Филипп Ванденберг

Операция «Фараон», или Тайна египетской статуэтки



В поисках следов

Бастет, египетская богиня любви и счастья, в соответствии с древней традицией изображается в виде сидящей кошки.

Заказ № 1723, направленный в Мюнхен, в Гермес — Институт — всемирно известную и признанную лабораторию по проверке подлинности и датировки предметов искусства, был вполне обычным. В соответствии с желанием владельца, частного коллекционера, необходимо было проверить подлинность древнеегипетской статуэтки-кошки богини Бастет с помощью метода термолюминесценции. Для проведения такой проверки необходимо соскоблить три грамма материала в самом незаметном месте. Ответственная за выполнение заказа ассистентка, как обычно, взяла пробу с нижней стороны статуэтки, в данном случае с внутренней стороны отверстия толщиной с палец и глубиной около десяти сантиметров, чтобы возможно меньше повредить объект.

При этом в отверстии сотрудница института обнаружила свернутый листок бумаги с надписью «Убийца № 3», на который сначала вовсе не обратила внимания, затем все же отнесла в кабинет института, где хранились всяческие странные находки и фальсификации.

Исследование кошки-статуэтки подтвердило ее несомненную подлинность, и с точностью в ± 100 лет объект был отнесен к периоду Третьей династии. 7 июля 1978 года статуэтка вместе с результатами экспертизы и счетом была возвращена владельцу и вписана в том 24/78 архива заказов.

Во время моего посещения Гермес-Института, куда я обратился в сентябре 1986 года, чтобы проверить один из предметов моей собственной небольшой коллекции египетских древностей, внимание мое привлек странный листок с надписью «Убийца № 73», о котором я и расспросил сотрудников. Когда я поинтересовался, как владелец объяснил находку, мне сообщили, что его поставили в известность. По его мнению, один из предыдущих владельцев статуэтки решил пошутить, его же интересовала лишь подлинность объекта.

Моя просьба сообщить имя и адрес владельца была отклонена по профессиональным соображениям. Однако к этому моменту меня уже так увлекло это дело — вернее, в тот момент я еще не знал, что из всего этого выйдет, — но я так увлекся происходящим, что не отказался от своего желания и попросил передать владельцу Бастет-кошки просьбу связаться со мной. Сотрудники института пообещали пойти мне навстречу.

Тогда я еще не решил, как действовать в том случае, если владелец не появится. Я даже думал о подкупе сотрудников института, чтобы получить сведения о местонахождении статуэтки с загадочной запиской. И чем больше я раздумывал, тем более уверялся в том, что за надписью «Убийца № 73» скрывается что угодно, но не шутка. Очередная попытка получить необходимые мне сведения от директора института окончилась обещанием подвергнуть записку научному анализу.

К моему огромному удивлению, через три недели я получил через институт письмо, в котором некий доктор Андреас Б., адвокат из Берлина, называл себя законным владельцем статуэтки кошки. Он сообщал, что принял к сведению мой интерес, однако данный предмет искусства не подлежит продаже, так как передан по наследству.

Я позвонил доктору Б. в Берлин и объяснил, что меня интересует не кошка как таковая, а найденная в статуэтке записка с таинственной надписью «Убийца № 73». Мой собеседник отреагировал несколько скептически, так что мне потребовалось все мое искусство убеждения, чтобы уговорить его назначить мне встречу в отеле «Швейцарский двор» в Берлине.

Я полетел в Берлин и за ужином, на котором помимо доктора в качестве свидетеля присутствовал его знакомый, что только укрепило меня в моих подозрениях, узнал — по крайней мере так утверждал мой собеседник, что нынешний владелец статуэтки кошки унаследовал ее от своего отца, Ференца Б., известного коллекционера египетских древностей. Ференц Б. умер три года назад в возрасте шестидесяти семи лет. О происхождении предмета обсуждения доктор Б. ничего сказать не мог, его отец имел обыкновение приобретать экземпляры для своей коллекции у всевозможных торговцев и на аукционах.

На мой вопрос, не сохранились ли какие-либо документы, касающиеся данной сделки, как это принято среди коллекционеров, мой собеседник сообщил, что все документы находятся у его матери, которая владеет также большой частью коллекции и наслаждается жизнью в Асконе, на озере Маджоре. Наша беседа длилась четыре часа и завершилась, после того как я заверил обоих присутствующих в том, что налоговые вопросы меня не интересуют, неожиданно дружелюбно.

Таким образом, я узнал, что мать доктора Б. тем временем вновь вышла замуж и теперь носит фамилию Е. О г-не Е., несколько сомнительном типе, никто из местных точно ничего не знал, в том числе и об источниках его состояния. Но в принципе это достаточно типичная ситуация для той местности. Идея навестить г-жу Е. без предварительной договоренности оказалась вполне удачной, так как в противном случае, думаю, она отказалась бы от встречи. Я не стал терять времени и направился в Аскону, где и нашел г-жу Е. в одиночестве, несколько удрученную и слегка подвыпившую, что меня даже порадовало, так как это состояние в некоторой степени развязало ей язык. Тем не менее г-жа Е. не предоставила мне документов — она объяснила, что их более не существует. Однако, сама того не подозревая, г-жа Е. дала мне ценный намек на происхождение Бастет-кошки: она прекрасно помнила, что в мае 1974 года странным образом околела кошка домовладельца и примерно в то же время Ференц Б. нашел Бастет-кошку на аукционе. Он приобрел вещицу в память о своей любимице.

К моему сожалению, беседу пришлось прервать, так как неожиданно появившийся супруг г-жи Е. встретил меня с недоверием и, если не бестактно, то достаточно прямо выражая свое намерение, выпроводил меня.

Зато я уже дошел до того момента, когда история стала приобретать некую заметную динамику. Рассылка одинаково составленных писем во все ведущие компании, проводящие аукционы, содержавших один и тот же вопрос — не проводила ли фирма в мае 1974 года аукцион египетского искусства, дала следующие результаты: три фирмы ответили отрицательно, две не ответили вовсе, одна — положительно. Лондонская «Кристис» проводила аукцион 11 июля 1974 года. Я отправился в Лондон.

Центральный офис компании «Кристис» на Кинг-стрит, Сент-Джеймс, производил вполне благоприятное впечатление, по крайней мере что касается помещений свободного доступа, отделанных в благородных красных тонах; внутренние же комнаты скорее находятся в состоянии упадка. И прежде всего архив, в котором хранятся каталоги и итоговые списки сделок, заключенных на аукционах. Я представился как коллекционер и, таким образом, легко получил доступ в помещение с покрытыми пылью каталогами. Мисс Клейтон, благородная дама в очках, проводила меня и помогла сориентироваться.

Из каталога «Египетские скульптуры» от 11 июля 1974 года следовало, что большая часть экспонатов была получена из собрания нью-йоркского коллекционера, например, Апис-бык, датированный Четвертой династией, и статуэтка Гора из Мемфиса. Наконец, в качестве лота № 122 я обнаружил искомую Бастет-кошку, Третьей династии, предположительно найденную в Саккаре. Я сказал, что в данный момент являюсь владельцем статуэтки и мне хотелось бы иметь полный список всех ее предыдущих владельцев: не могли бы мне сообщить данные о продавце и покупателе моей кошки применительно к данному аукциону?

Просьба была решительно отклонена моей провожатой, она закрыла каталог, вернула его на место и неохотно спросила, чем еще может быть полезна. Я отказался, поблагодарив за оказанную помощь, так как понял, что, действуя прямо, не сумею продвинуться в поисках. Пока мы выходили из архива, я завязал с мисс Клейтон беседу о лондонской кухне, которая представляет книгу за семью печатями для любого европейца с континента, и удача не заставила себя ждать. Любой англичанин, когда речь заходит об англосаксонской кухне, просто-таки бросается на ее защиту. Мисс Клейтон не оказалась исключением. Нужно только знать место. При этом стекла ее очков ярко блеснули. Наш разговор завершился уговором встретиться в «Четырех сезонах» в Южном Кенсингтоне.

Сразу перейду к главному: ужин не был бы достоин описания, если бы не состоявшийся непринужденный разговор, во время которого я имел возможность похвалить глубокие познания мисс Клейтон касательно аукционов. Затем я добился доверия мисс Клейтон, пустив в ход комплименты в адрес отнюдь не ее профессиональных качеств, а также обещания сообщить мне продавца и покупателя лота № 122 при условии сохранения молчания.

Когда на следующий день я нашел мисс Клейтон в бюро, она заметно нервничала. Сунув мне в руку листок с двумя адресами и именами, из которых одно уже было мне знакомо — Ференц Б., она торопливо добавила, что просит меня забыть разговор предыдущего вечера. Она и так слишком много рассказала, больше, нежели позволительно, вероятно, так подействовало вино, она очень сожалеет. На мой вопрос, увидимся ли мы еще, мисс Клейтон ответила отрицательно и попросила извинить ее.

В баре «Глочестер», куда я частенько захожу, бывая в Лондоне, я размышлял о том, что же такое мне сказала мисс Клейтон, чего говорить, по ее мнению, не следовало. И несмотря на то, что я до мелочей мог припомнить предыдущий вечер, никаких догадок у меня не появилось. Зато теперь в моем распоряжении было имя продавца, видимо, египтянина, Гемала Гаддалы, местожительство — Брайтон, Сассекс, Эбби-роуд, 34. Стояло лето, и я решил поехать в Брайтон, где остановился в отеле «Метрополь» на Кингз-роуд. Портье, седой добродушный пожилой господин, удивленно повел бровями, когда я спросил его о Эбби-роуд. Вежливо и обстоятельно он объяснил, что в Брайтоне, к сожалению, нет улицы с таким или подобным названием. И в 1974 году ее также не существовало, он бы знал об этом. Я позвонил мисс Клейтон в Лондон: быть может, она ошиблась? Однако она возразила, что ошибки быть не может. На мой вопрос, не скрывает ли она что-то от меня, она промолчала, затем повесила трубку.

Таким образом, мое расследование зашло в тупик. И если раньше я лишь подозревал, то теперь был абсолютно уверен, что за запиской с надписью «Убийца № 73» что-то скрывается.

Я вновь отправился в Лондон и нанес визит в «Дэйли-экспресс» на Флит-стрит, о которой мне было известно, что газета располагает великолепным архивом. Я попросил принести газеты за июль 1974 года, так как рассудил, что в Лондоне статьи об аукционах пользуются большой популярностью. Быть может, я найду подсказку в газете. Я не нашел ее. Не нашел вообще ничего, что бы выходило за рамки обыкновенного отчета. Тогда я решил продолжить поиски еще в одной газете, где мне повезло больше. Газета «Сан» четыре года назад опубликовала сообщение о моей первой книге, там-то я и попросил предоставить мне номера за июль 1974 года. И мои поиски неожиданно оказались успешными.

В номере от 12 июля 1974 года в статье под заголовком «Смерть на аукционе» (я сделал копию) «Сан» сообщала, что «вчера на аукционе египетских скульптур, проводимом „Кристис“, Сент-Джеймс, произошел трагический инцидент. Коллекционер с табличкой 135 умер на аукционе от разрыва сердца. Происшествие осталось незамеченным. Лишь после окончания аукциона в 21.00 служащие фирмы „Кристис“ обнаружили мужчину, лежавшего в кресле на предпоследнем ряду, и решили, что тот уснул. Когда попытки разбудить мужчину не дали результата, был вызван врач, установивший смерть от разрыва сердца. Коллекционер с табличкой 135 — Омар Мусса из Дюссельдорфа, имевший немецко-египетское происхождение».

Для меня, конечно, важно было понять, естественной ли смертью умер Омар Мусса. Во всяком случае, записка, в которой речь шла об убийце, там присутствовала. Было ли случайностью то, что эта записка находилась в лоте именно того аукциона, который был отмечен трагической смертью?

Запрос в Гермес-Институт в Мюнхене касательно исследования записки дал следующие результаты: записка была составлена в семидесятые годы, вероятно, за пределами Европы.

Был ли убийца участником аукциона под номером 73? Кто скрывается за номером 73? Чтобы прояснить ситуацию, я вновь нанес визит в фирму «Кристис», где с удивлением обнаружил, что мисс Клейтон покинула свое место «по семейным обстоятельствам». Я отправился к заместителю председателя Кристоферу Тимблби.

Уважаемый Кристофер Тимблби принял меня в узком, оформленном в темных тонах кабинете и был не слишком обрадован моим подозрением, что в покоях его дома, основанного в 1766 году, однажды было совершено убийство. Прежде всего, заявил он, — и мне нечего было возразить, — какой мотив мог иметь убийца? Открыть имя участника под номером 73 Тимблби с негодованием отказался. Иного исхода я и не ожидал, однако заявил, что не это удержит меня от дальнейших поисков. Да, он должен иметь в виду, что я не стану скрывать своего расследования, даже если в результате окажется, что вся эта история яйца выеденного не стоит. Мой собеседник задумался.

«Ну, хорошо», — в конце концов согласился Тимблби, — ввиду необычности ситуации он готов поддержать меня в моих поисках. Однако только при условии, что он постоянно будет в курсе и что дело не будет предаваться огласке, пока не будет доказано, что преступление имело место.

Я не стал упоминать о моем предыдущем контакте с мисс Клейтон, пока мы вместе исследовали архив, что давалось мне с трудом. Тимблби искал документы, которые я уже видел, долго и не на том месте. Он извинялся, объясняя, что ответственная за архив служащая в данный момент отсутствует, и наконец, найдя нужный раздел, обнаружил пустое место. Я не мог поверить собственным глазам — папка, которую я видел несколько дней назад, исчезла.

Теперь дело представлялось мне очевидным. Я оставил мой адрес в отеле на тот случай, если пропажа все же обнаружится, и попрощался, нужно признаться, будучи достаточно рассержен. Везде, где бы я ни продолжил поиски, я натыкался на стену.

В такие моменты безнадежности и потери контроля над ситуацией я обычно захожу в музей побеседовать с экспонатами. В этот раз я направился в Британский музей, а предметом моих размышлений стала черная базальтовая плита, найденная одним из офицеров Наполеона в Египте, на поверхности которой на трех языках выбит текст — четырнадцать строк иероглифов, тридцать одна строка демотического[1] и пятьдесят четыре строки греческого письма, послужившего французскому ученому ключом к расшифровке иероглифов.

Итогом моих размышлений перед плитой стало решение вновь пройти весь путь с самого начала. Внезапно мне в голову пришла идея: перед моим запланированным на следующий день отъездом нужно попытаться найти мисс Джульет Клейтон. Ее адрес я обнаружил в телефонной книге — Квинсгейт Плейс Мьюс, Кенсингтон. Маленькие, одноэтажные, выкрашенные в белый цвет домики, на первых этажах чаще всего автомобильные мастерские или складские помещения, мощеные улицы.

Я спросил одного из автомехаников, знает ли он мисс Клейтон.

Конечно знает. Мисс Клейтон уехала в Египет, когда вернется, он, простите, сэр, не знает. Я представился старым другом мисс Клейтон и спросил, не знает ли он ее точного местонахождения. Механик пожал плечами. Может быть, ее мать знает, она живет на севере, в Ханвелле, Уксбридж-роуд; проще всего сесть на поезд с вокзала Виктории, ехать придется около часа. Я был практически уверен, что найду мисс Клейтон у матери, и отправился в путь.

Начавшийся дождь сделал унылые пригороды Лондона еще более безрадостными. Я был единственным пассажиром, вышедшим в Ханвелле. Передо мной был старый полуразрушенный вокзал, со стороны города — будка такси.

Уксбридж-роуд.

Полтора фунта.

Миссис Клейтон, невысокая седая женщина, на морщинистом лице которой постоянно бродила улыбка, обрадовалась нежданному визиту и поставила чай. Я представился другом ее дочери, и миссис Клейтон радостно принялась болтать о Джульет. Намного важнее, однако, оказались сведения о том, что мисс Клейтон остановилась, как обычно, в «Шератоне» в Каире.

Как обычно?

Ну да, раз-два в год, я же ведь должен знать о ее любви к Египту — или нет?

Конечно, заверил я. Из разговора я также узнал о том, что мисс Клейтон провела несколько лет в Египте, бегло говорит по-арабски и состояла в близких отношениях с египтянином, которого миссис Клейтон называла Ибрагимом. Когда же беседа перешла на лондонскую погоду, я предпочел попрощаться.

В отеле меня ожидал сюрприз — записка от Кристофера Тимблби, сообщавшая о том, что участником № 73 был Гемал Гадалла. Местожительство — Брайтон, Сассекс, Эбби-роуд, 34. Тот же самый призрак, который я искал в качестве владельца Бастет-кошки. Таким образом, вновь возникала ситуация, требовавшая посещения музея, либо — более длительного — бара. По причине позднего времени суток я остановился на втором варианте и выбрал «Мэгпай энд Стамп» в Олд Бейли, где нашел себе место у окна, которое в другое время стоило бы немалых денег. Я пил и пил, заливая всю свою беспомощность, и не знаю, как бы закончился вечер, если бы сидевший напротив меня англичанин с рыжими волосами и несчетным количеством веснушек на руках не повернулся ко мне с восклицанием: «Проклятые бабы, сволочи!»

Я вежливо осведомился, что именно он имеет в виду, и мой новый собеседник ответил с пренебрежительным жестом, что я могу не стесняться, но и в темноте бара видно, что у меня проблемы с женщинами. Подмигивая и прикрывая рог рукой, словно никто не должен был слышать его слов, он продолжал: в Уэльсе лучшие женщины, несколько старомодны, но милые и верные, затем он вдруг протянул мне свою веснушчатую руку и сообщил, что его зовут Нигель.

Нигель воспринял с удивлением тот факт, что я был далек от мыслей о женщинах, и, видимо, почувствовал себя обязанным начать разговор о войне. Не знаю, из-за пива ли, или из-за моего негативного отношения к разговорам подобного рода, но я прервал воинственный поток изречений Нигеля вопросом, действительно ли ему интересно узнать о предмете моих размышлений, а поскольку он ответил положительно, я, подперев голову руками, начал свой рассказ. Пока я говорил, Нигель ни разу не прервал меня, только время от времени непонимающе потряхивал головой. Помолчал он еще и некоторое время после окончания моего повествования. Я, наверное, писатель, заговорил он наконец. История придумана действительно неплохо, но она не правдива. В любом случае, он не верит в нее, нет, в такое он поверить не может.

Мне стоило невероятных усилий красноречия и немалого количества выпивки, чтобы убедить моего собеседника в правдивости рассказанного мною. Наконец он согласился поверить, — ну, да, может быть, в жизни действительно происходят подобные вещи, но что я теперь собираюсь со всем этим делать? Если бы я знал, не стал бы рассказывать, возразил я.

Нигель задумался, стуча ладонью по столу и бурча что-то непонятное.

Мое знакомство в «Мэгпай энд Стамп» не стоило бы упоминания, если бы Нигель внезапно не произнес, подняв на меня глаза:

— Может, если не существует Гемала Гадаллы, то и Омар Мусса тоже фантом, как вы считаете?

Через два дня я занялся его предположением в Дюссельдорфе. Сначала казалось, что события развиваются к полному моему удовлетворению, так как в телефонной книге я нашел некоего Омара Муссу с примечанием: антиквариат на Кенингс-аллее — чудесный адрес.

Само собой разумеется, я ожидал, что Мусса — сын умершего в «Кристис» Омара Муссы. Однако, зайдя в миленький магазинчик с аккуратно расставленными предметами искусства Египта и объяснив встретившему меня пожилому человеку цель моего визита, я оказался приятно удивлен. Нет, он сам — Омар Мусса, нашедший смерть в «Кристис», в этом он может поклясться, уверил мужчина, посмеиваясь. Что в таком случае оставалось делать мне самому? Я улыбнулся, хотя и несколько неуверенно, предполагая, что старик шутит. Тот, однако, посерьезнел и сказал, что не хочет больше иметь ничего общего с этим делом; но, видимо увидев растерянность на моем лице, сжалился и принялся рассказывать.

Так я узнал, что мужчина, умерший во время аукциона, был его, так сказать, двойником, быть может, это был тайный агент, имевший при себе документы, отличавшиеся от документов Муссы только фотографией. Паспорт, автомобильные права, даже кредитные карточки на его имя — все было у двойника, и Мусса знал, как это получилось: однажды в центре Дюссельдорфа его автомобиль ограбили, взяв только радио и не тронув документы в бардачке. Поначалу это обрадовало Муссу, но потом стало ясно, что ограбление машины было предпринято лишь для того, чтобы снять копии с его личных бумаг и впоследствии подделать их. Вначале это ему просто не приходило в голову, до того момента, пока он не встретился с собственным двойником. Во время аукциона в зале присутствовало двое мужчин, носивших имя Омара Муссы — он, настоящий Мусса, и второй, с поддельными документами. Невероятная ситуация.

Я прервал своего собеседника, спросив, было ли чистой случайностью его посещение этого аукциона?

Случайностью? Мусса потянулся. В жизни не бывает просто случайностей: по заказу одного из клиентов он пытался заполучить несколько предметов искусства. Он замолчал, и мне показалось, что мы думаем об одном и том же. И поскольку Мусса продолжал молчать, я задал вопрос, кто, по его мнению, должен был стать жертвой преступления, если речь действительно шла о преступлении, — он или его двойник.

Мужчина тяжело вздохнул, скрестил руки за спиной и прошелся по шикарному шелковому ковру, украшавшему середину магазина. Нарочито подробно он объяснил, что тот, второй мужчина, умер от разрыва сердца, а он, Омар Мусса, лишь во время возвращения из Англии узнал об этом. Делом занялся Скотленд-Ярд, его вызвали в Лондон, куда он с удовольствием явился, так как и сам был заинтересован в прояснении ситуации. Долгие часы провел он в Скотленд-Ярде, ему задавались бесчисленные вопросы, пока он сам не почувствовал себя виновным в том, что не оказался на месте мертвого Муссы. Что касается собственно смерти, он знал лишь то, что врач засвидетельствовал смерть в результате разрыва сердца, в остальном же во время допросов речь о смерти не шла. Также он ни разу не слышал о том, кем на самом деле был покойник. Скотленд-Ярд поместил дело в архив с заключением, что двойник был агентом некоей секретной службы и умер во время исполнения задания по наблюдению.

Наш разговор был прерван появлением клиента, интересовавшегося китайскими вазами — действительно ли это вазы Вукай? И пока они демонстрировали друг другу свои профессиональные знания, я смог понаблюдать за господином Муссой. Восточная внешность, светлая кожа, рост около 1,80 м., стройная фигура, в дополнение — аккуратный двубортный костюм и то благородство, с которым он себя держал, придавали ему аристократический вид. Короче говоря, он выглядел так, как должен выглядеть истинный торговец антиквариатом, и было бы сложно представить такого человека замешанным в сомнительные авантюры, связанные со шпионажем или тайными агентами. Однако, честно говоря, история, которую он мне выложил сначала с улыбкой, затем с некоторой тенью страдания на лице, показалась мне сомнительной; все это звучало так, будто основной целью Муссы было доказать, что сам он к делу никакого отношения не имеет.

Мне хотелось еще спросить, говорит ли ему что-нибудь имя Джульет Клейтон, но Мусса уже открыл передо мной дверь.

Ситуация, в которой я оказался, была похожа на покер, когда нужно пытаться выиграть, даже имея на руках плохие карты, а мои карты были однозначно плохи. Однако я уже был затянут этой историей, полностью захвачен ею.

Итак, мужчина умирает во время аукциона. Врачебное заключение — разрыв сердца. Пока все ясно. Имя покойника известно, как известно и то, что это «двойник», чей «оригинал» также находится в зале. Можно предположить, что жертва убита ядом или с помощью инъекции. Но мужчина, видимо виновный в смерти, — фантом, его не существует, по крайней мере под имеющимся именем и адресом. И совсем не облегчает поиски то, что все, кто так или иначе связан с историей, пытаются замолчать ее, все ведут себя так, будто за ней скрывается нечто совсем иное.

Такая цепочка размышлений не приводила ни к каким выводам, и я решил, что, если действительно хочу добиться успеха, должен покинуть прямой путь логики, потому что все, что я до сих пор более или менее относил к этой истории, ей противоречило.

Чтобы поподробнее разузнать о Муссе, я посетил несколько антикваров, представляясь инвестором, не имеющим особых профессиональных познаний, однако располагающим определенной и немалой денежной суммой и намеренным использовать ее в обход налогообложения. Таким образом, мне не обязательно было блистать знаниями касательно старинных ковров, мебели в стиле барокко и восточноазиатской керамики, выглядя при этом все же достаточно правдоподобно. Каждый раз в разговорах с антикварами я упоминал о вазах Вукай, виденных мною у Муссы, и осведомлялся, можно ли доверять Омару Муссе.

Первые две попытки не дали ничего — мой вопрос был проигнорирован, при повторных попытках ответом была сдержанная улыбка. Третий посещенный мною антиквар, менее состоятельный, о чем говорило уже само расположение его магазинчика в одном из переулков, выходящих на Кенингс-аллее, оказался более разговорчивым и не стал скрывать своего отношения к предмету моих расспросов. Ведь все газеты писали о том, как Мусса продал за пятизначные суммы два средневековых монастырских стола, оказавшихся подделкой, подделаны были даже отверстия, «проеденные червями» в «старой» древесине.

Я устроился в кресле и заговорил о странных обстоятельствах смерти «двойника» Муссы в Лондоне, что вызвало пренебрежительный жест и не менее пренебрежительное высказывание в адрес Муссы, которое я здесь приводить не буду, однако оно утвердило меня во мнении, что господин Мусса не относился к близким друзьям моего собеседника.

Ненависть развязывает язык. Антиквар оказался просто находкой для меня, и за несколько минут я узнал массу вещей, не принесших пользы моим поискам, однако явивших мне образ Омара Муссы достаточно выразительно. Причина вражды антикваров лежала в давней их дружбе и неудавшейся попытке открыть совместное дело. По мнению Касара, моего собеседника, за происшествием с двойником в Лондоне скрывалась какая-нибудь грязная афера, в которой был замешан Мусса. На мой вопрос, что бы могло скрываться за такой аферой, он ответил, что я даже представить себе не могу творящегося в мире торговли антиквариатом беспредела, кончающегося порой убийствами.

Я почувствовал, что пришло время открыть истинную причину моего визита. Я объяснил причину моих подозрений относительно того, что двойник Муссы был убит, и рассказал обо всем том, что уже сумел узнать. Касар просто загорелся идеей помочь мне в моем расследовании. Теперь у меня был помощник.

Напротив ипподрома находится незаметное на вид кафе «У упрямца». Там я и встретился с Касаром, чтобы поужинать и узнать полную биографию Муссы во всех подробностях, из которых самой примечательной мне показалось то, что тот женат на египтянке. То, как Касар говорил о ней, наводило на мысль о тайной влюбленности в нее самого Касара. В остальном можно было точно сказать, что Мусса жил на широкую ногу, явно роскошнее, чем позволял его законный доход. Дом на Ибице, квартира на Зюлте и квартира с яхтой на бульваре Лас Олас в Форт Лодердале были теми составными частями имущества Муссы, о которых слышал Касар и которые представляются совершенно недоступными любому добропорядочному антиквару.

Темные делишки? Касар пожал плечами. Доказать он ничего бы не смог, хотя годами наблюдал за деятельностью Муссы. Мое предположение, что Мусса использует свою фирму лишь в качестве прикрытия, на самом же деле занимается чем-то иным, Касар отмел. В своей области Мусса профессионал, он живет своей фирмой, в наличии глубочайших знаний ему не откажешь. Многие считают его и вовсе лучшим экспертом по египетскому искусству в Европе, хотя он не учился этому. Касар рассказывал не без зависти, свидетельствовавшей о наличии у него самого профессионального образования. Покидая кафе, я знал о Муссе много больше прежнего и был уверен, что тот играет главную роль во всей истории, однако ключ к ее разгадке я тем вечером так и не нашел.

В надежде увидеть мисс Клейтон я полетел в Каир и лишь на месте понял, что совершил ошибку. Мисс Клейтон только что покинула отель, но уехала ли она из страны, в отеле мне сообщить отказались. Я решил использовать пребывание в Египте, чтобы попытаться узнать что-либо о Муссе. Визиты к антикварам Каира результатов не дали, да к тому же я встретил столько недоверия с их стороны, что уже через пару дней покинул город и направился в Минию, город в центральном Египте, где когда-то у меня были знакомые — семья с тремя сыновьями, — жившие расхищением захоронений в регионе Тель эль-Амарна. Но и здесь имя Муссы не было известно, так что я, несолоно хлебавши, вернулся домой.

Я потратил массу времени на расследование, не продвинувшись при этом ни на шаг, и вернулся к книге, которую мне уже пора было сдавать, отложив поиски, но не в силах перестать размышлять о них.

Прошло уже около года, когда я неожиданно получил письмо от Касара, в котором говорилось, что Мусса умер — на этот раз действительно, — и среди оставленного им имущества есть нечто, могущее меня заинтересовать. Я в тот же день отправился в Дюссельдорф. К моему удивлению, я нашел Касара живущим в мире и согласии с бывшей супругой Муссы. О покойном речь не заводилась. Касар передал мне свиток потемневших, исписанных арабской вязью документов, грязных и потрепанных, являвшихся итогом долгой кропотливой работы. Они были найдены в запертом ящике Муссы.

Я вопросительно посмотрел на Касара, он же ожидал, что я прочту бумаги, тогда мне все станет ясно. При этом он многозначительно ухмылялся. Я не знаю арабского, поэтому сказал, что мне, видимо, понадобится переводчик. Касар согласился.

Знает ли он, что написано в бумагах? Конечно, ответил Касар, хотя и не все, но достаточно для того, чтобы события, связанные с Муссой и его жизнью, стали казаться ему теперь куда менее загадочными. Конечно, я загорелся желанием узнать, какую информацию содержит свиток, находившийся у меня в руках, но Касар с почти садистским упрямством отказался даже намекнуть на это. Он сказал, что я могу забрать бумаги, так как, скорее всего, я — единственный, кто в полной мере сможет постичь все написанное в них. Он почти уверен, что на их основе, в конце концов, будет написана книга.

Касар оказался прав. Ежедневно я провожу три часа с г-жой Ширин, египтянкой из Мюнхена — она переводит для меня с арабского языка записи Муссы, я же делаю заметки. Иногда то, что я слышу, настолько захватывает, что я забываю о собственных записях, позже же мне приходится восстанавливать услышанное по памяти. Многое мне пришлось переписать так, чтобы сделать мысль более ясной, однако я приложил все усилия для того, чтобы максимально приблизить стиль к оригинальному. Сведения же, отсутствовавшие в дневнике — а речь, без сомнения, идет именно о дневнике, — я черпал из независимых источников.

Итак, у вас в руках история, написанная Омаром Муссой, человеком, приблизившимся к непостижимому.

Психоз 2[1]

1

Стелле Лоэб Блох[2] с вечной любовью посвящается
«Мена Хаус» и «Зимний дворец»

1

Норман Бейтс смотрел в окно библиотеки, изо всех сил стараясь не замечать решетку.

«И всякому человеку Мы прикрепили птицу к его шее и выведем для него в день воскресения книгу, которую он встретит разверстой: „Прочти твою книгу! Довольно для тебя в самом себе счетчика!“» Коран, 17 сура (14, 15)[2]
Просто не замечай ее, и все. Это такое счастье, когда чего-то не замечаешь. Но счастья не было — да и какое может быть счастье за решетками больницы штата. Когда-то это была клиника для душевнобольных преступников. Теперь мы живем в более просвещенном веке, и ее больше так не называют. Однако решетки на окнах остались, а он за ее стенами и смотрит в окно.

«Во имя Аллаха Милостивого, Милосердного!» — так начинаются записки Омара Муссы. «Перед вами — слова состарившегося преступника, жить которому, вероятно, осталось недели две, может, пару месяцев, и которого муки совести довели до отчаяния. Перед вами тайны, известные Омару Муссе, которые он никому прежде не поверял, потому что, с одной стороны, нет смысла в громких речах, ведь Аллаху ведомы самые темные тайны, с другой стороны, мне не поверила бы ни одна живая душа. Да, я взял на себя грех, но было это предрешено судьбой и случилось по воле Всевышнего, прощающего нам все грехи, кроме неуважения к Нему. Такого я не позволял себе никогда. Как никогда не нарушал поста в девятый месяц и всегда помнил о ночи, когда на землю был спущен Коран. Я совершил паломничество в Мекку, считал долгом ежедневное вознесение молитвы и омовения, а когда дела мои шли хорошо, платил налог на содержание бедных. Вино, свинина, кровь и умершие своей смертью животные вызывали у меня отвращение. Женщины, повстречавшиеся мне на жизненном пути, не имели причин для жалоб, а та, с которой я сочетался браком, переживет меня».

«Решетка на окне — не клеть, а стены — не тюрьма».[3] Это сказал поэт Ричард Лавлейс, давно, еще в семнадцатом веке.[4] И Норман сидит тут давно — не триста лет, конечно, хотя порой ему кажется, что прошло несколько столетий.

Омар Мусса имел бы полное право быть довольным своей жизнью, начавшейся незаметно, как путь Моисея, и ожидать места в Саду Вечности, которое ждет каждого истинно верующего, если бы не бремя, возложенное на него около полувека назад, когда ему довелось увидеть вещи, которые не созерцал прежде ни один смертный. После чего его скромная жизнь начала меняться день ото дня.

Что ж, раз уж ему приходится сидеть, то, пожалуй, лучше библиотеки места не найти, а быть библиотекарем — несложная работа. Очень немногие пациенты интересуются книгами, и у него предостаточно времени, чтобы почитать в одиночестве. Так он познакомился с Ричардом Лавлейсом и со всеми другими: сидел спокойно в прохладе и полумраке библиотеки, один день, другой… Ему даже выделили письменный стол, демонстрируя, что доверяют ему, знают, что он человек ответственный.

Чтобы ясно представить себе весь путь Муссы, необходимо ознакомиться с его жизнью — такой, как помнит ее он сам или как ему о ней рассказывали. Его рождение было темным, как песчаная буря, он не знал ни отца, ни матери — ему еще и двух дней от роду не было, когда его положили в кожаный мешок и привязали к щеколде ворот караван-сарая, расположенного напротив отеля «Мена Хаус». Старый Мусса, владелец семи верблюдов и отец многих детей, взял ребенка в семью (одним ртом больше, одним меньше) и воспитывал, как своего собственного. Много раз за год на щеколде, на которой нашли ребенка, появлялся мешок с деньгами, и никто не догадывался о его происхождении, тогда как его значение было ясно всем.

Норман был благодарен за это. Но в такие минуты, когда светило солнце и за окном пели птицы, он понимал, что Лавлейс — лжец. Птицы были свободны, тогда как он, Норман, — в клетке.

Первые воспоминания Омара относятся к возрасту лет трех, не позднее. Когда старый отец Мусса, худой, морщинистый мужчина с черными бородой и бровями над глубоко посаженными глазами, вложил в его маленькие ручки огромный набут, он едва мог ухватить его. Эта деревянная, обитая гвоздями палка, по словам Муссы, символизировала мужскую силу — чего в тот момент Мусса понять еще не мог. Зато он неплохо научился с ней обращаться и изо всех своих детских сил бил ею по коленям верблюдов Муссы, чтобы они опустились на землю, согнув сначала передние, затем задние ноги. Он часто видел, как это делают другие. Этот способ используется и по сей день, чтобы дать возможность всаднику сесть на верблюда.

Он никогда ничего не говорил доктору Клейборну, потому что не хотел расстраивать его, но не чувствовать этого не мог. Это так несправедливо, так нечестно.

Иностранцы из отеля «Мена Хаус» находили забавным то, как мальчик помогал им забраться и слезть с верблюда, провожая их к пирамидам, и не скупились на деньги. Пара пиастров была в то время большими деньгами для сына пустыни, однако иногда он приносил и по пять, и по шесть монет. В его сводных братьев вселяло зависть то, что самый младший зарабатывал больше всех. И ему пришлось вырыть себе укрытие возле уборной, где ужасно пахло, зато он мог быть уверен, что туда редко кто заглянет.

По какой бы причине он ни попал сюда, — что бы ему об этом ни говорили, если только это была правда, — это случилось уже давно. Очень давно, в другой стране, и та женщина мертва. Теперь он знает, что он — Норман Бейтс, а не его мать. Он больше не безумен.

Разумеется, сегодня никого нельзя назвать безумным. Что бы человек ни сделал, он не маньяк; у него просто нарушение психики. Но у кого не будет этого нарушения, если запереть его в клетку с группой ненормальных? Клейборн так их не называл, но Норман, увидев человека, мог сказать, нормален тот или нет, а за долгие годы он многих перевидал. Шизики, вот как их называют. Но теперь последнее слово за телевидением, теперь оно дает имена — «психи», «чокнутые», «с приветом». Как там шутили стендап-комики в ток-шоу насчет игры неполной колодой?[5]

Странное дело — несмотря на то что мальчик жил практически в тени пирамид, он фактически не воспринимал их. Для него это были просто горы, чьи вершины скрывались в облаках. Он не видел в пирамидах творения рук человеческих. Из-за этого Омар не понимал и трепета, который испытывали приезжие при виде громад пирамид.

Что до его колоды, то она полная, хотя карты и против него. И он не купится на эту насмешливую терминологию, к которой они прибегают, говоря о серьезной болезни. Странно, зачем все стараются прикрывать правду всяким вздором? Зачем прибегают к жаргонным словечкам, когда надо сказать «умереть», и говорят «сыграть в ящик», «протянуть ноги», «скапуститься», «окочуриться», «дать дуба»? Чтобы таким легким способом отогнать нешуточные страхи?

Больше всего здесь было англичан — аккуратно и элегантно одетых мужчин, иногда в сопровождении накрашенных женщин, приехавших в пустыню лишь для того, чтобы увидеть пирамиды. Они останавливались в шикарном отеле «Мена Хаус», в который простым людям доступ был заказан даже старому, всеми уважаемыми Муссе, о котором ходил слух, что тот лично провожал лорда Кромера на вершину самой большой из пирамид. И хотя некоторые из местных жителей регулярно получали работу в запретном отеле, им строго-настрого запрещалось кому-либо рассказывать О том, что происходит за выкрашенными охрой стенами.

Что значат слова? «Палки и камни могут сломать мне кости, но слова не ранят меня никогда».[6] Еще одна цитата, но не из Ричарда Лавлейса. Так говорила Мама, когда Норман был еще маленьким мальчиком. Но Мама уже умерла, а он все еще жил. Жил и находился в клетке. И знание этого доказывало, что он психически здоров.

В то время как старшие не слишком интересовались закрытым прибежищем иностранцев — любой из них легко мог представить себе, как живут богатые иностранцы, — для окрестной молодежи отель стал объектом постоянного любопытства, и одно только утверждение, будто кому-то удалось проникнуть до стойки портье, будь то в качестве носильщика багажа или под предлогом передачи сообщения, мгновенно приковывало всеобщее внимание к герою. Поэтому и Омар ничего не желал более страстно, чем хотя бы одной ногой ступить в недоступный «Мена Хаус». Не единожды забирался он по заросшей стене и проскальзывал мимо садовников и охранников ко входу, надеясь бросить хоть один взгляд в запретное царство, но каждый раз одетые в белое швейцары замечали его прежде, чем он успевал осуществить намерение, и прогоняли его ударами кнутов.

Если бы они только поняли это, то осудили бы его за убийство, признали бы виновным и приговорили к тюремному заключению. Через несколько лет — самое большее семь-восемь — он вышел бы. Вместо этого они сказали, что он психопат, но ведь это не так; это они ненормальные, раз заперли больного человека на всю жизнь, а убийцам позволяют разгуливать на свободе.

Так что день, когда Омар впервые получил возможность переступить порог «Мена Хаус», ярко запечатлелся в его памяти. В тот день — точную дату он позже вспомнить уже не смог — султан Фуад, сын кедива[3] Исмаила, внук Ибрагима-паши и правнук великого Мохаммеда Али, приехал в черном экипаже, чтобы воздвигнуть египетский флаг на Великой пирамиде. На султане был темный костюм, в остальном он также немногим отличался от англичан, останавливавшихся в отеле.

Норман встал и подошел к окну. Он прижался лицом к стеклу и теперь мог видеть двор, залитый ярким весенним солнцем воскресного дня. Птичьи голоса зазвучали ближе, успокаивающе, мелодичнее. Гармония солнца и пения птиц, музыка сфер.

Омар был несколько разочарован: он иначе представлял себе султана. Но утром того дня старый Мусса собрал возле себя сыновей и произнес речь, которая запомнилась Омару. «Сегодня, — сказал Мусса, сопровождая свои слова энергичной жестикуляцией, — великий день в истории Египта. И каждый из нас может гордиться тем, что он египтянин. И однажды наступит день, когда не англичане будут властвовать над египтянами, а египтяне над англичанами».

Когда он впервые попал сюда, не было ни солнца, ни песен — лишь чернота и крики. Чернота была внутри него, там, куда он мог спрятаться от реальности, а крики исходили от демонов, преследовавших его с угрозами и обвинениями. Однако доктор Клейборн нашел способ разыскать его в темноте и сумел изгнать демонов. Его голос — голос разума — заставил смолкнуть крики. Норману потребовалось немало времени, чтобы выбраться из своего убежища и услышать голос рассудка, голос, который сказал ему, что он — не его мать, а… как они сказали?.. что он — это он. Человек, который причинял зло другим, но сам этого не осознавал. Не осознавал ни своей вины, ни ответственности. Чтобы это понять, надо было пройти курс лечения, признав, что это необходимо.

Итак, Омар начал гордиться, но значительно больше его интересовали солдаты, одетые, в отличие от султана, по-восточному, вооруженные саблями и ружьями и пронзавшие хмурыми взглядами любого осмелившегося подойти к свите султана чересчур близко. Омар стоял со своим верблюдом у Великой пирамиды, как ему и повелел Мусса, и приветствовал посетителей.

И он лечился. Без смирительной рубашки, без палаты, обитой войлоком, без успокоительных средств. Как библиотекарь, он получил доступ к книгам, которые всегда любил, а телевидение открыло ему еще одно окно в мир, окно без решетки. Жизнь здесь удобна. И он привык к тому, что он один.

Фуад заметил его и подошел к мальчику, который с удовольствием провалился бы в этот момент сквозь землю. Однако он стоял как вкопанный, вцепившись в свой набут.

Однако в такие дни, как этот, Норману недоставало общения с другими людьми. Настоящими людьми из плоти и крови, а не героями книг или телевизионными образами. Если не считать Клейборна, то врачи, сестры и санитары появлялись лишь от случая к случаю. А теперь, выполнив свою задачу, доктор Клейборн большую часть времени проводил с другими пациентами.

— Как тебя зовут? — спросил султан с улыбкой.

Норману это не нравилось. Теперь он стал самим собой и больше не имел отношения к психам. Их бормотание, гримасы и ужимки тревожили его, и он предпочитал их обществу уединение. Этого Клейборн изменить не мог, хотя и пытался. Именно он уговорил Нормана принять участие в любительской театральной постановке, и какое-то время это казалось интересным. Во всяком случае, на сцене Норман чувствовал себя в безопасности, особенно когда огни рампы отделяли его от публики. Оттуда он мог все контролировать, заставляя зрителей смеяться или плакать по своему желанию. Самое большое удовольствие он получил, когда играл главную роль в «Тетушке Чарли»,[7] — он сыграл ее увлеченно, сыграл так хорошо, что снискал восторженные аплодисменты, — но в то же время он осознавал, что это всего лишь представление, обман, притворство.

— Омар, — ответил мальчик, — сын Муссы.

— И ты погонщик верблюдов?

Именно так и сказал потом доктор Клейборн, и только тогда Норман понял, что все это было устроено заранее, что это преднамеренное испытание его способности действовать самостоятельно. «Ты должен гордиться собой», — сказал ему Клейборн.

— Да, — ответил Омар едва слышно.

Но было кое-что еще, чего Клейборн не понял, чего Норман ему не сказал. Страх, который охватил его в самом конце, перед финальным разоблачением героя, в тот момент, когда, жеманясь, размахивая руками и раздаривая кокетливые улыбки, Норман растворился в роли. В тот момент он стал тетушкой Чарли — если не считать того, что веер в его руке был уже не веером, а ножом. А тетушка Чарли стала настоящей живой женщиной, старой женщиной, как его Мама.

Султан громко рассмеялся, так как ему в голову пришла забавная мысль:

Момент страха… или момент истины?

— Можно, я поеду обратно на твоем верблюде? — Приближенные удивленно переглянулись.

Этого Норман не знал. И не хотел знать. Ему просто захотелось навсегда оставить любительские постановки.

Омар часто закивал.

Сейчас, глядя в окно, он отметил, что солнце быстро скрывается за тучами; на горизонте появились грозовые облака, а деревья вдоль парковки затряслись под напором быстро набиравшего силу ветра. Трели уступили месту хлопанью крыльев: птицы снялись с раскачивавшихся веток и, взмыв в потемневшее небо, разлетелись в разные стороны.

Между тем подошел старый Мусса. Он попросил прощения у султана за скупость сына на слова.

Однако встревожили их не облака. Они улетели потому, что на парковку въехали машины. А потом из машин вышли люди и направились к входу в больницу, как делали каждое воскресенье в приемный день.

— Он скромен, высокий господин, — найденыш, которого я воспитал вместе со своими собственными детьми!

«Ой, Мама, смотри, какой смешной дядя!»

Омар почувствовал себя в этот момент совсем маленьким и ничтожным. Зачем Муссе понадобилось упоминать о его темном прошлом? Омару стало стыдно.

«Нельзя так говорить, Джуниор! И помни, что я тебе говорила: не корми психов».

После того как султан спустился с пирамиды, Фуад — подошел к Омару; тот заставил своего верблюда опуститься на колени, и султан поднялся на спину животного.

Норман покачал головой. Нельзя так думать. Эти гости — друзья, члены семьи, и пришли они сюда потому, что кто-то из пациентов им дорог.

— К отелю «Мена Хаус»! — крикнул он, и Омар повел своего верблюда с султаном на спине к отелю. Солдаты прокладывали Омару путь сквозь толпу, люди по обе стороны от процессии хлопали в ладоши и восславляли султана. Перед входом Омар помог султану спуститься с животного. Кто-то из окружения султана сунул в руку Омара пару пиастров, и тот уже собирался увести верблюда, когда Фуад спросил маленького погонщика верблюдов, не выпьет ли тот с ним лимонада. Омар было отказался, он не хотел пить, но вновь появился Мусса, кивнул и подтолкнул Омара к высокому гостю. Рука об руку с султаном Омар вошел в холл отеля.

Но они пришли не к нему.

Ему в лицо ударила прохлада. Каменные полы были покрыты коврами. Хотя на улице был ясный день, все ставни были закрыты, на потолке же горели синие и красные лампы. Стены были украшены плиточным орнаментом. Хорошо одетые женщины и мужчины расступились, позволяя Омару и султану пройти.

Несколько лет назад приезжали журналисты, но доктор Клейборн не пустил их к нему, даже несмотря на то, что Норман явно шел на поправку. После этого никто не появлялся.

— Лимонад для меня и моего маленького друга! — приказал султан, и мгновенно перед ними возник служащий отеля, одетый в белое. В его руках был поднос, на котором стояли два бокала в форме тюльпанов, наполненные зеленым лимонадом. Омар никогда не видел такого зеленого лимонада. Перед пирамидами продавали красный чай из мальвы, но чтобы зеленый лимонад?

Большинство тех, кого он знал, умерли. Мама, девчонка Крейн и тот детектив, Арбогаст. Он теперь был один, и ему оставалось лишь наблюдать за тем, как приезжают незнакомые люди. Несколько мужчин, дети, но в основном женщины. Жены, возлюбленные, сестры, матери с подарками и любовью.

Омар сомневался, что нечто зеленое вообще можно пить. Но султан Фуад взял свой бокал, поднес его к губам и посмотрел на мальчика в ожидании, чтобы тот последовал его примеру. Что оставалось делать Омару, как не взять второй бокал и выпить? Вкус сладкой воды не только был незнаком ему, но оказался настолько неприятен, что он почувствовал тошноту и бросился бежать, расталкивая тесно стоявших людей руками, наружу, где он мог выплюнуть зеленый лимонад.

Норман сердито смотрел на них. Эти люди ничего для него не значили, они ничего ему не принесут. Только и сделали, что распугали птиц. А это жестоко, ему всегда нравилось, когда вокруг него были птицы — даже те, из которых он много лет назад делал чучела, когда увлекался таксидермией. Это было не просто хобби: он проникался к ним настоящим чувством. Святой Франциск Ассизский.



Странно. Почему он об этом вспомнил?

Начиная с того самого дня сводные братья так возненавидели его, что Омару часто приходилось терпеть наказания за провинности, в которых его обвиняли и к которым он на самом деле не имел никакого отношения.

Приглядевшись, он нашел ответ. Большие птицы внизу устремлялись прочь от фургона на парковке, стоявшего у наружных ворот. Прищурившись, он даже смог разобрать надпись на боку фургона: Святой орден юных сестер милосердия.

Старый Мусса был не только верным слугой Аллаха, но и мудрым человеком, несмотря на то что никогда не учился. Однажды он собрал свое многочисленное семейство перед хижиной, чтобы зачитать им суру из Корана. Как и любой верующий, он знал наизусть все суры, в этот же раз остановился на двенадцатой.

Птицы были теперь почти прямо под ним. Два больших черно-белых пингвина вразвалку шли к входу. А что если они проделали весь этот путь с Южного полюса только затем, чтобы увидеться с ним?

«Во имя Аллаха Милостивого, Милосердного!» — и начал рассказывать об Иосифе, который поведал отцу о том, что видел во сне одиннадцать звезд, и солнце, и луну, и все поклонились ему. И призвал тогда отец сына не рассказывать братьям о своем сне, чтобы не вселить зависть в их души, что в результате и произошло. Братья столкнули Иосифа в колодец, где его нашли люди, шедшие мимо с караваном и продавшие его за пару дирхемов человеку по имени Потифар.

Безумная, однако, идея.

А ведь Норман больше не безумен.

Пока отец рассказывал, сыновья вставали один за другим, потому что понимали намерение отца, и только Омар остался сидеть перед ним. Стрекотание цикад, доносившееся с берега канала, нарушалось только отголосками музыки из парка «Мена Хаус». Огни мерцали перед дверями караван-сарая, то там, то тут можно было расслышать смех, затерянный в теплой ночи.

— Ты знаешь продолжение истории? — прервал Мусса долгое молчание.

Омар покачал головой.

2

Тогда Мусса продолжил рассказ для одного Омара. Он рассказал о том, как Иосиф стал управляющим, о преследованиях жены Потифара, приговоре на основе ложного обвинения и успехе Иосифа в качестве толкователя снов фараона, сделавшего его своим поверенным. Мусса рассказывал о мужестве Иосифа, когда его голодные братья пришли к нему просить зерно, и тот им простил.

Пингвины вошли в здание больницы и двинулись в направлении регистратуры. Впереди шла та, что пониже ростом, в очках, — сестра Кьюпертайн, а следом та, что была повыше и помоложе, — сестра Барбара.

Когда Мусса закончил свой рассказ, уже стемнело, но Омар был бодр, потому что начал понимать, почему отец рассказал именно эту суру. Он, Омар, был чужим, тем, кого никогда не признают его сводные братья. Но не эта ли сура рассказывала также и о том, что отвергнутые способны на великие дела? В своих мечтах мальчик видел себя советником султана, носящим европейскую одежду и ездящим гулять в черной карете, и в ту ночь Омар решил последовать примеру Иосифа.

Сестра Барбара и не подозревала, что она пингвин. В эту минуту она вообще о себе не думала. Ее мысли были заняты людьми в больнице, этими бедными, несчастными людьми.

Но Омар был погонщиком верблюдов, возившим иностранцев от отеля к пирамидам за пару пиастров, и носил длинные одежды вместо желанного костюма: братья звали его Омар Эфенди, что соответствовало обращению к уважаемому человеку, по отношению же к нему, подростку, звучало издевательски.

Вот что ей надо бы запомнить: это не пациенты, а такие же люди, как она. Это, в частности, подчеркивали на занятиях по психологии, и это было фундаментальной предпосылкой религиозного воспитания. «Когда б не милость Божья, быть бы там и мне».[8] Что ж, если милость Божья привела ее к этим людям, она должна донести до них Его слово и Его утешение.

Однако сестра Барбара не могла не признать, что в настоящий момент ей было не очень-то комфортно. В конце концов, она недавно состояла в ордене и еще нигде не бывала с благотворительной миссией, не говоря уж о том, что эта миссия привела ее в сумасшедший дом.

В мире был только один человек, которому Омар доверял, звали его Хасан, и был он инвалидом — микассой, какие тысячами населяют Каир. Хасан был стар, очень стар, он сам не знал собственного возраста, не знал, где и когда был рожден, и у него не было ног. К его коленям были прикреплены обрезки автомобильных шин. Так он и передвигался, толкая перед собой ящичек, украшенный осколками зеркал и обрывками бус, с помощью которого зарабатывал на жизнь. Хасан был чистильщиком обуви, его деревянный ящичек служил подставкой для ног клиентов, а в нем хранились кремы и щетки для обуви. Так, каждый день его можно было увидеть перед «Мена Хаус» предлагающим свои услуги входящим и выходящим: он бил щеткой по своему ящику и выкрикивал единственное известное ему английское слово: «Polishing, polishing! — Чистка обуви!»

Именно сестра Кьюпертайн предложила ей отправиться вместе — по причине, которая была вполне очевидной: ей нужен был кто-то, кто довез бы ее. Сестра Кьюпертайн уже несколько лет приезжала сюда раз в месяц на пару с сестрой Лореттой, но в этот раз сестра Лоретта простудилась. Такая маленькая женщина и такая хрупкая — дай ей Бог скорейшего выздоровления.

Хасан видел жизнь на уровне обуви: для микассы человек кончается у талии, то, что выше, оказывалось за пределами его зрительного восприятия. Хасан мог восхищаться браслетами женщин, а ноги француженки в туфлях на высоких каблуках возбуждали его воображение.

Он привык смотреть на людей снизу вверх, и это не оскорбляло его. Ему также не мешало выказываемое неуважение, когда люди в его присутствии обсуждали вещи, не предназначенные для посторонних ушей. Хасан был «ничем» и поэтому знал больше остальных.

Сестра Барбара перебирала четки, вознося благодарности Всевышнему за то, что Он наградил ее запасом жизненных сил. Такая большая, здоровая девушка, как всегда говорила ей мать. «Да такая большая, здоровая девушка, как ты, без труда найдет себе приличного мужа после того, как меня не станет». Но мать была чересчур добра к ней. Большая, здоровая девушка была дурнушкой — ни лица, ни фигуры, ни какой бы то ни было женственности, необходимой, чтобы привлечь мужчину, будь его намерения приличными или нет. Посему после смерти матери она оставалась одна до тех пор, пока ее не призвали. Тогда мир вдруг открылся ей: она откликнулась на призыв, стала послушницей, обрела свое призвание. Спасибо за это Господу.

Он знал большинство гостей отеля по именам, знал о причине их пребывания, а тех, кому он хоть раз чистил обувь, он легко мог отнести к определенному социальному классу. Потому что, по утверждению Хасана: «Человека выдает его обувь!»

И спасибо Господу за сестру Кьюпертайн, которая с такой уверенностью заговорила сейчас с маленькой регистраторшей и представила ее, пока они дожидаются в холле заведующего. Вскоре она увидела его. Он шел по коридору, набросив легкое пальто и держа в левой руке саквояж.

По его мнению, новая обувь не многого стоила. Только выскочки постоянно носят новую обувь, хороший человек бережет свою обувь и носит ее с уважением, и это видно по обуви. Обувь всегда должна выглядеть так, будто ее носил еще ваш отец на собственной свадьбе, — так хорошо сохранившейся; прежде всего это свидетельствует о том, что ее хозяин не обременен ни грязной работой, ни долгой ходьбой. При этом Хасан обычно останавливал взгляд на своих стершихся шинах, а Омар — на своих босых ногах.

Доктор Стейнер был невысокий лысоватый мужчина. Недостаток волос на голове он пытался компенсировать кустистыми баками, а выпиравший животик призван был отвлечь внимание от его небольшого роста. Но кто такая сестра Барбара, чтобы выносить суждения о его наружности или намерениях? Она уже давно не увлекается психологией: на последнем курсе, когда умерла мама, она бросила колледж, и теперь пришло время навсегда оставить все эти загадки для ума.

В доме инвалидов в Айн эль-Сира Хасан научился чтению и письму, и когда хватало времени, старик обучал мальчика, вычерчивая слова Корана палкой на земле перед зданием отеля. Когда Омару исполнилось десять лет, он уже мог написать и прочесть первую суру, начинавшуюся словами: al-hamdu lillahi rabbi l-alamima r-rahmani r-rahimi — Хвала Аллаху, Господину миров, Милостивому, Милосердному.

На деле доктор Стейнер оказался довольно приятным человеком. А как профессионал явно оценил ее скромность и изо всех сил старался сделать так, чтобы она чувствовала себя свободно.

Омар мечтал пойти в школу, что старый Мусса ему строго-настрого запретил. Сам он в школу не ходил, а ведь многого добился в жизни, сделал такое состояние, что смог себе позволить воспитать чужого ребенка по имени Омар Эфенди.

Однако в решении этой задачи преуспел другой мужчина, другой врач, который вышел вслед за доктором Стейнером из его кабинета, чтобы присоединиться к ним. Едва увидев его, сестра Барбара тотчас почувствовала облегчение.

Омара задели слова отца, и он, плача, побежал к Хасану, который занимался перед отелем своим «polishing». Закончив трудиться над туфлями хорошенькой англичанки, он заметил Омара и помахал ему, стуча одновременно щеткой по ящику и выкрикивая: «Чистка обуви! Один пиастр!»

— Вы ведь знакомы с доктором Клейборном? — обратился Стейнер к сестре Кьюпертайн, которая не преминула кивнуть в ответ.

Затем он увидел слезы в глазах мальчика и сказал: «Есть два типа слез египтян — это слезы счастья и слезы горя. Я очень ошибусь, если скажу, что ты плачешь от счастья».

— А это сестра Барбара. — Стейнер обернулся к ней и указал на высокого мужчину с вьющимися волосами, явно моложе его. — Сестра, позвольте познакомить вас с доктором Клейборном, моим ассистентом.

Мальчик вытер глаза ладошкой и покачал головой, затем уселся рядом с микассой на землю.

Высокий мужчина протянул руку. Его пожатие было теплым — как и улыбка.

— Я попросил Муссу, — сказал он, запинаясь, — отпустить меня в школу…

— Такие, как доктор Клейборн, — редкость в нашей профессии, — продолжал Стейнер. — Настоящий психиатр и притом не еврей.

Хасан прервал его:

Клейборн усмехнулся.

— Могу себе представить, что он тебе ответил: зачем тебе школа? Ведь сам он в школу не ходил, а многого добился в жизни, так?

— Вы забываете про Юнга,[9] — сказал он.

Омар кивнул. И сквозь очередной приступ рыданий проговорил: «И еще он сказал, что смог себе позволить воспитать чужого ребенка по имени Омар Эфенди!» Плача, он спрятал лицо в ладони.

— Я много чего забываю. — Стейнер взглянул на часы, висевшие на стене за регистратурой, и, судя по выражению его лица, успокоился. — Мне сейчас уже следует быть на полпути к аэропорту. — Он повернулся и взял саквояж в другую руку. — Извините меня, — сказал он. — У меня утреннее заседание по делам штата, а в четыре тридцать последний рейс, следующий же будет только завтра днем. Так что, с вашего позволения, я оставляю вас с доктором Клейборном. Теперь он здесь главный.

— Слушай меня, мальчик, — старик положил свои грязные, высохшие руки ему на плечи. — Ты молод и умен, у тебя есть пара ног, которые отнесут тебя туда, куда ты пожелаешь. Имей терпение. Аллах укажет тебе путь. Твоя судьба предначертана, как путь звезд. Если Аллах захочет, чтобы ты пошел в школу, ты пойдешь туда. Если же он решил, что ты останешься погонщиком верблюдов, ты пробудешь им всю свою жизнь.

— Разумеется. — Сестра Кьюпертайн коротко кивнула. — Поторопитесь.

Слова старика утешили мальчика, и он, несомненно, стал бы ждать исполнения своих желаний и того момента, когда Аллах укажет ему предначертанный путь, если бы не тот жаркий ноябрь, когда ветер вздымал в воздух тучи песка, так что небо темнело — и так семь дней без передышки. Глаза слезились, и никто не решался покинуть стены домов без платка, закрывавшего рот от песка. Люди молились о дожде, но Аллах посылал лишь жаркий безжалостный ветер, перехватывавший дыхание.

Бросив взгляд на своего более молодого коллегу, Стейнер направился к выходу. Доктор Клейборн пошел вместе с ним, и на какое-то время оба задержались у дверей. Стейнер быстро сказал что-то вполголоса своему ассистенту, потом кивнул и вышел.

На восьмой день, когда ветер утих и люди и животные, как обычно, показались из своих убежищ, чтобы вдохнуть свежего воздуха, одного среди них не было — старого Муссы. Его сердце не выдержало безумства стихии.

Доктор Клейборн вернулся к сестрам.

Его голову укрыли белой простыней, и так сидел он, как привидение, два дня в своем высоком кресле, повернутый лицом в сторону Мекки, потому что места для носилок в доме не было, а человек, готовящий покойников, нашел время лишь позже. Слишком много жизней унес с собой ветер.

— Извините, что заставил вас ждать, — сказал он.

Впервые Омар увидел смерть совсем близко, и мертвый Мусса под белой простыней привел его в такой ужас, что он сбежал к Хасану и поклялся, что никогда более не войдет в дом с покойником.

— Не стоит извиняться.

— Глупец! — разбушевался тот. — Ты что думаешь, что глубокой ночью, когда воют шакалы, он поднимется и пройдет сквозь двери или вознесется на небо, как это утверждают неверные? — И он сплюнул в песок.

Это было сказано добродушным тоном, однако сестра Барбара заметила, как за скрывавшей лицо оправой очков с толстыми стеклами на лоб вдруг набежали морщинки.

Омару стало стыдно; он стыдился своего страха, а боялся — неизвестного.

— Может, лучше отложить наше посещение до другого раза? Вам здесь хватает забот и без того, чтобы уделять внимание нам.

— Что говорят неверные? — спросил он внезапно.

— Не беспокойтесь об этом. — Доктор Клейборн достал из кармана пиджака небольшой блокнот. — Вот список пациентов, о которых вы спрашивали по телефону.

— Ах, вот оно что! — Хасан ответил неохотно и вытер лоб рукавом; затем качнул головой в сторону «Мена Хаус»: — Одни неверные: англичане, французы, немцы. Одни евреи и христиане! — И он вновь сплюнул, как будто произнесенное вызывало у него отвращение.

Оторвав первую страницу, он протянул его старшей из сестер.

— Но ты живешь за счет этих неверных! — воскликнул Омар. — Как ты можешь их презирать?

Когда сестра Кьюпертайн стала всматриваться в фамилии, выведенные на белом прямоугольнике, морщинки исчезли.

— Аллаху ведомы мои дела, — ответил Хасан, — и он до сих пор не дал мне знать, что я ему неугоден.

— Такера, Хоффмана и Шоу я знаю, — сказала она. — А кто такой Зандер?

— Значит, я поступаю согласно его воле.

— Он поступил недавно. Предварительный диагноз — прогрессирующая меланхолия.

Микасса пожал плечами и потянулся.

— И что бы это могло означать?

— Что мне делать? Если Аллах не желает, чтобы я просил милостыню и крал, он должен быть доволен, что я чищу обувь неверных. — При этих словах он вновь начал стучать щеткой по ящику. «Polishing, polishing, Sir!»

На лбу сестры Кьюпертайн снова появились морщинки, а в голосе послышались нотки раздражения. Сестра Барбара и понять не успела, как начала говорить.

Высокий мужчина, одетый в униформу цвета хаки, вышел из отеля, взглянул на солнце, расплывшееся в мареве на западном склоне неба и, направившись к Хасану, поставил ногу на его ящик. Хасан принялся за работу, сопровождая ее театральными жестами и изображая танцора с саблей.

— Суровая депрессия, — сказала она. — Ощущение вины, тревога, соматические нарушения…

— Достойный господин, — обратился Хасан к Омару, не отрываясь от работы, — это видно по его обуви.

Увидев, что доктор Клейборн пристально смотрит на нее, она запнулась. Ее спутница улыбнулась ему, словно извиняясь.

— Неверный в хорошей обуви! — поправил его Омар.

— Сестра Барбара изучала психологию в колледже. И, я бы сказала, небезуспешно.

Мужчина громко засмеялся, и оба испугались, так как, по-видимому, тот понимал их язык. Он же, достав старую трубку, бережно раскурил ее и обратился к Хасану: «Ты ведь многих знаешь здесь, старик?»

Сестра Барбара почувствовала, что краснеет.

Хасан преданно кивнул:

— Ну, не совсем так… просто меня всегда интересовало, что происходит с людьми… так много проблем…

— Многих, о Саид.

— И так мало решений. — Доктор Клейборн кивнул. — Вот почему я здесь.

— Слушай, старик, — начал достойный господин, — я профессор, собираюсь провести в Египте несколько лет. Я ищу помощника, молодого крепкого мужчину, который бы исполнял мои поручения, провожал на рынок мою жену, понимаешь?

Сестра Кьюпертайн поджала губы, а женщина помоложе меж тем подумала о том, что это ей следовало бы прикрыть рот. Нельзя быть такой высокомерной по отношению к сестре Кьюпертайн.

— Понимаю, о Саид.

Интересно, подумала она, а знаком ли доктор Клейборн с языком жестов? Впрочем, не важно, ибо теперь заговорила сестра Кьюпертайн.

— Ты знаешь кого-нибудь, кто бы мне подошел?

— Нужно подумать, о Саид; но я уверен, что найду кого-нибудь.

— И вот почему я здесь, — сказала она. — Возможно, я не очень много знаю о психологии, но иногда мне кажется, что несколько добрых слов могут принести больше пользы, нежели весь этот высокоученый разговор.

— Прекрасно, — ответил достойный господин и бросил инвалиду монету. — Было бы неплохо, если бы ты нашел двоих-троих на выбор. Они должны быть завтра в это же время здесь, возле отеля. — Не попрощавшись, он подошел к одной из повозок, стоявших у отеля, и исчез.

— Именно. — Доктор Клейборн улыбнулся, и морщинки на лбу сестры Кьюпертайн тотчас исчезли. — Я ценю это и знаю, что наши пациенты ценят такое отношение еще больше. Иногда случайный посетитель может за несколько часов сделать для их морального состояния больше, чем мы за несколько месяцев тщательных обследований. Вот почему мне хотелось бы, чтобы вы сегодня повидались с мистером Зандером, после того как обойдете всех тех, кого уже посещали прежде. Насколько нам удалось узнать, у него нет родственников. Если хотите, можете ознакомиться с его историей болезни.

Омар сел на ящик Хасана и посмотрел на старика:

— В этом нет необходимости. — Сестра Кьюпертайн снова заулыбалась, обретая присущую ей уверенность в себе. — Мы просто поговорим, и он сам все мне расскажет. Где я могу его найти?

— Возьмет ли он меня, этот неверный Саид?

— Четыре-восемнадцать, как раз напротив палаты Такера, — сказал доктор Клейборн. — Попросите дежурную по этажу, чтобы она впустила вас.

— Тебя? Ya salaam — о небо!

— Спасибо. — Она повернула голову в монашьем чепце. — Идемте, сестра.

Омар опустил голову. Реакция Хасана обидела его, и он был готов расплакаться.

Сестра Барбара заколебалась. Она знала, что хочет сказать. Всю дорогу, пока они ехали сюда, она это повторяла. Но не рискует ли она еще раз обидеть сестру Кьюпертайн?

Увидев, как обидел мальчика, Хасан схватил его за плечи и встряхнул, как молодое деревце: «Ну, хорошо, хорошо!»

Впрочем, сейчас или никогда.

На следующий день Хасан дремал перед входом в «Мена Хаус», когда к нему приблизился достойный господин в сопровождении женщины.

— Вы не позволите мне побыть здесь с доктором Клейборном? Я хотела бы задать ему несколько вопросов о программе терапии…

— Надеюсь, успех сопутствовал тебе, старик?

Вот она — угрожающая морщинка. Сестра Кьюпертайн ответила быстро:

— Inscha’allah — На все воля Аллаха! — ответил Хасан. — Он в зале отеля.

— Право же, мы не можем больше отнимать чужое время. Возможно, позднее, когда он не будет так занят…

В зале перед ними предстал Омар. Неуклюже поклонившись, он сказал: «О Саид, я буду тебе служить. Меня зовут Омар».

— Прошу вас. — Доктор Клейборн покачал головой. — Мы всегда высвобождаем время в приемные часы. С вашего позволения, я был бы рад ответить на вопросы сестры.

Приятный господин переглянулся с приятной дамой, затем оба взглянули на мальчика, в смущении стоявшего перед ними и силившегося улыбнуться.

— Это очень любезно с вашей стороны, — сказала сестра Кьюпертайн, — Но вы уверены, что…

— Ты здесь единственный? — спросила женщина на прекрасном арабском языке.

— Уверен, — перебил ее доктор Клейборн. — Да вы не беспокойтесь. Если она не застанет вас наверху, можете встретиться с ней здесь, в холле, в пять часов.

— Я единственный, о Сити.

— Очень хорошо.

— Сколько тебе лет?

— Четырнадцать, о Сити.

Сестра Кьюпертайн отвернулась, успев перед этим отправить взглядом послание своей спутнице. За встречей в пять часов последует лекция об обязанностях и послушании старшим.

— Четырнадцать. И ты думаешь, тебе под силу то, что я могу поручить тебе?

С минуту сестра Барбара пребывала в нерешительности, но голос доктора Клейборна положил конец ее колебаниям:

— Думаю, да, о Сити.

— Хорошо, сестра. Хотите, я проведу вас по больнице? Или вы предпочитаете сразу перейти к делу?

Достойный господин не торопясь раскурил трубку:

— К делу?

— А как отнесутся к этому твои родители?

— Вы нарушаете правила. — Доктор Клейборн широко улыбнулся. — Только дипломированным психиатрам дозволено отвечать вопросом на вопрос.

— У меня нет родителей, — ответил Омар. — Мой приемный отец, воспитавший меня, умер, и сводные братья выгнали меня. Наудачу Хасан предложил мне временное убежище; я даже представить себе не мог, что мне дальше делать.