Вдали появился небоскреб-пирамида «Трансамерика».

Раймон волновался все сильнее.

– Она там, – бормотал он, – я уже ее чувствую. Уже двадцать лет я не был так близко к ней, как не переживать в такой момент?

Тома́ взглянул на отца, и ему передалось его волнение.

– Да, мы уже недалеко, – подтвердил он. – Я сделаю все, что смогу, даю тебе слово.

– Знаю, сынок, знаю. – Отец потрепал его по колену – памятный сыну жест.



8

Такси остановилось на Грин-стрит, перед типичным для района Пасифик-Хайтс домиком в викторианском стиле. Тома́ расплатился с водителем, забрал вещи и позвонил в дверь.

На пороге появилась приятная улыбчивая женщина сет сорока.

– Тома́, – представился он, протягивая ей руку.

– Лорэн Клайн. Я боялась, что ваш рейс задержится. У меня через час дежурство, скоро убегать. Пойдемте, я все вам покажу.

– Вы врач? – спросил Тома́, входя следом за ней в дом.

– Да, а что?

– Так, ничего.

– Проблемы со здоровьем? – спросила его Лорэн, спускаясь по лестнице.

– С этим никаких проблем, все в порядке.

– Ну и отлично. Смотрите! – Она открыла дверь. – Справа спальня, слева ванная и гостиная с кухонным уголком.



Тома́ оглядел гостиную. Паркетный пол из широких планок, накрытый пледом диванчик, старинный низкий столик, четыре стула «хикори», цветной ковер. Пестровато, зато жизнерадостно. Два окна выходили на улицу, еще два – на солнечную сторону, в цветущий сад.

– Мы живем над вами, – объяснила хозяйка, – но мы вас не потревожим. Муж сегодня в Кармеле, он вернется к вечеру, а я только завтра утром. У врачей часто бывает сложный рабочий график.

– Знаю, – кивнул Тома́.

– Ваша жена – врач?

– Отец был хирургом.

– Теперь он пенсионер? Какой была его специальность?

– Кардиохирургия. Операции были смыслом его жизни. Жаль, его больше нет.

– Мои соболезнования. Что привело вас в Сан-Франциско? Вы пробудете всего три ночи?

Немного помявшись, Тома́ сознался, что пересек Атлантику, чтобы присутствовать на похоронах.

– Умер кто-то из ваших близких? Наверное, это лишний вопрос, иначе вы не предприняли бы такое дальнее путешествие.

– Как ни странно, я с ней был едва знаком. Она была возлюбленной моего отца.

Лорэн сказала с чуть заметной улыбкой:

– Мы три года назад побывали во Франции. В Париже жил лучший друг моего мужа, мы гостили у него.

– И как, понравилось?

– Очень! Парижане такие откровенные, это делает их неотразимыми.

– Наверняка вы недолго там пробыли. Не хочу вас задерживать, у вас очаровательный дом, можете не беспокоиться, мне здесь будет очень хорошо.

– Если вам что-то понадобится, Артур будет вечером дома и с радостью с вами познакомится.

Убегая, Лорэн предупредила Тома́, чтобы он не пугался пальбы в гараже: ее старый автомобиль сначала возмущается попыткам его завести.

И действительно, вскоре до слуха Тома́ донеслись неблагозвучные трели. Высунувшись из окна, он увидел стремительно удаляющийся зеленый «триумф».

– Ишь, как давит на газ! – прыснул Раймон. – Она мне нравится, характер что надо!

– Докторша или ее машина? – потребовал уточнения Тома́.

– Спасибо, кстати, за изящную похвалу моему хирургическому таланту в беседе с моей коллегой. Желаешь пройтись по городу или предпочитаешь и дальше нести чушь?

Тома́ заглянул в спальню и увидел старый комод, заваленный книгами, глубокое кресло у окна, светлый джутовый ковер, широкую кровать под лоскутным покрывалом, две березовые прикроватные тумбочки. Все вместе выглядело симпатично.

– Ты какую сторону кровати займешь – правую или левую? – шутливо осведомился Раймон.

Вместо ответа Тома́ посмотрел на часы. Его сильно клонило в сон, но он знал, что сонливость лучше побороть, в противном случае разница часовых поясов грозила пробуждением среди ночи.

Он принял душ, переоделся и пошел гулять по главной торговой улице района.



Старый кинотеатр на Юнион-стрит – памятник иной эпохи – сохранил исторический фасад, однако внутри, судя по вывеске, теперь располагался спортивный зал.

Тома́ прошелся по магазинчикам, заглянул в картинную галерею, где выставлялись местные живописцы. Раймон задержался перед небольшой акварелью, на которой был изображен пляж Президио.

– Недурная работа, – похвалил он. – Мастерское владение тушью, тонкое чувство цвета. Если ищешь подарок для матери, то лучше этого не найти: он тебя не разорит, а ей наверняка доставит удовольствие.

Тома́ повернулся к отцу:

– Немедленно уймись!

– Опять я что-то натворил?

– Ты говоришь за меня, читаешь мои мысли. Вот тут, – он указал на свой лоб, – пролегает граница, которую я тебе запрещаю переступать!

– Ты что, параноик? За кого ты меня принимаешь? За ангела со сверхъестественными способностями? Очень лестно, конечно, я весьма тебе благодарен, но ты попал пальцем в небо. Я всего-навсего твой отец.

– А твои проказы в самолете? Это что, нормально?

– Я говорил твоим голосом, но, поверь, я понятия не имею, как это происходит. Наверное, неотложность ситуации придала мне крылья. Если бы пришлось повторить, я бы не сумел. Взгляни, какая роскошная погода, а ты вместо того, чтобы ей воспользоваться, шатаешься по магазинам. Немудрено, что я решил, что ты хочешь что-то купить. Ты холост, значит, кому будет предназначен подарок, если не твоей матери? Необязательно быть привидением, чтобы догадаться. Вот я и реабилитирован. Ну что, покупаешь эту акварель?



Тома́ покинул магазин с картиной под мышкой. Пройдя еще несколько шагов, он уселся на террасе Perry’s, одного из старейших ресторанов Сан-Франциско, и заказал себе пиво.

– Твоя мать будет довольна, – сказал Раймон, глядя на пакет у ног Тома́. – Хотя я бы, конечно, предпочел, чтобы это был подарок для твоей возлюбленной.

– У тебя замшелая терминология.

– Ничего подобного, очаровательное словечко! Ну что за удовольствие в одиночестве? Тоска смертная!

– Не тебе об этом говорить. Тебе никогда не приходило в голову, что развод родителей мог повлиять на мое отношение к супружеству?

– Я тебя умоляю, не изображай передо мной жертву. Если ты боишься серьезных отношений, то только потому, что для тебя приоритетна карьера, музыка, гастроли… Не заставляй обвинять тебя в эгоизме! Закажи еды, нехорошо ложиться спать на пустой желудок.

– Ммм…

– Как мне надоело твое мычание!

– Ты сам спишь ночами? – поинтересовался Тома́.

– Для меня ночь мало отличается от дня, но само понятие вечного покоя – это, конечно, гигантское жульничество.

– Я думал, тебе нельзя так со мной откровенничать.

– Я не выдаю секретов, ты же сам сделал этот вывод. Никто не станет упрекать меня за общение с сыном. Ну а если я оступлюсь, останется одно – уповать на твою сдержанность.

– Кому я могу рассказать о происходящем со мной, не выставляя себя по меньшей мере фантазером или психом?

– Не скажи, рано или поздно ты кого-то повстречаешь, и вместе вы изобретете замечательную историю, вот увидишь; ты сможешь всем с ней делиться, даже самыми безумными своими мыслями.

– Прямо как ты с Камиллой?

– С твоей матерью.

Изучив меню, Раймон посоветовал остановиться на гамбургере: по его мнению, в путешествии следовало отдавать предпочтение местной кухне.

Тома́ тем не менее заказал салат.

– Я понял, в чем твоя проблема, сынок: ты мало смеешься.

– Заранее знаю продолжение: мы живем только раз.

– А вот и нет, это еще одно гигантское жульничество. Правда в другом: это умираем мы только раз, а живем каждый день. Так что советую тебе сменить похоронный вид на жизнерадостный.

– Я репетировал свою послезавтрашнюю роль, мне не хочется тебя разочаровать, – объяснил Тома́, кладя руку отцу на плечо.



На взгляд официантки, этот посетитель вел себя странно: он обнимал пустой стул.



9

У жителей Кармела, прибрежного городка в полутора сотнях километров южнее Сан-Франциско, принято собираться вечером на пляже для проводов солнца, погружающегося в океан. В самом Сан-Франциско очень зрелищные зори. Ранним утром мост «Золотые ворота» исчезает в тумане, затягивающем залив и город до самой марины – стоянки для яхт, объяснял Артур, хозяин дома на Грин-стрит.

Солнце медленно просачивается сквозь эту пелену, заливая тихоокеанские пляжи медовым светом. Когда его лучи пробиваются к кварталу Кастро, туман начинает отступать вместе с отливом.

Артур посоветовал Тома́ встать пораньше и полюбоваться видами с холмов-близнецов Твин Пикс. Он даже предложил воспользоваться его машиной. Проснувшись при первых проблесках рассвета, Тома́ решил последовать доброму совету.

Он вышел в сад, вдохнул полной грудью сильный запах вспаханной земли. «Сааб» ждал его перед домом. Тома́ достал из кармана полученный накануне от Артура ключ зажигания. Отец расположился на заднем сиденье, заявив, что всегда мечтал иметь личного водителя.

– На свою зарплату врача я не мог позволить себе этой роскоши. А главное, когда тебя везет сын, это радует.

– Если хочешь, можешь разлечься на капоте, мне все равно.

– Сдавай назад медленно, здесь очень чувствительная коробка передач.

– С каких пор ты разбираешься в автомобилях? – удивленно спросил Тома́.

– Представь, у меня был в точности такой же «сааб», ты тогда еще не родился. На нем я возил твою мать в Тоскану. Она была оливковая – машина, а не твоя мать. Жанна терпеть не могла этот цвет, но ценила удобство сидений.

– Если бы ты не повстречал Камиллу, то вы бы не перестали друг друга любить?

– Будь у нас умение так долго любить друг друга, то в моей жизни вряд ли появилась бы Камилла. Не отрицаю, я любил нравиться, кто меня за это осудит, но бабником я не был – слишком уважал женщин.

– Ты говорил, что ваши отношения испортились после моего рождения. Вы расстались из-за меня?

– Нет, из-за себя. Человек ко всему привыкает, в том числе к другому человеку, в этом его роковая ошибка. В твоем теперешнем возрасте я дал себе слово, что никогда не уподоблюсь людям, забывающим страсть первых дней, первых месяцев, первых лет романа. И все же мы с твоей матерью совершили этот грех: мы забыли. Мы понемногу друг от друга отдалялись, не замечая растущей дистанции. Исчезла нежность, а вместе с ней маленькие повседневные жесты, значащие больше, чем люди готовы признать. Иногда, когда ты прощался с матерью на сон грядущий, я замечал, как ты ее целуешь. Какой взрослый может соревноваться с детской способностью любить? Ты совершенно не виноват в том, что с нами произошло. Как ни странно, ты доказал мне мою неправоту. Наша любовь к своим детям вечна, она свидетельствует о нашей способности к безоговорочной любви, я понял это благодаря тебе, без этого у меня не было бы надежды на второй шанс. А это уже подводит нас к Камилле, – заключил Раймон, чей силуэт переместился на переднее сиденье.

– Мотор барахлит? – спросил он.

– Нет, я не слышу никаких сбоев, а что?

– Ничего, странно, почему мы так тащимся.

Тома́ покосился на отца.

– Смотри на дорогу, на такой скорости надо сохранять бдительность.

– Какой была та поездка с мамой в Италию?

– Оставь маму в покое, давай сосредоточимся на том, что нас ждет. Важно разработать метод и следовать ему. Для начала во время церемонии мы проводим рекогносцировку, она понадобится для того, чтобы незаметно сделать фотографии. Надо будет купить дешевый одноразовый фотоаппарат. Или нет… лаборатория, которая будет проявлять пленку, может увеличить кадры, во всяком случае, этим может заняться какой-нибудь ее сотрудник, читавший газетный некролог. Заплати за проявку наличными. Кстати, не забудь поменять деньги. Потом мы нарисуем точный план: двери, окна, форточки, вентиляционные отверстия. И – опля! – вечером мы совершаем кражу со взломом.

– Опля?

– Так говорят.

– Ты возомнил себя Арсеном Люпеном?

– Что в этом плохого? Он был симпатичный и всегда безупречно элегантный.

– Одноразовых камер больше не существует. И никаких краж со взломом! Позволь тебе напомнить, что, когда ты говоришь «мы», подразумеваюсь я. Это я произведу рекогносцировку, о которой ты толкуешь. Я посмотрю, смогу ли вернуться с похорон с твоей урной, чтобы, улучив момент, смешать твой прах с прахом Камиллы.

– Можно действовать и так, в этом меньше романтики, зато…

– Зато больше прагматизма, это ты хотел сказать?

– А как насчет развеивания?

– Напоминаю тебе условия нашего гротескного договора: я только смешиваю и встряхиваю, точка.

Раймон умолк – но совсем ненадолго.

– Представь, что ее муж вздумает держать нас, скажем, у себя на ночном столике… Ты же догадываешься, насколько это неудобная ситуация?

– Много ты знаешь людей, которые спят, водрузив своих жен на ночной столик?

– Нет, но учти, что он был инженером.

– Ну и что?

– Мало ли что взбредет ему в голову? Этот человек во всем идет до конца, утащить ее за девять тысяч километров от меня – если это не перебор, то я не знаю, что это!

– Другой пример перебора – кража урны с еще не остывшим пеплом.

– Не забывай о минимальном уважении, Тома́, я все-таки твой отец.

– Забавно, что ты говорил это каждый раз, когда оказывался неправ.

– Именно поэтому эти слова звучали нечасто.



Они въехали на холм. Тома́ вылез из машины и отправился к уступу. Океан был накрыт, как саваном, густым туманом. Он походил на белую пустыню, находившуюся в непрерывном медленном движении.

– Мечта, а не пейзаж, – сказал Раймон со вздохом. – Но я пойму, если ты решишь оставить меня в латунной банке.

Взгляд Тома́ упал на клумбу с высаженными строго по линеечке красными и белыми тюльпанами, плод труда аккуратного садовника. Природа обходилась с его творением ласково: дорогой его сердцу порядок не был нарушен ни одним сорняком.

– То, что мы сделали в самолете, то, что я благодаря тебе пережил, – это что-то невероятное! – признался Тома́.

– Ты не преувеличиваешь?

– Когда я выхожу на сцену, во мне бушует буря чувств, священный огонь, но это ничто по сравнению с тем, что я пережил, когда тот бедняга пришел в себя.

– Занятно слышать это от тебя. Большинство моих коллег навещали прооперированных уже в палате. А у меня была потребность посещать их еще в реанимации. Мне нравилось заставать момент, когда проходила анестезия. Сколько бы лет ни было пациенту, когда он открывал глаза и что-то бормотал, у меня было ощущение, что я присутствую при новом рождении. Настоящее волшебство! Но это нисколько не обесценивает твои достижения пианиста. Я был на твоем концерте, и свет в глазах твоих слушателей, поверь, был похож на священный огонь, как говаривал твой добрый старый Альбер.

– Ты спутал, его зовут Марсель! Что вызвало приступ у того пассажира?

– Он, должно быть, подслушал твой разговор с соседкой и посчитал жизнь бессмысленной.

– Ты можешь хотя бы раз побыть серьезным?

– Пока я был жив, ты предъявлял мне противоположный упрек. У него диабет. Сделав инъекцию, ты спас ему жизнь. Чем бы ни завершилось это путешествие, ты уже совершил его не зря.

– Твоя взяла, – вздохнул Тома́. – Я согласен развеять твой прах.

– Не мой, а наш, – поправил его отец. – Не забудь побриться перед церемонией, мне хочется, чтобы ты предстал перед Камиллой с иголочки.

– Разве она меня увидит? – испугался Тома́.

– Это вряд ли, но дело в принципе. Сначала усопший мало что видит… На этом я умолкаю, не хочу получить нагоняй.



Вернувшись в свое временное гнездышко на Грин-стрит, Тома́ поступил так, как просил отец: побрился, натянул джинсы и тенниску. Пока он раздумывал, где позавтракать, к нему обратился отец:

– Надеюсь, ты не явишься на похороны в таком виде? Прошу, надень костюм.

Тома́ стал в смущении рыться в своих вещах.

– Боюсь, костюм я забыл дома. Взял две рубашки, полотняные брюки… Я летел не на концерт, поэтому ограничился минимумом барахла.

– Даже галстук не захватил?

– Ни галстука, ни пиджака, есть только замшевая куртка, в которой я прилетел.

– Замшевая куртка? Боже, не на пикник же ты собрался! Придется нам купить для тебя приличный наряд. И обувь тоже: не назовешь же ты то, во что обут, туфлями!

– Думаешь, у меня есть средства, чтобы покупать для любой поездки целый гардероб?

– Темный костюм и пара мокасин – это еще не разорение. Если добавишь к этому галстук, тоже не разоришься. Все возместится, когда уйдет в лучший мир твоя мать и ты получишь наследство! – сердито заявил отец.

– Час от часу не легче! Мама была бы счастлива услышать, что ты торопишь ее умереть, чтобы ее сын был элегантно одет на похоронах отцовской любовницы.

– Зачем такие громкие слова? Что, кредитная карта – не твой путь?

– Мой, только я уже перебрал лимит на своей.

– Разве ты выступаешь бесплатно?

– За плату, но за небольшую.

Раймон плюхнулся на диван.

– Никто не ходит на похороны в джинсах и кроссовках, – простонал он. – О чем ты думал, когда собирался в дорогу?

– Мысли были разные, но все больше бессвязные. Например, такая: как это – лететь в самолете с отцовскими останками в сумке? Зачем в моей жизни объявился его призрак? Думал о том, что я почувствовал, узнав, что мой отец любил женщину, о существовании которой я даже не догадывался. Думал, зачем согласился развеять его прах, гадал, что будет, если меня задержат… Да, чуть не забыл: субботний концерт в Варшаве! Если честно, слишком многое отвлекало меня от мысли о том, чтобы приодеться.

– Какой ты стал дерзкий! – пробормотал Раймон. – Это что-то новенькое.

– Все течет, все меняется. Вопрос стоит просто: либо я граблю в джинсах, либо сижу и не рыпаюсь.

– Есть третья возможность: украсть костюм.

– Я не ослышался?

– Ни в коем случае. Пока ты будешь возиться в примерочной, я отвлеку продавцов, и ты сбежишь с понравившимся костюмчиком.

– Тогда уж лучше угнать катафалк. Это проще, так мы убиваем одним выстрелом двух зайцев.

– Гениальная идея! Тебе останется только подъехать к берегу океана…

– Я пошутил, папа!

– Ты прав, это было бы слишком рискованно, – сказал Раймон как ни в чем не бывало. – Главное, там наверняка будет этот кретин, ее муж, не станешь же ты выпихивать его в дверь. Хотя идея симпатичная.

За окном с визгом затормозила машина.

– Сиди здесь, – велел отцу Тома́, – у меня возникла чуть менее безумная мысль. Ничего не обещаю, но попытка не пытка.

Он поспешил к гаражу, из которого выходила вернувшаяся из больницы Лорэн.

– Как ваше дежурство? – обратился он к ней.

– Утомительно, – созналась она. – Черепно-мозговая травма в три часа ночи, люди гоняют как безумные, а ты их спасай.

– Понимаю, – сказал Тома́, косясь на еще дымящиеся покрышки «триумфа» Лорэн.

Лорэн торопилась домой, к мужу, она заслужила отдых, но Тома́ загородил собой дверь.

– Какие-то проблемы? – нахмурилась она.

– Я пойму, если моя просьба покажется вам странной. Вы не сдадите мне в аренду мужской костюм?

Видя ее удивленный взгляд, он зачастил:

– Знаю, это звучит неожиданно. Я забыл свой костюм в Париже, а та одежда, что на мне, не годится для похорон. – Он указал на свои джинсы. – Покупка костюма мне в данный момент не по карману.

– Понятно, – сказала Лорэн. – Зачем арендовать? Артур может его вам одолжить. Вы примерно одинакового роста. У него их много, некоторые он вообще не носит. Идемте.

Артур, работавший за кульманом – он был архитектором, – при появлении жены и Тома́ привстал. Пока Лорэн рылась в гардеробе мужа, Тома́ смущенно улыбался.

– Я бы предложила вам синий, хотя к случаю больше подходит черный. – Она протянула ему костюм. – Что-нибудь еще?

– Может быть, галстук? – пролепетал Тома́, не поднимая глаз.

– Галстук… – повторила она, возвращаясь к шкафу.

Артур с любопытством наблюдал за происходящим.

– Какой у вас размер обуви? Если хотите, я могу одолжить вам пару мокасин.

– Хочу. Сорок четвертый. Мой отец терпеть не может спортивную обувь.

– Ваш отец тоже здесь?

– Это так, к слову, мой отец давно умер.

– Пойду за мокасинами, – насмешливо сказал Артур жене, выбиравшей для Тома́ галстук.

Получив от супругов все необходимое, Тома́ вернул им ключи от машины.

– Я оказался прав? – спросил его Артур. – Вид вас не разочаровал?

– Такой красоты я не ожидал.

Тома́ рассыпался в благодарностях и на цыпочках ретировался.



– Оригинальный у нас постоялец, – прошептала Лорэн после его ухода.

– Зато симпатичный, – сказал Артур. – Но да, странноватый.

– Провести одиннадцать часов в воздухе ради участия в похоронах – и не захватить с собой костюма!

– Он один там, внизу?

– Приехал, во всяком случае, один, а что?

– Снизу иногда доносится его голос.

– Он разговаривает сам с собой. Со мной это постоянно случается в отделении неотложной помощи. Невозможно сдержаться, когда не открывается упаковка компрессов или не раскладываются носилки.

– Ты у меня малость тронутая, не все же такие, – сказал Артур, обнимая жену. – Ну а он… Наверное, мне показалось.

– Что тебе показалось?

– Мне почудилась вокруг него какая-то аура.

Лорэн уже выходила, но эти слова мужа ее остановили.

– В каком смысле «аура»?

– Сам не знаю. Почему ты так на меня смотришь?

– Просто так.

Она закрыла за собой дверь.



– Значит, проблема устранена, – сказал Раймон со вздохом искреннего облегчения.

– Все, наряжаюсь в пингвина, и отправляемся в траурный зал. Какой адрес? – спросил Тома́.

– Точно не знаю, – ответил Раймон. – Но дорогу укажу.

– Каким образом?

– По запаху, – был небрежный ответ.

Объяснять что-либо Раймон категорически отказался, сославшись на боязнь подвергнуться каре за выдачу секретов, которых живым знать не полагалось. Правда, он пообещал уточнения по мере приближения к месту назначения.

– Ты наорал на меня за то, что я забыл в Париже галстук, а сам, оказывается, не знаешь, где пройдет церемония! – возмутился Тома́.

– Там зелено, – беззаботно молвил Раймон.

– Ты принюхиваешься?

– Стараюсь сосредоточиться, а ты мне мешаешь.

– Зелено… – фыркнул Тома́. – Еще бы ты ориентировался по туману.

– Перестань меня отвлекать! Очень зелено и очень пышно. Я не удивлен, что ее муж выбрал такое место.

– Какое место? Не хочешь – не отвечай, не отвлекайся.

– Вижу мрамор, позолоту, большой купол, уйму психов, как в шикарном доме престарелых.

– Кладбище, что ли?

– Нет, не кладбище. Не могу описать, никогда не видел ничего подобного.

Тома́ схватил смартфон, поискал и показал отцу экран.

– Что-то в этом роде?

На экране красовалось изображение колумбария Сан-Франциско.

– Да, оно самое! Я нашел! – обрадовался Раймон.

– Ты нашел?

– Уверяю тебя, Тома́, в твоем возрасте такая обидчивость производит странное впечатление.

– Лорейн-корт, один. Это адрес. Можешь не благодарить.

– Огромное спасибо. Доволен?

Тома́ перелистывал на телефоне фотографии, чтобы удостовериться, что место выбрано правильно. Больше всего его удивили размеры объекта. Раймон не ошибся: траурный зал находился посреди пышного парка, усеянного помпезными зданиями, самое внушительное из которых напоминало парижский Дом инвалидов.

– Ну и размах! Как я найду Камиллу среди всех этих людей?

– Каких людей?

– Это очень странно, здесь не кладбище, а людей все равно куча.

Тома́ провел по экрану пальцем и остановился на удивившей его фотографии. Во флигелях по разные стороны от купола было множество залов, стены которых представляли собой густые застекленные соты. В каждом алькове красовалась одна или несколько урн в окружении каких-то безделушек, личных вещей, фотографий в рамках. Каждая такая ниша рассказывала историю жизни.

– Действительно, людей в этом колумбарии не счесть, – согласился с отцом Тома́.

– Ну и олух я! – запричитал Раймон. – Мне никогда ее не найти!

– Не торопись сдаваться, я знаю, как быть.

– Как? – уныло спросил Раймон.

– Достаточно вбить фамилию Камиллы в поисковую строку на сайте dignité.com. Таким способом мы узнаем, в каком корпусе состоится церемония. Как ее фамилия?

– Брррттллл… – пробормотал Раймон.

– Не понял.

– Брррттллл, – повторил отец.

– Это не фамилия.

– Бартель, она взяла фамилию мужа, теперь понятно?

– Знаешь, папа, в твоем возрасте такая ревность производит странное впечатление.



Тома́ закрылся в спальне, надел костюм, повязал галстук и снова предстал перед отцом.

– Так гораздо лучше, – похвалил его Раймон. – Остается решить последнюю проблему. Я не заметил в этом районе ни станции метро, ни автобусной остановки, такси из аэропорта стоило уйму денег. Думаешь, попросить у них машину будет совсем уж наглостью? Ступай причешись, волосы торчат во все стороны.

– Я и так злоупотребил их гостеприимством, придется вызвать Uber! – крикнул Тома́, кидаясь в ванную.

– Что вызвать?

– Водителя, – объяснил Тома́, приглаживая перед зеркалом волосы.

– У тебя здесь есть знакомый водитель по имени Юбер? Я думал, ты на мели, – пробормотал Раймон.



Машина промчалась по Скотт-стрит и уже через десять минут затормозила перед решетчатой оградой колумбария.

В центре великолепного парка со свежеподстриженным газоном, аккуратными рощицами и цветущими клумбами высился огромный мавзолей из белого камня с роскошными витражами в окнах, увенчанный медным куполом. От мавзолея тянулись во все стороны не менее помпезные длинные сооружения.

– Камилле здесь не понравилось бы, – сообщил Раймон, входя в ворота.

– По-моему, очень красиво, – возразил Тома́.

– Роскошь была ей не по душе, это место наверняка выбрал ее муж, желая, как всегда, потрафить публике. Когда мы вместе ужинали, он всегда собирал целую толпу, хотя еще не был миллионером. Его излюбленной темой был он сам, его самолюбование было беспредельным. Он никогда не задавал вопросов и не испытывал ни малейшего интереса к другим людям.

– Наверняка у него были какие-то скрытые достоинства, не зря же Камилла за него вышла.

– Ты слыхал об ошибках молодости?

– Не только слыхал, но и сам, похоже, являюсь одной из них.

По сумрачному виду отца Тома́ догадался, что ему сейчас не до юмора.

Раймон приблизился к мавзолею. Тома́ остановился у двери, чтобы пропустить его вперед. Но отец застыл, не желая сдвигаться с места.

– Иди один, я подожду здесь.



Тома́ вошел. Тишина и своеобразное освещение создавали удивительную атмосферу – безмятежную, немного вычурную, даже, как ни странно, приподнятую. Проникавший сквозь витражи свет отражался от мозаичного пола. Под куполом, напротив модерного мраморного алтаря, были расставлены шестью рядами кресла. Стены ротонды были усеяны застекленными нишами с урнами, в альковах восьми крытых галерей тоже поблескивали несчетные урны. На арках, ведущих в галереи, сверкали имена греческих и римских богов ветров: Солана, Эвра, Австра, Нота, Зефира, Олимпия, Аркта, Аквилона.