытые пометками. Фаулз не только прочел мой роман, но и очень серьезно его отредактировал, не пожалев своего времени. Меня охватила тревога. Я пережил отказы издательств и снисходительные речи болванов, вроде Бернара Дюфи, но не окажется ли сарказм моего идола слишком сильным ударом?

– Ну, как вам? – спросил я, уставившись на него, как лягушка на удава.

– Честно?

– Честно. Никуда не годится?

Фаулз – ну, не садист ли? – отпил кофе и неторопливо ответил:

– Начнем с названия. Оно мне очень понравилось. Звучное, символичное…

Я перестал дышать.

– Далее, должен признать, что написано это, скорее, хорошо…

Я громко, с облегчением выдохнул, хоть и знал, что в устах Фаулза «хорошо написано» – не обязательно похвала. Он больше не стал тянуть.

– Я бы сказал даже, что слишком хорошо.

Взяв у меня рукопись, он полистал страницы.

– Я заметил, что ты позаимствовал у меня два-три приема. Еще ты внимательно читал Стивена Кинга, Кормака Маккарти и Маргарет Этвуд…

Я не знал, надо ли на это отвечать. Волны внизу так звучно били в скалу, что создавалось впечатление, будто мы сидим на носу океанского лайнера.

– Но это не беда, – продолжил он, – для дебютанта нормально ориентироваться на хорошие образцы. Это доказывает, по крайней мере, что ты читаешь хорошие книжки.

Он продолжил листать, просматривая свои пометки.

– Есть неожиданные повороты, удачно выстроенные диалоги, иногда забавные, не сказать, что все это скучно…

– Но…

– Но недостает главного.

ВОТ ОНО, ДОЖДАЛСЯ.

– Главное – это что? – спросил я с обидой.

– Как ты сам думаешь?

– Не знаю… Оригинальность? Новые мысли?

– Нет, мысли никому не нужны, сейчас куда ни плюнешь – попадешь в какую-нибудь мысль.

– Механика сюжета? Точное соответствие между хорошей историей и интересными действующим лицами?

– Механику оставь авторемонтникам, уравнения – математикам. Качество романиста определяется не этим.

– Удачным словом?

– Удачное слово полезно в разговорах, – усмехнулся он. – Словарем может воспользоваться любой. Подумай, что на самом деле важно?

– Важно, чтобы книга понравилась читателю.

– Читатель – это важно, что правда, то правда. Ты пишешь для него, в этом мы согласны, но пытаться ему понравиться – вернейший способ добиться, чтобы тебя не читали.

– Ну, тогда я сдаюсь. Что самое главное?

– Главное – сок, кровь твоей истории. Ты должен быть ею одержим, она должна пробивать тебя, как электрический ток. Она должна так жечь тебе вены, чтобы тебе оставалось одно: дописать роман до конца, как если бы от этого зависела твоя жизнь. Вот что значит писать. Вот тогда твой читатель почувствует себя пойманным, пойдет ко дну, потеряет ориентиры, станет поглощать твою стряпню с тем же неистовством, с каким готовил ее ты.

Переварив услышанное, я осмелился задать вопрос:

– В чем конкретно проблема моей манеры?

– В чрезмерной сухости. Я не чувствую, что этот труд для тебя жизненно важен. Но еще важнее то, что я не чувствую эмоций.

– Но их полно!

Фаулз покачал головой.

– Ложных. Искусственные эмоции – это худшее, что может быть… – Он щелкнул пальцами и попытался уточнить свою мысль: – Роман – это не интеллект, а чувство. Но чтобы родились чувства, надо сперва их пережить. Ты должен физически испытать эмоции своих персонажей. Причем всех: и положительных, и негодяев.

– Это и есть истинное ремесло романиста? Порождать чувства?

Фаулз пожал плечами.

– Во всяком случае, это то, чего ожидаю я, когда читаю роман.

– Когда я пришел к вам спросить совета, почему вы мне ответили: «Про писательство забудь, займись чем-нибудь другим»?

Фаулз вздохнул.

– Потому что это занятие не для людей в здравом уме. Занятие для шизофреников – вот что это такое! Для него требуется разрушительное умственное расстройство: чтобы писать, ты должен находиться одновременно и в мире и вне мира. Понимаешь, что я хочу сказать?

– Кажется, да.

– Саган нашла исчерпывающую формулировку: «Писатель – бедное животное, запертое в клетке с самим собой»[7]. Когда ты пишешь, ты не живешь с женой, с детьми, с друзьями. Истинное твое существование год, два года, пять лет протекает в окружении твоих героев…

Он уже не мог остановиться:

– Романист – не такая профессия, которой можно заниматься между делом, спустя рукава. Если ты романист, то это круглосуточно. Забудь про отпуска! Ты постоянно на страже, вечно караулишь мимолетную мысль, удачное выражение, черточку характера, из которой может вырасти персонаж.

Я упивался его речью. До чего же здорово было слушать его рассуждения о писательстве! Это был тот самый Натан Фаулз, к которому я так рвался сюда, на остров Бомон.

– Но оно того стоит, Натан? Да или нет?

– Да, оно того стоит, – вырвалось у него. – А знаешь почему?

В этот раз у меня был, кажется, утвердительный ответ.

– Потому что это шанс на мгновение уподобиться самому Творцу.

– Вот именно. Как ни смешно, на какой-то миг ты превращаешься перед своим экраном в демиурга, способного вершить судьбы. Для познавшего эту эйфорию не существует влечения сильнее.

Я не мог не поймать его на слове:

– Зачем же тогда бросать? Почему вы перестали писать, Натан?

Фаулз стиснул челюсти и посуровел, его глаза потускнели. Бирюза сменилась цветом морской глубины, словно невидимый художник капнул туда густых чернил.

– Ну и дурак я…

Может, он так и сказал, а может, мне послышалось. Но что-то явно надломилось.

– Я перестал писать, потому что у меня кончились силы. Доволен?

– Как я погляжу, вы в прекрасной форме. В то время вам было всего тридцать пять лет.

– Я о психологических силах. Иссякла умственная склонность, та бойкость ума, без которой не пишется.

– Что стало причиной?

– Это моя личная проблема, – ответил он, пряча мой роман обратно в портфельчик и звонко защелкивая замок.

Я понял, что мастер-класс по литературе окончен и что дальше речь пойдет о другом.

4

– Так ты согласен мне помочь или нет, черт возьми?

Фаулз грозно, не мигая, уставился на меня.

– Чего вы от меня хотите? Что мне сделать?

– Перво-наперво наведи справки об одной женщине.

– О ком?

– Она журналистка из Швейцарии, сейчас находится на острове. Ее имя Матильда Моннэ.

– Я знаю, о ком вы! – вскричал я. – Только я не знал, что она журналистка. В эту субботу она пришла к нам в книжный магазин и купила все ваши книги.

От этого сообщения Фаулз окаменел.

– Что еще вы хотите о ней знать?

– Все, что ты сумеешь добыть: что ей здесь понадобилось, чем она занимается весь день, с кем встречается, какие вопросы задает людям.

– Думаете, она задумала написать о вас статью?

Этот мой вопрос Фаулз тоже пропустил мимо ушей.

– Еще я хочу, чтобы ты отправился туда, где она живет, проник в ее комнату…

– Что мне с ней сделать?

– Ничего, болван! Залезешь туда, когда она будет отсутствовать.

– Это незаконно…

– Хочешь поступать только по закону – не бывать тебе хорошим романистом. И художником не бывать. История искусства – это история нарушения всех правил.

– Это игра словами, Натан.

– Писателю без нее никуда.

– Я думал, вы уже не писатель.

– Тот, кто побыл писателем хотя бы день, никогда не перестанет им быть.

– Слабоватая цитатка для пулитцеровского лауреата, не так ли?

– Помолчал бы.

– Ну, и что мне искать у нее в комнате?

– Точно не знаю. Фотографии, статьи, флешки какие-нибудь…

Он подлил себе кофе и, кривясь, отхлебнул.

– Потом залезь в Интернет. Найдешь все, что сумеешь, о Матильде, а дальше…

Я уже навис над своим телефоном, чтобы приступить к поискам, но Фаулз меня остановил:

– Сначала послушай. И не теряй зря время: здесь нет ни вайфая, ни мобильной связи.

Я отложил телефон, как ученик, пойманный со шпаргалкой.

– Еще я хочу, чтобы ты нашел информацию о двух людях: Аполлин Шапюи и…

Я перебил его, вытаращив глаза:

– Ее же убили!

Фаулз заморгал.

– Что ты несешь?

По выражению лица писателя я понял, что полное одиночество, на которое он себя обрек, до сих пор ограждало его от потрясшей Бомон драмы и ее обстоятельств. Пришлось выложить ему все, что я знал: рассказать об убийстве Аполлин, ее замороженном трупе, криминальном прошлом с Каримом Амрани, блокаде острова.

По мере моего рассказа он, судя по взгляду и выражению лица, приходил во все большее изумление. Встретил он меня просто в волнении, теперь же впал в полное смятение, в прямо-таки осязаемый ужас.

Когда я закончил говорить, Фаулз выглядел так, словно принял изрядную дозу спиртного. Ему пришлось бороться с собой, чтобы вернуться в более-менее нормальное состояние. После этого он, поколебавшись, тоже поделился со мной тем, что услышал накануне от Матильды Моннэ. Так я узнал о невероятном маршруте, проделанном фотокамерой, потерянной в океане Аполлин и Каримом. Сначала я мало что понял. Нагромождение фактов мешало их связать. У меня было к Фаулзу много вопросов, но он не дал мне их задать. Закончив свой рассказ, он схватил меня за руку и буквально вывел за порог.

– Обыщи комнату Матильды. Живо!

– Сразу не получится, мне пора на работу, в магазин.

– Что-нибудь придумай! – крикнул он. – Я жду от тебя новостей!

И он с силой хлопнул у меня за спиной дверью. Я понял, что дело нешуточное и что в моих интересах выполнить требование Фаулза.

7

Солнце в зените

Hic Sunt Dragones[8]

1

Юго-западная оконечность острова

Матильда Моннэ захлопнула дверцу пикапа, запустила мотор и развернулась на гравии во дворе. Снаружи домик, где снимала комнату журналистка, походил на английский коттедж: фахверковые стены, крытая соломой крыша, выложенный фальшивым мрамором фасад, весь заросший шиповником. Сзади находился неухоженный сад, протянувшийся до старого моста с двумя пролетами, выводившего на полуостров Сен-Софи.

Я бывал на южном берегу всего два раза. В первый раз я любовался вблизи монастырем, где жили монахини-бенедиктинки, во второй оказался здесь вместе с местным полицейским Анджело Агостини в тот день, когда близ Тристана-бич нашли труп Аполлин. Когда я приплыл на остров, Одибер объяснил, что эту часть Бомона с давних времен облюбовала англоязычная публика. Вот и Матильда поселилась у пожилой ирландки. Дом с невесть каких времен принадлежал Колин Данбар, раньше работавшей архитектором, а теперь по необходимости сдававшей комнату на втором этаже и кормившей постояльцев завтраком.

Чтобы попасть сюда, я пренебрег велосипедом – возвращаясь от Фаулза, я проколол колесо – и арендовал на площади, перед магазином Эда, электроскутер, который спрятал сейчас в канаве. Чтобы Одибер меня отпустил, с ним пришлось поторговаться; патрон мрачнел на глазах, как будто влачил на своих плечах все невзгоды мира.

Дожидаясь, пока исчезнут все помехи, я спустился на прибрежные камни в том месте, где они не слишком круто обрывались в море. С моего наблюдательного пункта открывался захватывающе красивый вид на этот дикий уголок природы, при этом коттедж был виден как на ладони. Минут двадцать назад дом покинула старуха Дамбар: за ней заехала на машине дочь, чтобы отвезти за покупками. Потом их примеру последовала Матильда: ее пикап устремился в западном направлении и быстро исчез из виду, благо дорога в ту сторону была прямой, как стрела. Я подождал еще немного, покинул свое укрытие, вскарабкался по камням наверх и заспешил к коттеджу.

Быстро оглядевшись, я успокоился. Другого жилья по соседству не было, до монастыря было метров сто, а то и больше. Присмотревшись, я различил фигурки трех монахинь, возившихся в огороде; зайдя за дом, я стал для них невидим.

Честно говоря, мне не слишком улыбалась идея нарушить закон. Всю жизнь я оставался добровольным узником «синдрома хорошего ученика». Я был единственным сыном своих родителей, представителей среднего класса, кое-как сводивших концы с концами. Родители всегда много вкладывали – времени, энергии, денег, хотя их у них было кот наплакал, – чтобы я выучился и стал «приличным человеком». С ранних лет я привык не огорчать их и не совершать глупостей. Бойскаут стал моей второй натурой. Мои детство, отрочество, юность прошли очень спокойно. Разве что я выкурил в четырнадцать лет две-три сигаретки на школьном дворе, проехал разок-другой на красный свет на скутере, посматривал по Canal+ порнушку, врезал в сердцах толкнувшему меня игроку в футбольном матче – вот, собственно, и все.

Та же тишь-благодать продолжилась в студенчестве. Мою совесть отягощали два неприглядных эпизода: похищение у сокурсника по коммерческому училищу перьевой ручки из акации и «Плеяды» Жоржа Сименона из книжного магазина L’OEil Ecoute на бульваре Монпарнас. Книжный магазин с тех пор закрыли, и каждый раз, проезжая мимо этого места – теперь там торгуют шмотками, – я мучаюсь вопросом, не сыграл ли мой проступок роковой роли в крахе прежнего бизнеса.

Если перейти к серьезным вещам, то я ни разу в жизни не курил марихуаны и вообще не прикасался ни к каким наркотикам – а если бы захотел, то не знал бы, где их раздобыть. Я не был гулякой, спал не менее восьми часов, вот уже два года трудился без выходных, не говоря об отпусках: либо корпел над своей книгой, либо подрабатывал на еду и на крышу над головой. Мне представлялось, что я смог бы прекрасно изобразить в романе наивного и сентиментального молодого человека, которого научило бы жизни это расследование и его перипетии.

Сейчас я приближался к двери коттеджа, напустив на себя безразличный вид. Ото всех на Бомоне я слышал, что здесь не принято запирать двери. Но, подергав дверную ручку, я обнаружил, что эта дверь крепко заперта. Еще одна басня, которой островитяне морочат голову туристам и легковерным дурачкам вроде меня. А может, обнаружение трупа Аполлин в нескольких километрах отсюда просто принудило журналистку к осторожности.

Для проникновения в дом придется прибегнуть к взлому. Застекленная дверь кухни выглядела соблазнительно, но стекло при ближайшем рассмотрении оказалось слишком толстым, и, разбивая его, я бы наверняка поранился. Я снова обогнул дом. На монастырском огороде уже не было заметно монахинь. Я старался бодриться. Всего-то и надо было, что найти стекло потоньше и разбить его ударом локтя. На небрежно сложенной веранде ирландки стоял шаткий столик из сероватого тика и три стула, все это безнадежно испорченное солнцем, дождями и морской солью. Я влез на веранду и, исследуя высокие двери летней гостиной, убедился, что одна из них не закрыта на задвижку. Невероятная удача! Я глазам своим не поверил.

2

Так я очутился в гостиной. Здесь было тихо, как в склепе, и жарко, приятно пахло свежеиспеченным яблочным пирогом с корицей. Убранство комнаты было симпатичным: она смахивала на британскую бонбоньерку, утыканную свечами, изобилующую шотландскими пледами, с цветастыми шторами, романтичными ковриками, множеством тарелочек на стенах.

Я уже собирался подняться на второй этаж, когда услышал какой-то звук. Оглянувшись, я увидел приближающегося ко мне немецкого дога. Он замер буквально в метре от меня, явно готовясь наброситься. Эта гора мышц, туго обтянутая черной лоснящейся шкурой, доходила мне чуть ли не до пояса. Навострив уши, дог гипнотизировал меня устрашающим взглядом и грозным рыком. На шее у зверюги висела толстая гравированная медаль с кличкой – «Малыш Макс». Она звучала умилительно, когда он был двух-трехмесячным щенком, но теперь воспринималась как нелепость. Я рад бы был броситься наутек, но в этом случае дог меня не пощадил бы. Поэтому я помчался вверх по лестнице, перепрыгивая сразу через три ступеньки и ожидая, что мне в ляжку вот-вот вопьются страшные клыки. Со страху я птицей взлетел наверх, ворвался в первую попавшуюся комнату и захлопнул дверь буквально перед собачьей мордой.

Под возмущенный лай бросающегося на дверь пса я пытался отдышаться и собраться с мыслями. Как ни удивительно, мне повезло – наверное, это был подарок судьбы, ведь мне чуть было не откусили ногу: комната, где я спрятался, принадлежала, судя по всему, Матильде. Здесь, похоже, потрудился призрак Лоры Эшли[9]. На искусно состаренной мебели пастельной гаммы стояли засушенные букетики, шторы и покрывало были выполнены в буколическом сельском стиле. Впрочем, Матильда не постеснялась превратить эту милую горницу в рабочий кабинет. Вернее, в полевой шатер, посвященный ее наваждению – Натану Фаулзу.

Низкое бархатное кресло грозило развалиться под тяжестью книг и папок. Главный стол был превращен в рабочий, на очаровательном туалетном столике с зеркалом громоздился принтер. Уже не обращая внимания на беснующегося за дверью Малыша Макса, я стал просматривать бумаги.

Матильда Моннэ явно вела настоящее расследование, вскрывая всю подноготную Фаулза. Компьютера на ее рабочем столе не было, зато лежали десятки распечатанных статей с подчеркиваниями разноцветными карандашами. Плоды раскопок в Сети не могли быть другими: все те же старые интервью 90-х годов и две статейки: «Невидимка» из «Нью-Йорк таймс» 2010 года и материал из американского журнала «Венити Фэр» трехлетней давности под названием «Фаулз или фальшь? (и наоборот)».

Кроме того, Матильда изрядно потрудилась над всеми тремя книгами писателя, оставив в них кучу пометок, и распечатала множество фотографий Натана. В частности, здесь были снимки его последнего появления в программе Бернара Пиво «Культурный бульон». По неведомой причине журналистка увеличила фотографии… ботинок, в которых Фаулз явился в студию. Я вчитался в бумаги Матильды и увидел, что она не поленилась посетить специализированные форумы и установила модель писательской обуви: Weston Cambre 705, верх из коричневой телячьей кожи с эластичным подъемом.

Я почесал в затылке. К чему все это? Вряд ли целью журналистки было состряпать энную статейку о затворнике острова Бомон. Затеянное ею расследование больше смахивало на полицейское. Но какими были ее мотивы?

Перебирая картонные папки, сваленные в широком кресле, я сделал еще одно открытие: в них было много сделанных телеобъективом в разных местах фотографий незнакомого мне мужчины. Это был араб не моложе сорока лет в футболке и джинсовой куртке. Я сразу опознал географическую точку съемки: Эсон, город Эври. Ошибиться было невозможно. Снимков было не счесть: построенный в 90-х годах и вызывающий яростные споры кафедральный собор, торговый центр «Эври‐2», парк Кокибю, лестница перед вокзалом Эври-Куркурон. На последнем курсе училища я встречался девушкой из Эври, Жоанной Павловски, завоевавшей третье место на конкурсе «Мисс Иль-де-Франс» в 2014 году. Такой красавицы я не видывал ни до, ни после: огромные зеленые глаза, блондинка польского происхождения, мягкость и изящество в каждом движении. Я часто провожал ее после занятий. В нескончаемых поездках – с перрона PER D Северного вокзала до Эври – я пытался обратить ее в читательскую веру. Я дарил ей свои любимые книги – «Незаконченный роман» Луи Арагона, «Гусар на крыше» Жана Жионо, «Любовь властелина» Альбера Коэна, но все без толку. Внешне Жоанна была вылитая романтическая героиня, но на самом деле романтики в ней не было никакой. Я витал в облаках, а она прочно стояла на земле. Не могла и не желала оторваться от реальности, тогда как я скитался по территории чувств. Она перестала со мной видеться, прервав учебу и нанявшись продавщицей в ювелирный магазин в торговом центре. Через полгода она пригласила меня в кафе и сообщила, что выходит замуж за Жана-Паскаля Пешара (она называла его ЖПП), заведующего секцией гипермаркета в том же торговом центре. Стихи, которые я продолжал ей посвящать, мало весили по сравнению с торговой точкой в Савиньи-сюр-Орж, приобретенной ЖПП в кредит, взятый на 25 лет. Чтобы потешить уязвленную гордость, я сказал себе, что в один прекрасный день она об этом пожалеет, когда услышит, как расхваливают мой первый роман в телепрограмме «Большая библиотека». Но пока что я ходил как в воду опущенный. Стоило мне подумать о Жоанне, стоило увидеть ее фотографию в моем телефоне – и приходилось убить много времени на то, чтобы успокоиться на мысли, что тонкость ее черт не имеет ничего общего с тонкостью натуры. Почему, собственно, одно должно быть связано с другим? Я должен был любой ценой избавиться от этой ложной аналогии, чтобы избежать новых разочарований такого рода.

Лай за дверью оторвал меня от неуместных мыслей и напомнил о тяжести положения, в которое я попал. Гоня отчаяние, я снова стал разглядывать фотографии. На всех стояла дата 18 августа 2018 года. Кто их сделал? Сама Матильда? А главное, кто этот человек? И тут мне попалась фотография, на которой он был запечатлен анфас, и я его узнал: Карим Амрани! Старше на двадцать лет, набравший вес.

Выйдя из тюрьмы, бывший мелкий наркоторговец с бульвара Ла Шапель, похоже, обосновался в Эсоне. На других снимках он толковал с механиками, заходил в автомастерскую, которой, видимо, владел и заправлял, и выходил из нее. Уж не остепенился ли он, по примеру Аполлин? И не находится ли и его жизнь под угрозой? У меня не было ни времени, ни фактов, чтобы ответить на эти вопросы. Я колебался, стоит ли уносить все эти документы с собой. Чтобы не оставлять следов, я решил сфотографировать самые важные на телефон.

В голове у меня по-прежнему теснились вопросы. Почему Матильду заинтересовал Амрани? Без сомнения, из-за эпопеи с фотоаппаратом. Но где здесь связь с Фаулзом? В надежде ее найти я перед уходом с пристрастием обыскал комнату и ванную, пошарил под матрасом, в ящиках, в шкафах – нигде ничего. Я даже приподнял крышку бачка в туалете и заглянул в него, простукал каблуком паркет: кое-где он прогибался, но, как я ни старался, нигде не нашлось сдвигаемой паркетины, под которой мог бы находиться тайник.

Зато за унитазом меня ждал сюрприз. Стоило мне притронуться там к плинтусу, как он приподнялся. Не веря своей удаче, я, упав на колени, запустил руку в щель и вытянул оттуда толстый пакет с письмами, перехваченный резинкой. Я уже хотел его распотрошить, но тут снаружи донесся шум мотора. Малыш Макс перестал драть глотку за дверью и ринулся вниз по лестнице. Я выглянул из-за занавески. Колин Данбар и ее дочь уже вернулись. Я торопливо сложил пакет с письмами и запихал его во внутренний карман куртки. Потом, дождавшись, пока обе женщины скроются в доме, я открыл спускное окно, выходившее на крышу сарая, вылез, спрыгнул на лужайку, перебежал на подгибающихся ногах через дорогу и нырнул в канаву.

Запуская мотор, я услышал за спиной лай. Немецкий дог бросился за мной в погоню. Первые метры моя колымага преодолевала через силу, лениво набирая положенные сорок километров в час, но тут дорога, на счастье, пошла под уклон, я разогнался и с облегчением показал зверюге средний палец, увидев, что дог уже отказался от погони и понуро, поджав хвост, бредет восвояси.

3

Солнце в небе раскалилось, как в разгар лета, ветер потеплел и утратил силу. Матильда, одетая в футболку «Блонди» и в полотняные шорты, легко перепрыгивала с камня на камень у кромки воды.

Сосновая бухта была одним из самых умопомрачительных мест на всем острове. Это была узкая глубокая трещина, прорезанная природой в скале ослепительной белизны.

Чтобы туда попасть, приходилось – и стоило – постараться. Матильда оставила машину на площадке перед пляжем «Прибой» и зашагала по узкой извилистой тропе, выбитой в граните. Добираться до Сосновой бухты пришлось целый час. Ближе к берегу ее ждал настоящий каменный лабиринт, с разных точек которого открывались сказочные виды первозданной природы.

Последний этап – спуск к морю – потребовал изрядной смелости. Труднее всего были последние метры, там тропа уходила, нет, падала круто вниз, но усилия не были напрасными. Маленький пляж создавал впечатление истинного рая на краю света: бирюзовая вода, охряной песок, тень от сосен, пьянящий аромат эвкалиптов. Здесь же, неподалеку, находились глубокие гроты, но этот факт от туристов тщательно скрывали.

Пляж в форме полумесяца, защищенный от ветра гранитными скалами, оказался совсем недлинным. В июле-августе здесь яблоку негде упасть, но этим октябрьским утром на нем не было ни души.

В полусотне метров от пляжа находился островок – указывающий в небо каменный перст под названием Пунта делл’Аго. В сезон бесстрашная босая ребятня лазила на самый верх и прыгала оттуда в воду. Таков был один из принятых на Бомоне ритуалов посвящения во взрослую жизнь.

Матильда неотрывно смотрела сквозь темные очки на горизонт. Рядом с островком стояла на якоре Riva Aquarama Фаулза, сиявшая на солнце хромированными деталями и надраенным красным деревом. Здесь ничего не стоило вообразить себя в Италии времен «дольче вита» или в бухточке Сен-Тропе в шестидесятые.

Матильда помахала Фаулзу рукой, но у него как будто не было желания подойти ближе и взять ее на борт.

«Если ты не придешь к Лагардеру…»[10]

На этот случай она надела купальник. Скинув шорты и футболку, она спрятала то и другое в сумку, которую положила под камень. С собой она захватила только телефон в водонепроницаемом чехле.

Вода оказалась холодной, зато чистой и прозрачной. Она прошла метра два-три, потом пустилась вплавь, прогнав из головы все вопросы. Ее подхватила было ледяная волна, но она справилась с ней решительным брасом, нацелившись на катер. Фаулз в футболке цвета морской волны и в светлых брюках, стоявший рядом со штурвалом, ждал ее, сложив на груди руки. Из-за солнечных очков выражение его лица невозможно было разглядеть. Когда Матильде оставались считаные метры, он протянул руку, но пару секунд поколебался, прежде чем помочь ей забраться на борт.

– Я уже подумала, что вы хотите меня утопить.

– Возможно, лучше было бы так и поступить, – проворчал он и сунул ей полотенце.

Она опустилась на скамью, обитую кожей умопомрачительного бирюзового оттенка.

– Вот это прием! – воскликнула она, вытирая голову, шею, руки.

Фаулз сел рядом.

– Своим предложением о встрече на воде вы меня здорово подводите. Мне пришлось выйти в море вопреки запрету.

Матильда развела руками.

– Вы согласились, значит, мой рассказ вызвал у вас любопытство. Правда имеет цену.

Фаулз не скрывал дурного настроения.

– Вас все это забавляет? – спросил он.

– Послушайте, вы хотите узнать, что было дальше?

– Не воображайте, что я стану вас умолять! Ваше желание рассказать мне об этом превосходит мое желание это услышать.

– Что ж, как хотите.

Она сделала вил, что сейчас спрыгнет в воду, но он ее удержал, схватив за руку.

– Бросьте ребячиться! Выкладывайте, что за кадры были в том фотоаппарате.

Матильда потянула за шнурок непроницаемого чехла, открыла в телефоне приложение с фотографиями и сделала максимальной яркость, чтобы Фаулз хорошо разглядел отобранные ею кадры.

– Это последние снимки, сделанные в июле 2000 года.

Фаулз стал смотреть, нетерпеливо смахивая кадр за кадром. Это было именно то, чего он ожидал: отпускные фотографии двух растяп, утопивших камеру. Аполлин и Карим идут на пляж, Аполлин и Карим летят на планере, Аполлин и Карим отплывают от берега, Аполлин и Карим перед погружением…

Потом Матильда стала показывать ему другие кадры, старше прежних на месяц. От этого зрелища он чуть не согнулся пополам, как от удара под дых: семья из трех человек – мужчина, женщина, сын – отмечали день рождения. Дело было весной, после ужина на широком балконе. Смеркалось, небо розовело. На нем вырисовывались деревья, парижские крыши, Эйфелева башня.

– Присмотритесь к мальчишке, – посоветовала Матильда натянутым тоном, увеличивая одну из фотографий.

Фаулз загородил экран ладонью от солнца. Лукавая физиономия, горящие глаза за стеклами очков, всклокоченная светлая шевелюра, на щеках намалеваны два французских триколора. Голубая футболка французской сборной по футболу, растопыренные буквой V пальцы. Мальчуган выглядел милым проказником.

– Знаете, как его звали? – спросила Матильда Фаулза.

Тот покачал головой.

– Тео. Тео Верней. В тот день ему исполнилось одиннадцать лет. Это было в воскресенье 11 июня 2000 года, в день первого матча французской сборной на чемпионате Европы по футболу.

– Зачем вы мне это показываете?

– Знаете, что было с ним дальше? В тот же вечер, примерно через три часа после того, как была сделана эта фотография, Тео убили. Он получил пулю в спину.

4

Фаулз и глазом не моргнул. Он стал внимательно разглядывать на соседних фотографиях родителей мальчика. Отец, загорелый сорокалетний мужчина с живым взглядом и волевым подбородком, воплощал уверенность, порывистость, желание действовать. Мать, красивая женщина со сложной прической, держалась скромно.

– Ну как, вспомнили? – спросила Матильда.

– Как же, как же, семья Верней. Об этом несчастье было много разговоров.

– Может, припомните какие-нибудь подробности?

Фаулз прищурился и потер ладонью проклюнувшуюся щетину.

– Александр Верней был видной фигурой гуманитарного медицинского мира, близкой к левым кругам. Принадлежал ко второй волне движения «французских врачей». Написал несколько книг, выступал в прессе на темы биоэтики и гуманитарного вмешательства. Насколько я помню, именно тогда, когда он начал приобретать широкую известность, его, жену и сына убили у них дома.

– Жену звали София, – подсказала Матильда.

– Этого я не помню, – сказал он, делая шаг в сторону от скамьи. – Я помню другое: людей шокировали сами обстоятельства этого преступления. Убийца – или несколько убийц – проник в квартиру Верней и перебил всю семью. Следствие так и не установило ни мотива убийства, ни имени или имен виновных.

– Мотивом сочли ограбление, – напомнила Матильда, подойдя к носу катера. – Из квартиры пропали дорогие часы и драгоценности, а также… фотоаппарат.

Фаулз начинал кое-что понимать.

– Вот, значит, куда вы клоните? Вы считаете, что эти фотографии разоблачают убийц семьи Верней? Шапюи и Амрани убили Вернеев в ходе заурядного ограбления? Ребенок погиб из-за каких-то безделушек?

– Разве не похоже? В тот же вечер этажом выше ограбили еще одну квартиру. В одной из двух квартир дела пошли наперекосяк…

– Не станем же мы с вами теперь сами расследовать это убийство! – сердито сказал Фаулз.

– Почему бы и нет? Аполлин и Карим как раз тогда промышляли грабежами. Он был конченым наркоманом. Ему все время требовались деньги.

– На гавайских фото он совсем не похож на наркомана.

– Как к ним попал фотоаппарат, если не в результате ограбления?

– Послушайте, меня эта история не касается. При чем тут я?

– Аполлин нашли прибитой к дереву совсем близко отсюда. Вы не чувствуете, что дело Вернеев перекочевало сюда, на остров?

– Я одного не понимаю: чего вы ждете от меня?

– Чтобы вы дописали развязку этой истории.

Фаулз больше не скрывал разочарования.

– Все-таки объясните мне, чем вас так зацепила эта древняя история? Подумаешь, какая-то деревенщина из Алабамы переслал вам по мейлу старые фотографии! Тоже мне, основание превращать это в миссию!

– Основание, и еще какое! Я люблю людей.

– «Я люблю людей!» – передразнил он ее. – Что вы такое говорите? Вы хоть себя слышите?

Матильда перешла в контратаку:

– Мне небезразлична участь невинно пострадавших, вот что я хочу сказать.

Фаулз зашагал по катеру взад-вперед.

– Раз так, строчили бы статейки, привлекали бы внимание ваших «невинно пострадавших» к изменениям климата, к обмелению океанов, к вымиранию диких зверей, к обеднению флоры и фауны. Научите их не поддаваться информационной манипуляции. Поработайте с контекстом, сократите расстояние, добавьте перспективы. Тем полно: хоть школа, хоть государственная больница, которой недостает средств, хоть империализм мультинациональных корпораций, хоть ситуация в тюрьмах, хоть…

– Успокойтесь, Фаулз, главное я уловила. Благодарю за урок журналистики.

– В общем, повышайте свое профессиональное мастерство.

– Именно оно и требует воздать должное погибшим.

Он пригрозил ей пальцем.

– Мертвых не оживить. Там, где они находятся, никому нет дела до ваших статеек, уж поверьте мне. Я бы не написал об этом деле ни единой строчки. Как, впрочем, и о любом другом.

Выдохшись, Фаулз уселся на штурманское место и уставился через широкий ветровой козырек на горизонт, словно больше всего ему сейчас хотелось оказаться за много тысяч километров отсюда.

Но Матильда не унималась: она сунула ему под нос телефон с фотографией Тео Вернея.

– Найти тех, кто убил трех человек, в том числе ребенка, – это вас не вдохновляет?

– Не вдохновляет, потому что я не сыщик. Хотите оживить дело почти двадцатилетней давности? С какой стати? Насколько мне известно, вы не судья. – Он по-шутовски постучал себя по лбу согнутым пальцем. – Совсем забыл! Вы же журналистка! Это даже хуже.

Матильда пропустила его выпад мимо ушей.

– Я хочу, чтобы вы помогли мне распутать этот клубок.

– Поймите, я презираю ваши жалкие методы и, если на то пошло, вас саму с ними заодно. Воспользовавшись моей уязвимостью, вы похитили мою собаку, чтобы установить со мной контакт. Вы за это поплатитесь. Ненавижу таких, как вы!

– Собачка, кажется, была совсем не против! И хватит про собаку, наконец! Я толкую вам о ребенке. Будь он вашим, вы бы тоже не хотели узнать, кто его убил?

– Никуда не годная логика. У меня нет детей, так что…

– Это потому, что вы никого не любите! Вернее, вы любите ваших персонажей, существ на бумаге, порождения вашей фантазии. Конечно, так гораздо удобнее! – Она тоже хлопнула себя по лбу. – Хотя о чем это я? Совсем забыла: мсье Великий Писатель больше ничего не пишет. Даже список покупок составить ленится. Я права?

– Вы ничего не соображаете! Плывите прочь! Убирайтесь!

Матильда не шелохнулась.

– У нас с вами разные занятия, Фаулз. Моя задача – находить истину. Вы плохо меня знаете, я своего добьюсь. Я пойду до конца.

– Делайте что хотите, мне все равно. Главное, больше не приближайтесь ко мне даже на пушечный выстрел.

Она в ответ прицелилась в него указательным пальцем.

– Еще как приближусь! Даю вам слово! Я вернусь, и в следующий раз вам придется помочь мне поставить в этой истории точку. Никуда вы не денетесь от… как вы это назвали? От вашей НЕСКАЗАННОЙ ПРАВДЫ!

Фаулз, не выдержав, набросился на Матильду. Она вскрикнула, катер накренился. Собрав все силы, он приподнял ее и бросил в море вместе с ее мобильным телефоном.

После этого он, кипя гневом, завел мотор и помчался домой, на виллу «Южный Крест».

8

Любой – это тень

Любой другой человек[…] – тень, куда мы ни за что не проникнем, […]тень, за которой мы с одинаковой долей вероятности можем вообразить себе пылание ненависти или любви. Марсель Пруст. В поисках утраченного времени
1

После захватывающего проникновения в коттедж Колин Данбар, завершившегося победоносной стычкой с Малышом Максом, я поспешно вернулся в городок и плюхнулся за столик во «Флер-дю-Мальт», чтобы отдышаться. В этот раз я пренебрег оживленной террасой и скрылся внутри, где припал к окошку, из которого было видно море. За чашкой горячего шоколада я читал и перечитывал похищенные из комнаты Матильды письма. Все они были написаны одной рукой, и сердце у меня отчаянно забилось, когда я узнал заваленный набок, нескладный почерк Натана Фаулза. Сомнений не было, я насмотрелся в Интернете на сканы его рукописей, преподнесенных в дар городской библиотеке Нью-Йорка.

Всего их было пару десятков – любовных писем, отправленных из Парижа и из Нью-Йорка. Даты стояли только в нескольких – с широким интервалом от апреля до декабря 1998 года. Подпись под всеми была одна и та же – «Натан», адресат тоже был единственный – загадочная безымянная женщина. Большая часть начиналась со слова «Любимая», но в одном стояла буква S – наверное, первая буква ее имени.

Я то и дело прерывал чтение. Порядочно ли вторгаться вот так, самовольно, в тайну чужой личной жизни? Все во мне надрывалось, что нет, я не имею на это права. Но моральная дилемма не устояла под напором любопытства и уверенности, что мне в руки попал захватывающий уникальный документ.

Эти письма, образчики изысканной сентиментальной литературы, рисовали портреты безумно влюбленного мужчины и чувственной, пылкой, полной жизни женщины. Очевидно, Фаулз с ней разлучился, и в письмах нельзя было найти объяснения, что мешало влюбленным видеться чаще.

Совокупно эти письма представляли собой гибридное произведение искусства, смесь классического эпистолярного жанра, поэзии и рассказов с чудесными акварельными иллюстрациями, с преобладанием охряного оттенка. Настоящим разговором назвать это было нельзя. В этих письмах не было рассказов о событиях дня и описаний съеденных блюд. Нет, это был гимн жизни и потребности в любви вопреки боли разлуки, безумию мира и войне. Тема войны пронизывала все до одного послания: упоминались борьба, распри, угнетение, но при всем старании невозможно было понять, имеет ли Фаулз в виду конкретный вооруженный конфликт или прибегает к метафорам.

Если говорить о стиле, то текст был насыщен яркими вспышками, дерзкими стилистическими фигурами, библейскими аллюзиями. Талант Фаулза раскрывался в нем с новой стороны. Музыкальностью он напоминал Арагона, Эльзу Триоле, «фронтового» Аполлинера. Напряженность некоторых отрывков вызывала в памяти «Португальские письма» Габриеля-Жозефа Гийерага. Формальное совершенство этих писем было так велико, что я готов был посчитать их чисто литературным упражнением. Существовала ли S. на самом деле или была только символом, воплощением предмета любви, чем-то универсальным, близким всем влюбленным?

Я стал читать письма по второму разу, и такие мысли уже меня не посещали. Нет, весь текст дышал искренностью, интимностью, горячностью, надеждой, планами на будущее. Некоторым противоречием всему этому была, правда, некая угроза, читавшаяся порой между строк.

При третьем чтении у меня возникла третья гипотеза: что S. больна, что война – это борьба женщины с болезнью. Но немалую роль играли в их отношениях природа и ее проявления. Очень контрастными – четкими и одновременно поэтичными – были пейзажи. Себя Фаулз ассоциировал с солнечным светом Юга и со стальным небом Нью-Йорка; ассоциации S. были более печальными: горы, свинцовое небо, температура замерзания, «ранняя ночь, павшая на волчьи земли».

Я проверил, который час. Одибер отпустил меня на первую половину дня, но в 14 часов я должен был вернуться на работу. Я в четвертый раз перечитал письма, соблюдая теперь хронологический порядок, и у меня появился вопрос: существовали ли другие письма или это физическое и интеллектуальное притяжение резко оборвалось ввиду некоего события? Главное, что не давало мне покоя, – кем была женщина, вызвавшая у Фаулза такие бурные чувства. Я прочел о нем практически все, но даже в те времена, когда Фаулз еще не пренебрегал общением с прессой, о личной жизни он помалкивал. «Уж не гомосексуалист ли он? – пронеслось у меня в голове. – Вдруг S., «златокудрый ангел» из его писем, на самом деле мужчина?» Но нет, этой гипотезе противоречили то и дело попадавшиеся в письмах окончания женского рода.

На столе завибрировал мой телефон, на экране появилось оповещение о серии твитов Лафори. Он пересказывал новости, добытые из своих источников. Проведя связь между Аполлин и Каримом, следствие переместилось в Эссон, чтобы опросить бывшего наркоторговца. Сотрудники уголовной полиции комиссариата Эври нагрянули в нему, в квартал Эпинет. Карима не оказалось дома, соседи утверждали, что от него не было вестей вестей вот уже два месяца. Работники его мастерской говорили то же самое, но никто из них не питал любви к полиции, потому и не сигнализировал об его исчезновении. В последнем твите Лафори говорилось о найденных при обыске в квартире пятнах крови. Пока что проводился ее анализ.

Я сохранил это тревожное известие в уголке памяти и вернулся к письмам Фаулза. Аккуратно поместив их в карман куртки, я заторопился в книжный магазин. Незаконное посещение жилища Матильды Моннэ оказалось ненапрасным. Благодаря ему я располагал теперь мало кому известной подробностью из биографии писателя. Известие о потрясающих документах, написанных рукой легендарного писателя, прогремело бы, без сомнения, на весь издательский мир. В конце 90-х годов, незадолго до объявления об окончательном уходе с литературной сцены, Натан Фаулз пережил вспышку страсти, всепоглощающую любовь. Потом стряслось что-то неведомое и страшное, прекратившее эти отношения и разбившее писателю сердце. С тех пор Фаулз заключил жизнь в скобки, положил конец писательской карьере и, похоже, навсегда забаррикадировал свое сердце.

Все указывало на то, что эта женщина, «златокудрый ангел», и была ключом в загадке Фаулза, лицом, скрывавшимся в потемках его души.

Владычицей его сердца.

Не с целью ли завладеть этими письмами и таким способом обеспечить сохранность своей тайны Фаулз просил меня побывать в комнате Матильды? Но откуда они у журналистки? А главное, почему она прятала их под плинтусом, как прячут деньги или наркотики?

2

– Натан! Натан! Просыпайтесь!

Было 9 часов вечера. Вилла «Южный Крест» тонула в кромешной тьме. Я безуспешно звонил в звонок у ворот в течение десяти минут, после чего решил перелезть через забор. Дальше я двигался на цыпочках, не осмеливаясь включить фонарик в телефоне. Я ждал, что на меня набросится золотистый ретривер, и считал, что на сегодня с меня довольно приключений с собаками. Но старина Бранко явно мне симпатизировал: вместо скандала он проводил меня к своему хозяину, лежавшему на каменном полу балкона в позе зародыша – поджав колени к животу, с пустой бутылкой из-под виски под боком.

Судя по всему, он здорово набрался.

– Натан! Натан! – Я стал его тормошить.

Пришлось включить свет. Вернувшись к хозяину дома, я услышал его тяжелое прерывистое дыхание. Я долго его будил, мне изо всех сил помогал Бранко, лизавший ему лицо.