Он долго молчал и, наконец, ответил утвердительно.

– Ты очень любил ее.

– Да.

– И любишь до сих пор?

– Эй, постой-ка! – Он повернулся на бок и оперся на локоть. – Почему ты спрашиваешь об этом? – Он усмехнулся. – Разве мне нельзя было жить до твоего появления более-менее нормальной жизнью?

До моего появления… Мне понравилось, что он считает меня вехой в своей жизни. Я улыбнулась.

– Извини. Просто… я, вероятно, пытаюсь лучше тебя узнать.

– Это было очень давно, – сказал он.

– Она была в чем-то похожа на меня?

Он тяжело вздохнул.

– В чем-то да, а в чем-то нет. – Его рука нащупала мою руку, и, когда наши пальцы переплелись, поток энергии захлестнул мое тело. – Ты только запомни, что для меня нет большего счастья, чем быть тут рядом с тобой. – Наши глаза встретились. Он наклонился и нежно поцеловал меня. Это показалось мне таким естественным и приятным. Я ощущала запах его кожи, а его губы целовали мою шею. Мне так не хотелось его останавливать, но что-то внутри меня велело это сделать, хотя и непонятно почему.

– Прости, – сказала я, отодвигаясь от него. – Я не знаю… готова ли я.

Его глаза светились нежностью.

– Не извиняйся. Пожалуйста. – Он поцеловал меня в лоб и снова положил голову на подушку рядом со мной. – Этого достаточно. – И он снова взял меня за руку.

Я улыбнулась.

– Двигайся ближе. Дай я тебя обниму.

Я положила голову ему на грудь и слушала, как бьется его сердце.

– У моего приятеля есть дом на юге, – сказал он. – Там редко кто-то бывает. Вот я и подумал, что, может, мы съездим как-нибудь туда на выходные.

– Правда?

– Тот дом принадлежит его семье. Красивый, старинный каменный дом, полностью перестроенный внутри. Там большие комнаты, много воздуха. Вокруг дома растут лаванда и розмарин. Еще есть бассейн. Мы можем поехать туда на этой неделе, если… ты не против.

– Заманчивое предложение, – ответила я. – Мне оно нравится.

Я закрыла глаза, и он прижал меня к себе. На какой-то миг мне стало хорошо. Даже очень хорошо.

Глава 14

СЕЛИНА

На следующее утро я накрыла стол к завтраку. Кофе для нас с папой, молоко для Кози. Выпечку для всех нас. На улице блестел на солнце свежий снег. Конечно, дочка захочет одеться потеплее, надеть варежки и лепить с подружками снежных ангелов. Пока еще я не сказала ей, что решила не выпускать ее из дома. Я всегда надеялась, что до этого не дойдет, но теперь у меня появился страх, что слишком опасно ходить даже в школу. Она заплачет, затопает ногами, будет ненавидеть меня все утро или даже весь день, и я сама ненавидела себя за это. Но все равно больше не могла отпускать ее из квартиры. Уже не могла. Я горестно вздохнула, вспомнив про Элиана, и решила не говорить об этом папе. Незачем расстраивать его из-за вещей, которые он не в силах исправить.

Я проглотила первую чашку кофе и налила вторую. Я не спала всю ночь, да и как тут заснуть? Разговор, который я подслушала в «Бистро Жанти», выбил из-под моих ног почву, все изменил и уничтожил ту крошечную надежду, за которую я цеплялась. Оставалось слишком мало времени, от силы два дня. Надо уезжать всем нам, иначе будет слишком поздно.

Я решила обсудить это с папой после завтрака. Конечно, когда он услышит мой рассказ, он поймет, что оставаться в Париже не только глупо, но и смертельно опасно. И послушается меня.

Да, сегодня надо собраться с силами и набросать план. Завтра мы уедем.

После завтрака я убирала со стола, а Кози объявила, что хочет погулять перед занятиями возле школы. Я не разрешила ей и сказала, что сегодня она не пойдет в школу и посидит дома. Конечно, как и ожидалось, она топнула ногой, зарыдала, крикнула, что ненавидит меня, и убежала к себе.

Я ненавидела мир, в котором мы жили, за то, что он не был милосерден к моей любимой дочке.

– Мне ужасно ее жалко, – сказала я папе, когда Кози с грохотом захлопнула дверь спальни. – Но у меня нет другого выхода.

Папа согласился со мной.

– Пожалуйста, послушай меня. – Я взяла его за руку и заглянула ему в глаза. – Нам надо уезжать отсюда. Тут слишком опасно, и ты это знаешь, папа. Днем на юг идет поезд. Если повезет, мы поужинаем завтра вечером где-нибудь далеко отсюда в маленьком кафе под защитой наших новых фамилий. Мы останемся там до конца войны или уедем в Швейцарию.

Папа молча глядел куда-то в стену.

– Пожалуйста, – взмолилась я и стерла слезу, ползшую по щеке.

– Ты уезжай, милая моя, – ответил он наконец и похлопал меня по руке, как когда-то, когда мне было столько же, сколько сейчас Кози, и я говорила какую-нибудь глупость – например, что хочу полететь на Луну или открыть кондитерскую лавку. – Дорогое дитя, это мой дом. Я никуда не поеду.

Мое сердце разрывалось пополам. Как я могла выбирать между папой и Кози? Разве я смогу принять когда-нибудь такое невозможное решение?

Мы не успели продолжить разговор, как в комнату вбежала дочка и прыгнула мне на колени.

– Мамочка, прости меня за такие слова, – сказала она и положила голову мне на плечо. – Я люблю тебя. Просто… мне грустно.

– Я простила тебя, моя озорная, маленькая птичка.

– Ведь ты заботишься о моей безопасности, – продолжала она. – Я понимаю. Просто… – она повернулась ко мне, сверкнув большими зелеными глазами, – я так люблю снег!

Я улыбнулась. Ее энтузиазм был заразнее, чем грипп.

– Я тоже люблю.

Дочка играла с медвежонком, качала его на коленях, но внезапно застыла от ужаса.

– Мама! Мама! – закричала она.

– Что такое, доченька?

– Ой, нет, нет, нет!

– Что с тобой, милая? Скажи мне.

Она спрыгнула на пол.

– Какой ужас! Это просто ужас! – Она показала на месье Дюбуа. – Его цепочка. Ее нет!

Я с облегчением перевела дух. Причина ее ужаса могла быть гораздо серьезнее: камень, брошенный в наше окно, угрозы детей, сочувствующих немцам, или что-нибудь еще страшнее.

Но я знала, как она дорожила той цепочкой. На ней висел медальон с выгравированной буквой «К», такой же, как тот, который она сама носила на шее последние три года. Папа подарил ей этот маленький набор, когда ей стукнуло пять лет. По цепочке с медальоном для нее и для месье Дюбуа. Ее радости не было пределов.

– Мы найдем ее, – пообещала я. – Она наверняка где-нибудь здесь.

– Нет, – возразила она, огорченно покачав головой. – Я знаю, где потеряла ее.

– Где?

– В цветочной лавке, – ответила она. – Я сняла ее, когда вы разговаривали с дедушкой. Я хотела положить в медальон семечку подсолнуха. Месье Дюбуа любит семечки. Но потом вы сказали, что надо уходить. – В ее глазах застыло отчаяние. – Я положила ее на прилавок и наклонилась, чтобы завязать шнурок, и – мамочка, – оставила ее там! – Она вытерла слезы. – Как ты думаешь… ее могли украсть?

– Конечно, нет, доченька. Лавка заперта.

– Вдруг кто-нибудь разобьет окно?

Я не стала говорить ей, что вряд ли кому-то понадобится красть цепочку с шеи медвежонка. Не сказала я ей и то, что в данный момент мне меньше всего хотелось заниматься этим, когда ради нашей безопасности нужно сделать миллион важных дел. Но все-таки моя малышка была ужасно огорчена, и уж эту-то неприятность я могла без труда устранить.

– Ладно, – пообещала я после долгого молчания. – Я схожу за ней в лавку.

Ее лицо просияло, и она обняла меня за шею.

– Ты лучшая мамочка в целом мире!

Папа направил на меня тревожный взгляд, но я сделала вид, что не заметила его. Я читала его мысли – конечно, он не хотел, чтобы я уходила из дома. На его месте я бы тоже не хотела, но тут речь шла о пятнадцати минутах. Я сбегаю в лавку, вернусь с драгоценной цепочкой и порадую сердечко моей Кози. И я протянула руку за пальто.



Светило солнце, вчерашний снег быстро таял, но кое-где еще оставались ледяные полосы, и я осторожно шла по булыжнику, стараясь не поскользнуться.

Впереди уже виднелась наша лавка. Маленькая зеленая вывеска покачивалась на утреннем ветерке, и у меня больно сжалось сердце. Наша цветочная лавка была для нас не только средством заработка; она была почти как родное существо. В ее стенах я находила красоту и покой. Папа тоже. Я с содроганием увидела на стекле витрины кривую желтую звезду, нарисованную злой рукой. После нашего ухода кто-то бросил камень в правое окно, и по нему разбежались трещины, похожие на неровную паутину.

Я вставила в замок старый латунный ключ и шагнула в лавку, вдыхая знакомый запах цветов, коричневой бумаги, бечевки, веточек гипсофилы и папиного лосьона после бритья. Думаю, что я никогда не забуду этот запах. Запах дома.

Папа придет в ужас, когда узнает, что белые розы пожелтели, а все цветы высохли без полива. Я машинально пошла было к раковине, готовая взяться за дело и вдохнуть жизнь в нашу маленькую витрину, но остановилась. Ведь я пришла за цепочкой Кози, и у меня не было времени ни на что другое. А цепочку я, к своему облегчению, обнаружила на прилавке, как дочка и сказала. Я сунула ее в карман пальто, и только тогда заметила в дверях… высокую мужскую фигуру.

Это был он. Рейнхард. Я никогда не забуду это имя и это лицо.

– Что ж, привет, – сказал он.

Мое сердце бешено забилось в груди, когда он направился ко мне.

– Селина? Не так ли?

Я открыла рот, чтобы что-то ответить, но у меня пропал голос.

– Да, точно, Селина. – Он улыбнулся. – Знаешь, после нашей встречи я не мог тебя забыть. – Он подходил ко мне, а я пятилась от него, пока не уперлась спиной в прилавок.

Он взглянул на часы.

– Как я вижу, бизнес закрылся? – Он на несколько мгновений избавил меня от своего тяжелого взгляда, подошел к вазе с гвоздикой, взял цветок, поднес его к носу и вернул его в вазу. – К счастью для тебя, – продолжал он, снова повернувшись ко мне, – человек я великодушный и пришел, чтобы помочь тебе. – Он подошел ближе. – Мне нужна новая экономка, чтобы убирать мою квартиру, приводить в порядок вещи. Мне было трудно найти подходящую… женщину. – Он подошел ко мне совсем близко и обдал своим зловонным дыханием. – Я живу на улице Клер в доме восемнадцать. Ты приступишь к работе ровно в восемь утра. – Он направился к двери и оглянулся в последний раз. – И Селина, – добавил он, пристально глядя мне в лицо. Я крепко сжала в кармане цепочку Кози. – Будет очень неприятно, особенно для твоего отца, если ты разочаруешь меня. – Он дотронулся пальцами до фуражки. – Будь здорова.



Чуть дыша от страха, я добралась до дома. По дороге я поскользнулась на льду и ударилась коленкой, но не стала останавливаться и теперь чувствовала, как по моей ноге текла кровь.

Я вздрогнула, когда кто-то дотронулся до моего плеча.

– Извините, – сказала Эстер с озабоченным лицом. – Я не хотела вас пугать.

– Ой, это вы! – Я с облегчением перевела дух.

– Все в порядке?

Я могла бы рассказать ей о своей встрече в лавке, или о том, что я подслушала в «Бистро Жанти», или о моей тревоге за Кози и папу. Я могла бы рассказать ей о терзавших меня сомнениях. Только зачем? У нее свои проблемы. Они есть у всех, и я не стану взваливать на нее еще и мои.

– Более-менее, – ответила я и заставила себя слабо улыбнуться.

– А ваш отец? Надеюсь, его рана благополучно заживает?

– Да, еще раз большое спасибо.

– Вот и хорошо, – сказала она. – Пришлите его ко мне дней через десять, и я сниму швы.

– Пришлю. – Помахав ей на прощание рукой, я поднялась по лестнице к себе на этаж, с трудом делая каждый шаг.



В тот вечер, когда Кози уснула, мы с папой сидели у огня. Я рассказала ему, что случилось в лавке, и папа закрыл лицо руками.

– Я не позволю тебе идти к нему, – заявил он.

– А какая альтернатива? – возразила я. – Мне даже страшно представить, что случится, если я не пойду. – Я тяжело вздохнула. – Слушай, может, все не так плохо, как мы думаем. Если он будет доволен моей работой, мы выиграем время.

– Нет, Селина, – ответил папа. – Я не отправлю тебя к этому монстру. Мы выйдем из дома на рассвете и сядем на первый поезд, идущий на юг. Мы уедем, и он не успеет опомниться.

Я еле сдерживала слезы.

– Папа, я очень люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю, моя драгоценная доченька.

– Но ведь ты не хотел бросать дом…

– Нет, – поправил он меня. – Я колебался какое-то время, а потом все понял. Дом – убежище от мира, безопасное место. У нас этого больше нет. – Он сцепил пальцы. – Значит, мы найдем новый дом.

– Да, – подтвердила я дрогнувшим голосом. – Да, найдем.



Я разбудила Кози в половине шестого. Она зевнула и перевернулась на другой бок.

– Доченька, – прошептала я. – Мне нужно, чтобы ты встала.

– Зачем, мама? – спросила она. – Ведь на улице еще темно.

– Мы отправляемся в интересное путешествие. На поезде.

Ее глаза сразу широко раскрылись.

– Правда?

– Да. – Я помогла ей снять ночную рубашку и надеть платье и кардиган, приготовленные накануне.

– Мы поедем в Калифорнию?

– Возможно, – усмехнулась я. – Только не сразу.

Я сунула письма, которые писала Люку, во внутренний карман пальто вместе с документами и конвертами.

– А завтрак? – спросила Кози.

– Мы поедим в поезде.

Она почесала голову.

– Мы не будем брать чемодан?

– Не беспокойся, дочка. Мы с папой все продумали. – Я не стала ей говорить, что чемодан привлечет внимание и что мы потом купим все, что нужно.

– Вообще-то, мне нужен только месье Дюбуа, – весело сказала она, прижав к себе медведя. – И мой дневник. – Она сунула свою драгоценную тетрадь в карман пальто. Я с радостью увидела, что она там поместилась.

Папа в последний раз обвел глазами квартиру. Мы понимали, что, скорее всего, больше не увидим эти стены. Он остановился у книжной полки и взял фотографию мамы.

– У тебя найдется место в сумочке?

– Да, – ответила я, вынимая фото из рамки.

– Мы никогда не вернемся сюда, правда, мама? – спросила Кози с мудростью, необычной для восьмилетней девочки.

Я встала на колени рядом с ней.

– Может, вернемся когда-нибудь, – ответила я. – Через много лет.

Она кивнула и повернулась к двери.

– Я готова.



– Можно я поеду у тебя на спине? – попросила Кози папу, когда мы вышли на улицу. До отправления поезда было около часа, достаточно времени, чтобы купить на вокзале билеты, два кофе и перекус для Кози, и все-таки мне хотелось как можно скорее прийти туда.

– Нет, доченька, – ответила я. – Тогда мы не сможем идти быстро, а к тому же ты знаешь, что у дедушки болит спина. У тебя крепкие ножки, и ты можешь идти сама.

Но папа ничего этого не слышал. Он нагнулся, и Кози, весело хихикая, залезла к нему на спину.

– Ладно, тогда пошли, – сказала я.

Париж казался необычайно тихим. Как будто спал весь город, кроме нас. До вокзала было пятнадцать минут ходьбы. Мы пошли по улице, но не успели повернуть за угол, как нас остановил яркий луч света и громкий, пронзительный свист. Навстречу нам шла группа немецких солдат, шесть или семь человек, и когда я увидела среди них Рейнхарда, мое сердце упало.

– Ну и ну, – проговорил он, подходя к нам. – Решили немного прогуляться?

Папа раскрыл было рот и хотел что-то возразить, но Рейнхард опередил его:

– Побереги свою дыхалку, старик. Оно еще пригодится тебе там, куда тебя отправят.

– Пожалуйста, – взмолилась я, чтобы выиграть чуточку времени. Хоть несколько секунд. – Мы просто вышли на утреннюю прогулку.

Он подставил ладонь и поймал падающий снег.

– При такой погоде? – Он повернулся к своим спутникам. – Самая подходящая погода для семейной прогулки, не так ли. – Немцы загоготали. – Когда я приказал тебе явиться ко мне сегодня в восемь утра, это был тест. И ты его провалила.

– Но ведь еще нет шести, – сказала я и поглядела на Кози, крепко прижавшуюся к папе. – Я собиралась прийти. Я… собираюсь.

Но что-либо говорить было бесполезно. Мы были мышками, а перед нами стояли огромные коты. С оружием.

– Селина, – продолжал Рейнхард, – я предупреждал тебя, что ужасно не люблю разочаровываться. – Он перевел взгляд на Кози.

– Пожалуйста, – взмолилась я и упала на колени. Правое еще болело после вчерашнего падения и теперь снова ударилось о булыжник.

Рейнхард улыбнулся.

– Мне нравится, когда ты умоляешь меня. – Он дотронулся до моей шеи и сорвал с меня золотую цепочку, подарок Пьера. Кози закричала от ужаса. Я в слезах посмотрела на нее. – И я не люблю, когда на шее болтается всякая дрянь. – Он дернул меня за руку, заставив встать. Когда он это сделал, моя сумочка упала на тротуар, и из нее вылетела мамина фотография. Рейнхард повернулся к стоявшим рядом с ним парням и кивнул. – Уведите их.

– Ты удивляешься, как я поймал вас? – спросил он у меня. – Конечно, все это благодаря моему чутью, но я бы не застиг вас в нужный момент, если бы не помощь месье Тулуз.

У меня запылали щеки. Значит, нас выдали соседи со второго этажа.

– Маленький совет, – продолжал он. – Если вы живете в таком старом доме, как ваш, не обсуждайте ваши секретные планы рядом с вентиляционной шахтой. – Он захохотал. – Звук разносится далеко. Вас могут услышать посторонние.

Папа быстро снял Кози со своей шеи, закинул ее на плечо и побежал по улице, напрягая изо всех сил свои старые ноги. Месье Дюбуа подпрыгивал на папиной спине. Попытка была обречена, но я еще сильнее полюбила за это папу.

– Папа! – крикнула я.

– Мамочка! – кричала Кози. – Мамочка, нет! Нет!

Напрасно я вырывалась из крепкой хватки Рейнхарда, извивалась, звала Кози вновь и вновь.

Не успели солдаты догнать папу, как у него подогнулись ноги. Он выпустил Кози из рук, но она тут же вскочила на ноги и бросилась бежать, прижимая к себе медведя. Ее тут же догнал солдат и схватил. Она бешено брыкалась и кричала. Двое других немцев подняли на ноги папу, и тут прибыл грузовик. Я рыдала, снова упала на колени, а солдаты затолкали в машину папу и Кози.

Я с ужасом смотрела, как грузовик уезжал прочь под заревом рассвета, уводя неизвестно куда обе половинки моего сердца.

Глава 15

КАРОЛИНА

В выходные мы с Виктором поехали на вокзал и по дороге заглянули в «Жанти». Я заметила, что Виктор слегка нервничал, оставляя свой ресторан, совсем как молодая мать перед грядущей разлукой с младенцем. Хотя у него работали надежные сотрудники – на кухне всем заправлял невероятно талантливый Жюльен; Рауль вместе с Марго отвечал за переднюю часть зала. Впрочем, в это утро Марго выглядела хуже обычного, я разглядела небольшой синяк под левым глазом, который она безуспешно пыталась замазать тональным кремом.

Виктор ушел на кухню поговорить с Жюльеном, а я осталась с Марго.

– Пожалуйста, – тихонько сказала я. – Тебе нужна помощь? Что я могу для тебя сделать?

Она взглянула на меня заплаканными глазами и отвернулась, скрывая слезы, но потом взяла себя в руки и повернула ко мне лицо.

– Он хороший человек, правда, хороший, – сказала она, поправляя платье. – Но когда он пьет… – Она покачала головой и опять отвернулась. – Я беспокоюсь за своего маленького сына.

Я взяла ее за руку.

– У тебя есть безопасное место, куда ты можешь уйти из дома?

Она не ответила. Я полезла в сумочку, достала ключи от моей квартиры.

– Поживи у меня, хотя бы недолго, пока ситуация не наладится. У меня много места, а моя квартира расположена совсем близко от ресторана. Ты немного придешь в себя. – Я протянула ей цепочку с ключами.

Она посмотрела на них и вернула мне.

– Я не хочу тебя беспокоить.

– Где сейчас твой сын?

– У сестры моего гражданского мужа, за городом. Там у нее дневной детский центр. Она присматривает за моим ребенком, когда я работаю. Я могла бы остаться там, но мой парень точно найдет меня там.

– Значит, решено, – сказала я. – Ты поживешь с ребенком у меня. Никаких проблем. – Я улыбнулась. – К тому же квартира слишком велика для меня одной. – Я заставила ее взять ключи. – Вы составите мне компанию. Как зовут твоего сына?

– Элиан, – ответила она.

– Итак, решено – вы с Элианом будете моими гостями. Мой адрес – улица Клер, дом восемнадцать. Консьерж – господин де Гофф. Он чуточку колючий, но я уверена, что под его колючками прячется плюшевый медвежонок. Передай ему, что это я прислала вас.



Виктор донес мою сумку до поезда вместе со своим рюкзаком, сунул их в отделение для багажа, и мы прошли на наши места.

– Как приятно выбраться ненадолго из моей карусели, – сказал он. – Я работал без выходных с того дня, как купил этот ресторан. – Он взял меня за руку. – Я надеюсь, что тебе понравится наш юг. Там так мирно и спокойно.

– Мне не терпится взглянуть на него, – ответила я, садясь рядом с ним.

– Когда я был подростком, мы всей семьей раз в несколько месяцев ездили на поезде в Лион к моей бабке.

– Расскажи мне о них, о твоих близких.

– Мою мать зовут Бабетта. Она росла в богатой семье, и для нее стало тяжелым ударом, когда ее отец потерял почти все свои деньги из-за неудачной финансовой операции. Тогда ей было шестнадцать лет. Семье пришлось перебраться из шикарной квартиры в менее престижное место. Можно было бы предположить, что после такой травмы, лишившись почти безграничной возможности тратить папочкины деньги, она станет искать себе богатого мужа. Ничего подобного, она выбрала Шарля, моего отца, профессора колледжа. На каждые сто слов, которые говорит моя мать, он роняет всего три.

Я усмехнулась.

– Она легкомысленная, он основательный, солидный. Она любит полуночничать, он встает в пять утра. Можно было бы предположить, что после стольких лет они разведутся, но знаешь что? Я думаю, что они превосходно дополняют друг друга.

– Ах, мне это нравится, – заметила я.

Я грустно глядела в окно, жалея, что не в силах заставить мой мозг поделиться воспоминаниями о моей собственной семье, какими бы они ни оказались. А мозг упрямо отказывался это сделать.

Виктор заглянул мне в глаза.

– Ой, я чуть не забыл рассказать тебе о Хуго.

– Хуго?

– Моем потрясающем брате. Он моложе меня на четыре года, чертовски красив, любимец женщин.

Я рассмеялась.

– В последний раз, когда я слышал о нем, он находился в Португалии на яхте какой-то богатой наследницы.

– И что, Бабетта просила тебя поехать и присмотреть за ним?

Он усмехнулся.

– Очень хорошо, ты схватываешь все на лету.

– Мне бы хотелось познакомиться со всеми, – заметила я, но внезапно пожалела о своих словах. У меня запылали щеки. Абсолютно смешно желать встречи с его семьей, если мы встречаемся с Виктором совсем недавно и лишь как хорошие друзья, не более того. – Я имела в виду… когда-нибудь, если они придут в твой ресторан… или что-то в этом роде. – Мне хотелось залезть в нору и сидеть там тысячу лет.

– Тебе они понравятся, – сказал он, глядя в окно и не заметив моего смущения. – Гляди! – Он показал пальцем куда-то в даль. – За́мок.

Там действительно был замок, но ужасно ветхий. Вся левая стена обрушилась, вокруг росла высокая трава. Возле замка виднелись старые легковые машины.

– Забавно, что люди могут владеть старыми зданиями и жить в них, – удивилась я.

– Да, – согласился он. – В этих местах замки видны всюду. Вон еще один. Гляди.

Этот замок выглядел немного лучше, чем предыдущий, но все равно очень бедно, с ржавыми детскими качелями и пластиковой горкой.

– Мы с кузинами, когда ездили куда-нибудь на поезде, придумали игру под названием «Замки и овцы».

– «Замки и овцы»?

– Игра простая и увлекательная. Вообще-то, мне следовало ее запатентовать, – засмеялся он. – Как я вижу, тебе очень хочется узнать ее правила – не бойся, сейчас я расскажу. – Он посмотрел в окно. – Как ты уже наверняка заметила еще в начале поездки, в моей замечательной стране много замков и много овец.

Я решила подыграть ему и показала в окно на мою первую овцу.

– Вон там овца!

– Хорошо, – продолжал Виктор. – Так вот, овцы дают тебе два очка, а замки пять. Они всегда попадаются вместе. Выигрывает тот, кто наберет к концу поездки больше очков. Без жульничества.

– Замок! – крикнула я, когда мы проезжали старинный каменный дом со шпилем.

– Овца! – Виктор показал пальцем слева от поезда.

Через пятнадцать минут, вдоволь насмеявшись, мы сбились со счета и бросили игру. Вместо этого мы решили пойти в вагон-ресторан. Там мы купили бутылку вина и какие-то вкусные мелочи и вернулись с ними на наши места.

Виктор откупорил вино и налил нам. Я сделала глоток и повернулась к нему.

– Что, если ко мне вернется память и… все изменится?

Он с нежностью смотрел на меня и ждал продолжения.

– Просто… – Я замолчала, посмотрела в окно и снова на Виктора. – Мне все нравится. Нравится моя жизнь, вот такая, как сейчас. Понимаешь?

Он кивнул и не торопился ничего говорить.

– Я привыкаю к неизвестному. – Я вздохнула и взяла его за руку. – Привыкаю к этому. Я не хочу ничего менять.

Он смотрел на меня так, словно тоже не хотел ничего менять. Но не сказал этого. Вместо этого он чмокнул меня в левую щеку и прошептал мне на ухо:

– Ты не беспокойся. Все образуется. – Он усмехнулся. – Я лишь надеюсь, что ты не была замужем за мужчиной-моделью, который надолго уехал в Милан на фотосессию для нового каталога.

Я засмеялась, потом повернулась к окну и, глубоко задумавшись, смотрела на проносившиеся мимо нас зеленые холмы.

Еще замок. Еще овца.

– Ах, Виктор, как тут красиво! – воскликнула я, когда мы на арендованном автомобиле подъезжали к дому по посыпанной гравием дороге. Дом оказался точно таким, как я и думала: каменный фасад, створки окон, белые занавески. Вокруг дома лаванда и розмарин. Я схватила бумажный пакет, появившийся у нас после краткой остановки на рынке, а Виктор потащил к двери наши сумки.

В доме преобладали спокойные, нейтральные тона: белые чехлы на диванах, деревянный стол со стульями пепельного цвета и такой же кофейный столик.

– Решено, – заявила я. – Я поселюсь тут навсегда.

– Тут замечательно, правда? – Он протянул руку и убрал свисавшую с потолка паутину. – Как жалко, что дом пустует. Мой друг уже полгода работает в Испании.

– Гляди, какая кухня! – воскликнула я.

– О, я намерен потрудиться тут вечером и приготовить тебе какое-нибудь истинно прованское кушанье.

– Ой, бассейн! – Я распахнула французские двери и выбежала в патио и сад, который по периметру обрамляли кипарисы. Сняла чехол с шезлонга, стоявшего возле большого прямоугольного бассейна, и с блаженным вздохом устроилась в нем. – Если меня кто-нибудь спросит, ищите меня тут.

– Может, переоденешься в купальник? – предложил Виктор. – А я приготовлю для нас коктейль.

Я нашла, как мне показалось, хозяйскую спальню и вкатила в нее мою сумку, думая о том, как приятно было бы жить с Виктором в таком доме, как этот. Я вообразила красивую сцену: как мы с ним дышим воздухом, насыщенным солнцем и травами, едим восхитительные обеды, занимаемся искусством и – мои щеки порозовели – любовью. Я надела черное бикини и скромно обернула вокруг талии полотенце, которое нашла в ванной.

– Я буду в патио, – сообщила я в гостиной Виктору. Он протянул мне коктейль с цветами лаванды. Я попробовала глоточек.

– Дай-ка посмотреть на тебя, – сказал Виктор, подойдя ближе. Я нервно застыла, а он снял с моей талии полотенце, и оно упало на пол, а Виктор улыбнулся, заметив мою робость.

– Ты не сказала мне, что была моделью и участвовала в рекламе купальников.

– Ой, перестань, – возразила я, покраснев, и снова обвязалась полотенцем. – По-моему, я выгляжу… не знаю…

Его лицо моментально сделалось строгим, и он обнял меня.

– Я хочу, чтобы ты поняла, какая ты красивая. Чтобы ты знала… – Он замолчал и погладил пальцами мои волосы.

Казались ли мне странными его слова? Всерьез говорил он их или нет? Или он просто жалел меня, девушку, потерявшую память?

– Пойдем купаться, – предложил он с вернувшейся на лицо улыбкой. – Сейчас я поищу мои транки.

Через несколько минут он вернулся без рубашки и в темных очках. Хотя он не производил впечатление человека, который проводит много времени в спортзале, у него были накачанные мышцы.

– Скажи мне, – с шутливой насмешкой спросила я, – откуда у повара такой мощный брюшной пресс?

Он потер свой живот.

– Во-первых, он совсем не мощный. Но благодарю за комплимент. – Он усмехнулся. – Такое тело пригодится мне, когда на следующей неделе материализуется твой супруг-супермодель. Придется мне вступить с ним в бой, и этот бой будет серьезный.

– Нет, серьезно, – рассмеялась я. – Как ты ухитряешься есть с таким аппетитом и сохранять спортивную фигуру? Или ты просыпаешься на рассвете и бегаешь вверх и вниз по ступенькам Монмартра?

Он снял чехол с другого шезлонга.

– Нет, я слишком ленивый.

– Тогда в чем секрет? Хорошие гены? Если я начну есть крем-брюле так же часто, как ты, я стану вдвое толще, чем сейчас.

Он лег в шезлонг рядом со мной и усмехнулся.

– Возможно, меня выручает мой ленточный червь.

– Ленточный червь? – Я засмеялась.

– Да, мне повезло, и я его где-то подцепил.

– Ты большой шутник! Тебе это известно?

– Я рад, что рассмешил тебя, – сказал он. – Не все понимают мой юмор. – Его улыбка погасла на миг, потом вернулась. – Эй, как насчет музыки? Послушаем?

– Да, пожалуйста, – ответила я.

Он достал из кармана мобильный телефон.

– Сейчас посмотрим, смогу ли я включить здешнюю аудиосистему «Сонос». Тебе нравится джаз? – спросил он, когда из уличных колонок зазвучал мягкий звук саксофона.

– «Голубые небеса»? – Я пригубила коктейль и закрыла глаза, медленно покачиваясь под эту мелодию. Может, я и страдала от амнезии, но даже теперь знала, что джаз у меня в крови. – Стэн Гетц.

– Молодец. Я тоже его люблю. Знаешь, что я всегда говорил?

– Что?

– Любовь к джазу обязательна.

– Что ты имеешь в виду?

– Помнишь фильм «Любовь к собакам обязательна?»

Я кивнула.

– У меня серьезные отношения возможны лишь с той женщиной, которая любит джаз.

– Кажется, я прохожу по этому параметру.

– Что ж, посмотрим, как ты выдержишь Чета Бейкера.

– «Мой забавный Валентин»? – спросила я и, снова глотнув коктейль, задумалась. Какая абсурдная жизнь! Я помню песню Чета Бейкера и ни черта не могу сказать о себе самой.

– Солнце, дом, бассейн, покой – для меня это рай земной, – сказал Виктор. – Когда через несколько лет ресторан окупится и я возмещу мои затраты, я мечтаю купить вот такой дом и проводить в нем лето и даже длинные осенние выходные и Рождество.

– Хорошая мечта, – одобрила я.

Он внезапно встал.

– Что, давай искупаемся?

– Ты первый, – заявила я.

Я смотрела, как он нырнул в бассейн, вынырнул через мгновение и откинул волосы набок. Его жест показался мне каким-то знакомым. Как… у кого-то еще, кого я когда-то знала. Воспоминание всплыло с какой-то почти болезненной интенсивностью.

– Что с тобой? – спросил он.

– Ты сейчас только что тряхнул головой, и это напомнило мне о… – Я опять сделала глоток. – Нет, ничего.

Он отвел взгляд.

– Ты беспокоишься? – осторожно спросила я, подойдя ближе. Я села на край бассейна и свесила ноги.

– Ты о чем?