– Ха-га! – коротко лязгнул Гапон. – А ты, по ходу, от скромности не умрёшь! Реально думаешь, что мы на этом что-то потеряли? Да просто с пацанами прикололись! Подъебнули старого чёрта, чтоб не очень залупался. Вот хохму нам ты слегка обломал – это да, не спорю! Но Мултанчик по-любому дорогу бы запасную нашёл, просто на сутки позже. Я тебе по секрету больше скажу. Все эти МУПы еба́ные и прочие коммунальные предприятия как два пальца через ФАС нагибать!..

– Федеральная антимонопольная служба, – расшифровал Капустин, подавая Иванычу чашку.

– Дарю схему! – щедро поделился Гапон. – Катаешь жалобу: мол, такой-то МУП из семи залуп не пускает честного частника, вредит-препятствует! И всё! ФАС шлёт запрос в МУП и копию в местные органы: “Чё за хуйня, почему не пускаете?” МУП и власть отписываются, что в соотвествии с таким-то ебучим постановлением от лохматого тысяча девятьсот какого-то года МУП имеет такие-то права и только ему поручено то-то и то-то, государственное регулирование, хуё-моё… И всё, и попались! – Гапон шлёпнул ладонью по подоконнику. – Все на этом палятся, и МУПы, и ГУПы. Потому что по своему статусу они коммерческие организации. В Москве ГУП “Ритуал” – это ж коммерческая организация! Не знал разве?

Я сначала кивнул, а затем покачал головой. На самом деле я не понял и половины из того, что говорил Гапон.

– Просто хуле из себя рыцарей круглого стола строить? Типа, такие бескорыстные в белых пальто! Комбинат Мултанчика и когда был ГУПом, и сейчас – такое же коммерческое предприятие, как “Элизиум”, только с государственной формой собственности! И лишь бы сказано было – “государственное”, будто это подразумевает бесплатное или супербюджетное. Приманка для лохов! А в уставе тоже записано получение прибыли! Как у коммерческой организации. Но только за свои услуги, довольно убогие, – прибавил он брезгливо, – его МУП почему-то дерёт с людей в два раза дороже! И беззастенчиво пользуются административным ресурсом! Вот ты в курса́х, что Мултанчик выбивал себе распоряжение горадминистрации об обязательном ежесуточном сообщении в его службу старшим врачом скорой помощи, сколько человек умерло за прошедшие сутки вне больничных учреждений?! Это справедливо, по-твоему?

Я не знал, что ответить. Как по мне, нормально – ведь Мултановский всё-таки руководил похоронным комбинатом. А кому ж ещё сообщать, как не ему?

Дурашливо, как игрушечный, запиликал кабинетный телефон. Гапон нервно дёрнул лицом, словно сгонял со щеки муху.

– У комбината власть по графику работы кладбищ, полномочия по захоронениям, по выделению участков земли. Или возьмём, к примеру, эвакуацию трупов. В Загорске почему-то тендер выиграло предприятие, что работало в паре с комбинатом. Угадай какое? Та-дам!.. “Мемориал-авто”!

Капустин снял трубку, шепнул Гапону:

– Айваз Георгиевич…

– Давай его сюда! – Гапон бойко подковылял от подоконника к столу. – Ну чё, армянское очко, как житуха?! Здорово, родной!.. Норма-а-ально! Но коньячину с тобой больше не пью!.. Да все прошлый раз в мясо были!..

Я присел на кожаный диванчик напротив Иваныча – чтобы тот чего доброго не подумал, что я стал осторожничать с ним после демонстрации живой охранной силы. Журналов на столике больше не было, только веер из буклетов. Взял один, глянцевый, с дрожащей лампадкой на титуле “Прощальный дом «Элизиум»”. Снова шумно зашипела, захаркала кофеварка.

– Ну, давай сегодня! – прокричал Гапон. Послушал и засмеялся. – Айваз, ты как Агния Барто! Я сегодня не могу, я вам завтра отсосу!..

Попалась рекламная памятка. Я развернул её, прочёл надпись на два разворота “Ритуальные услуги при Загорской центральной городской больнице”. Слева опускался столбец “Перечень документов, необходимых для выдачи тела из морга”:

– гербовое свидетельство о смерти (ЗАГС);
– копия квитанции-договора на ритуальные услуги (от агента);
– копия квитанции оплаты услуг пантеона;
– паспорт заказчика.


Справа была табличка “Вещи в морг”.

Для мужчины:
– костюм;
– рубашка;
– галстук (если носил);
– трусы;
– майка;
– носки;
– носовой платок;
– ботинки или тапочки (с задником);
– мыло и шампунь;
– полотенце (среднего размера);
– бритвенный станок (одноразовый);
– расчёска;
– одеколон.


Рядом был такой же список для женщин, только вместо костюма и рубашки предлагались платье и платок, а вместо одеколона – духи.

– Что изучаешь? – спросил Гапон. Разглядел. – А, это… Древние флаеры, сейчас всё по-другому делаем!

– Владимир, кофе, – Капустин, чуть звякнув блюдцем, поставил чашку на переговорный стол, и я понял, что мне всё-таки придётся пересесть хотя бы из вежливости. Гапону было бы тяжело с его протезом садиться напротив – в глубокое кресло.

– Про что я говорил? – спросил себя Гапон. – Про ФАС! Ну, и всё! ФАС ловит МУПы на собственных же объяснениях. Факт недопуска других игроков на кладбище никто не оспаривает, наоборот, подтверждают, прикрываясь постановлениями и прочим. Поэтому ФАС остаётся только квалифицировать правонарушения, да, Иваныч? Это ж классический ментовской приёмчик?

– Сначала сам на себя наговоришь объяснения, – подтвердил Иваныч, – а потом по ним формируется дело.

– А не проще ли никак не реагировать, Аркадий Зиновьевич? – спросил Капустин. Он подсел к столу, сложил пальцы корзиночкой. – Не отвечать?

– А нельзя! – победно округлив глаза, ответил Гапон. – Ни госорган, ни юрлицо не могут отказаться давать объяснения! – Повернулся ко мне. – К чему я тебе это рассказал, Володя. Мы, если захотим, можем Мултанчика как гондон натягивать хоть каждую неделю! Просто сейчас нет такой необходимости.

Я сосредоточенно перемешивал в чашке кусок рафинада и ждал, когда Гапон перейдёт к деловому предложению. Но он не торопился.

– Вот ты телевизор включаешь? Видел же Соловьёва “К барьеру!”? Приходят на передачу всякие совкодрочеры и ноют, что Союз им развалили! Так слава богу, что развалили! А то, что коммуняки страну семьдесят лет мариновали, довели до голода, нищеты, народ миллионами гноили, – это им похуй! Что ничего достать было нельзя! Ты пацан ещё, а я говна этого хлебнул. Ни машины, ни магнитофона, ни джинсов – всё проблема! Бля, туалетной бумаги не было – дефицит! Жопу газетами подтирали! – Гапон распалился. Говорил, поглядывая на Капустина и Иваныча. – И вот сидят эти пеньки и бухтят, что, бля-а-а, убрали памятник легендарному командарму Попердяйченко, улицу его переименова-а-али!.. Да все остатки этого еба́ного совка надо вымести сраной метлой! Мултанчик, он же номенклатура бывшая, только из мелких сошек, третий с краю инструктор горкома! Для него похоронная сфера так и осталась в семидесятых годах. Только комбинат его замшелый, допотопный, гробы страшные, оркестры с кладбищенским Мендельсоном, “буханочки”, блять, ушанки, ватники, как у зэков, памятники уёбищные из бетона – не в обиду твоему Никите. Он, конечно, не совок, а обычный БМВ, ну, боевая машина-вымогатель, – пояснил в ответ на мой взгляд, – браток, одним словом. Но менталитет у него тоже, прямо скажем, из прошлого. Иначе не поддерживал бы этого долбоёба! Я ж заранее знаю, что тебе говорили! Что мы бездушная коммерческая структура, дерём втридорога с клиентов за сохранение тела в морге, за бальзачок. Ну так и оформляли бы заказ у нас в “Элизиуме”! Кто им мешал?! Я ж не виноват, что они сначала заказывают похороны у Мултанчика в комбинате, а потом удивляются, что нужно больнице кое-что доплачивать. А я считаю, что это справедливо – платить за услуги, которых нет в бумагах! Просто комбинат ведёт себя, будто покойник – его собственность. А на самом деле обычная рыночная ситуация, банальный конфликт коммерческих интересов. Столкновение старого и нового. Но вместо того чтоб повышать уровень обслуживания, творчески, ебёныть, развиваться, могут только тянуть деньги с независимых ритуальных организаций и максимально усложнять конкурентам доступ на кладбище! Монополисты ху́евы! И при этом переводят всё в свою совкодрочерскую идеологию – мол, пришли капиталистические барыги в похоронное дело! Слухи распустили, пидарасы, что у нас закрытие глаз пять тысяч рублей! А ничего, что в прейскуранте “Элизиума” базовая санитарная подготовка: помыть, одеть, причесать, подкрасить – семь тысяч шестьсот за всё?! Понятно, что имеются вип-услуги, там и двадцать тысяч может стоить некропластика… – он чуть помолчал. – Да, мы тоже не ангелы, согласен! С перекрытием СМО был перебор. Но я ведь тоже кое-что у Мултанчика просил, мизер, по сути, и бо́сый хуй получил. Ну, и ответочку им запустили. Сам же знаешь: чем просить и унижаться, лучше спиздить и молчать, хе-е!.. Володь, а ты серёжку, что ли, носил? – вдруг резко сменил тему.

– Нет, – я опешил. – Никогда.

Скачок был довольно неожиданным. А я почти заслушался, пока он выговаривался о наболевшем. Монолог его чем-то напомнил мне страстную “рыночную” речь Никиты в тот вечер, когда я впервые приехал в Загорск.

– Значит, показалось, – успокоился Гапон. – Свет так упал, будто дырка в мочке. Я уже испугался, братан!

– Что страшного в серьге? – поинтересовался Капустин. – У меня была раньше. Носил одно время.

Гапон ядовито улыбнулся:

– А бусы тоже носил?

– Бусы не носил, – спокойно ответил Капустин. – И не понимаю вашей иронии. Вот раньше, к примеру, казаки, цыгане, моряки с серьгами ходили.

– Главное, в правильном ухе, – важно подсказал Иваныч. – Если правое – то пидор, а если левое – типа, единственный сын в семье.

– Единственный пидор в семье!.. – скривился Гапон.

Иваныч отбросил журнал на столик и засмеялся заливистым собачьим тенорком. Я улыбался, не понимая, как реагировать. Досталось вроде снова Капустину, которому всё было, впрочем, как с гуся вода. Но витал едва уловимый полунамёк, что гапоновскому помощнику прилетело рикошетом. Виртуозно, по краешку, Гапон цапнул всё ж меня, обсмеяв мою никогда не существовавшую серьгу. Подъебнул, не подъёбывая, как говорил когда-то сержант Купреинов.

Я отодвинул чашку:

– У меня ещё дела сегодня, Аркадий Зиновьевич.

– Да, да, – вроде как спохватился Гапон. – Смех смехом, а пизда кверху мехом!.. – В каждом его глазу зажглось по злой хитринке. – Подведу итог. Зуб на тебя точили, врать не буду. Но, как говорится, на обиженных срать ездят. А мы сейчас на одной стороне. Вот ты спрашивал, что я сегодня отмечал? Скажу. “Прощальный дом «Элизиум»” получил статус специализированной службы по вопросам похоронного дела. Понимаешь, что это значит?

– Не очень, – ответил я посуше.

– Я сам теперь комбинат спецуслуг! Ха!.. И даже круче! У нас и гербачок можно получить. Гербарий, как сказал бы мой циничный племяш. Ну, гербовое свидетельство о смерти. В загс не надо идти – всё на месте, весь пакет услуг.

– Комплексность обслуживания по типу “одного окна”, – подсказал Капустин. – Как в Европе.

– Ясно, – сказал я. – А раньше кем вы были?

– Похоронным пюре, ха-га!.. То бишь бюро! Ритуальной коммерческой организацией. А теперь комбинат нового типа – “Прощальный дом «Элизиум»”. Только кладбища своего нет, – Гапон вздохнул, а затем широко улыбнулся. – Но всё впереди! Потихоньку, помаленьку выебем всю деревеньку!..

– А можно разве своё кладбище? – мне вспомнился относительно недавний ликбез бригадира Юры. – Оно же государственное?

– Верно, частные пока не разрешены, – согласился Гапон. И добавил: – Пока что. Всё вопрос времени. Но в законе написано, что управляющей компанией на кладбище может быть как муниципальное государственное учреждение, так и предприятие любой другой организационно-правовой формы. Я ещё крематорий думаю забабахать! Слышь, Капустин?..

– Слышу, Аркадий Зиновьевич! – тот бодро откликнулся. – Прекрасная идея!

– На три, а лучше сразу пять кремационных печей. И колумбарий открытого типа, пока мы без своего кладбища. Сделаем как в лучших похоронных домах. Униформу для сотрудников уже разработали. А будет доступ на кладбище, сингуматор приобретём. Знаешь, что такое? А откуда тебе знать? Приспособление специальное для опускания гроба в могилу. Ибо нехуй на верёвках или полотенцах, средневековье какое-то…

Я заранее маялся от свербящей неловкости, понимая, как невыносимо нелепо прозвучит мой отказ от сотрудничества. Лучше бы мне было вообще сюда не приходить, чтобы не выглядеть полным идиотом, который битый час таскался как хвостик за Гапоном и его свитой, а потом промямлил своё “нет”.

– От меня вы чего хотите?

Наверное, это прозвучало грубовато, потому что Иваныч, цыкая и негодуя, без слов закряхтел из кресла.

– Капустин, объясни доступно человеку, – Гапон взялся за чашку, – что мы от него хотим.

– Владимир, – с готовностью перехватил разговор Капустин. – С недавних пор запустился и успешно функционирует наш салон-магазин “Погребальный супермаркет”. При нём централизованно решаются вопросы, связанные с комплексной организацией похорон. Как сказал Аркадий Зиновьевич, у нас со вчерашнего дня свой филиал загса, где будут оформляться государственные свидетельства о смерти на основании врачебного заключения. В салоне-магазине производится продажа похоронных принадлежностей непосредственно со склада при магазине, а также услуг на перевозку, прощальную церемонию. Кстати, в “Элизиуме” обновился катафальный автопарк: три специально оборудованных минивэна – “мерседес”, автобус-шаттл для провожающих…

В моём кармане курлыкнул телефон. Это разряжалась батарейка, но я сделал вид, что пришло сообщение. Полез за телефоном и действительно увидел пропущенные смс-ки от Алины. С кучей смайлов: “Русик пришёл разобиженный!)) “Назвал тебя отмороженным гопником)))”. “Ты действительно пугал его ножом?!)) Я ж просила!)))”. И последняя: “Как успехи? Вот только попробуй не договориться!))”

Телефон снова жалобно курлыкнул и выключился. Я захлопнул его и вернул на место:

– Прошу прощения, меня просто люди ждут…

– Постараюсь побыстрее, – Капустин терпеливо улыбнулся: – До недавнего времени мы не располагали централизованной службой агентов. Теперь этот пробел восполнен. Вы представляете, чем занимается похоронный агент?

– Не особо. Оформляет всё?

– Совершенно верно. Он своего рода продавец-консультант, предоставляющий от имени фирмы услуги по организации похорон и обеспечению заказчика всем необходимым. Всё происходит, как правило, на дому у клиента. Агент консультирует по текущим расходам и при положительном исходе переговоров оформляет счёт-заказ на похороны. Ну, и берёт на себя все дальнейшие заботы, бумажную волокиту…

– Так вы хотите, чтоб я похоронным агентом работал? – воскликнул я с облегчением. – А я не смогу такое! Это ж как пылесосы продавать по домам! Я точно не коммивояжёр. Копать ещё куда ни шло…

– Или отпиздить! – сказал Гапон, шумно прихлёбывая. – Или выебать тёлку брата!.. Шучу-шучу! Не ссы, дружище, никто тебя не подписывает продавать похоронные услуги. Короче, Володя… – Гапон, глядя на меня, несколько раз сжал и разжал пальцы, словно насылал чары.

По его виду я понял, что наступило время обещанного разговора.

– Покойники – это… – Гапон поглядел на стену, словно там была написана подсказка. – Как бы, бля, поделикатнее-то выразиться? Мёртвое золото!.. А информация о покойнике – самый ходовой товар в ритуальной сфере услуг. В натуре, остыть не успеешь, а инфа о твоей безвременной кончине уже кому-то продана! Оператором “03”, дежурным из мусарни, куда родственники позвонили, гаишником, если ДТП произошло!.. И все!.. – он погрозил кому-то пальцем. – Все без исключения компании на похоронном рынке, если хотят заработать, покупают, не торгуясь, эту информацию! И цена в среднем от пяти до десяти тысяч рублей. У нас чуть подешевле, в Москве подороже. Я не обсуждаю, хуёво это или хорошо, я говорю, что это есть! Вот Мултанчику тупо отзваниваются со станции “скорой помощи”. У нас свои источники, у кого-то третьи. Суть в том, что если склеил ласты на дому, то смерть уже через три, максимум пять минут со всеми данными, именем-фамилией, адресом, телефоном будет продана и, возможно, не один раз!

Я не испытал особого удивления. Звучало грязновато, но, возможно, Гапон нарочно обрисовал ситуацию гнилыми красками.

– И что, все так делают?

– Может, и водятся где-то благородные, бескорыстные души. Но если не фельдшер из “скорой” сольёт, не диспетчер, так это сделает мусорок, которому они отзвонятся. Медики ведь обязаны сообщать о смерти в милицию. Суть в том, что, когда твой агент приезжает на место, там уже могут ошиваться конкуренты из других похоронных агентств. Проблему улавливаешь?

– А люди, – спросил я, – то есть родственники умершего, к которым приехали, что говорят? Вдруг они ещё никого не вызывали, а к ним уже заявились услуги предлагать?

Гапон огляделся, словно приглашал всех разделить его умиление мной:

– Наивный ты паренёк, Володя! Нахуй их вообще спрашивать? Агенту надо побыстрее договор на погребение заключить на выгодных для всех условиях!..

– Аркадий Зиновьевич! – вмешался Капустин. – Вот вы в сторону от темы ушли. А всё очень драматично. Владимир, вот послушайте. Приехал недавно по вызову наш агент Саша Балыбин, опытный, честный сотрудник, а там в квартире уже хозяйничают посторонние люди. Мутная контора, название ещё такое – “Во скорбях”!

– Пиздец… – ухмыльнулся Иваныч. – Утоли мои печали, Натали…

– Начинают Сашу выгонять. Это всё при родственниках, которые и так в шоковом состоянии! Оскорбляли его, выволокли силой из квартиры, – перечислял напасти Капустин. – Избили на лестничной площадке, сломали локтевой сустав, пробили кастетом голову. На этих подонков завели уголовное дело о средней тяжести, но Саша тоже пытался себя защитить, поэтому наказать их непросто…

– Что за “Скорбь” такая? – спросил я.

– Да хуй их знает! – сказал Гапон. – До жопы на рынке фирм-однодневок. Ни транспорта своего, ни производства, ни салона!

– Выступают исключительно в роли посредников, взвинчивающих цены, – подхватил Капустин. – Нелегалы такие обнаглевшие!

– А разве такое возможно, – удивился я, – чтоб однодневки?

Гапон кивнул:

– Легко! В России достаточно зарегистрироваться предпринимателем и прийти на дом, где покойник. Три года назад отменили в сфере лицензирование. Оно всё равно нихуя не давало.

– Понятно, – сказал я, уже смутно догадываясь о содержании делового предложения.

– Нужен напарник, который Балыбина прикроет, – подтвердил Гапон. – Лыба наш хлопец толковый, и слёзку уронить может, если надо, но физически неразвит, вроде Капустина.

– У меня, между прочим, в институте был второй разряд по волейболу, – играя плечами, возразил Капустин, но Гапон хамовато одёрнул его:

– Третий детский по пиздаболу!..

– В общем, Саша спокойный, совершенно не драчливый человек, – невозмутимо продолжал Капустин. – И второй агент тоже не богатырь…

– Ну, Мукась-то покрепче будет! – хмыкая, возразил Иваныч.

– Всё равно, – сказал Капустин, – всегда нужен кто-то крепкий рядом. Вроде вас, Владимир…

– Чё-чё, а махаться кое-кто умеет! – Гапон подмигнул мне оплывшим, будто замедленным веком.

– И, кроме прочего, можно тогда не комплектовать эвакуатор дополнительным сотрудником, – договорил Капустин. – Тоже немалая экономия ресурсов.

– Да не умею я драться, – сказал я. – С чего вы решили?! Я не боксёр, не каратист какой-то…

– Тебе и не надо драться! – Гапон махнул ладонью. – Просто в глаза человеку посмотреть и сказать: “Вах! Стыдись, Белое Перо!”

Иваныч снова засмеялся – ненатурально, как актёр дрянного театра.

– У вас тут целая служба охраны! – сказал я. – Берите любого, того же Шрека, пусть он вам агентов охраняет! У него лицо вроде подходящее. Пусть киянку ещё прихватит…

– Не-е-е, – бойко проблеял Иваныч. – Своих нам жалко, а тебя нет!

Гапон, тоже посмеиваясь, забросил наверх вялый чуб, пригладил.

Лоб у него после кофе вспотел и заблестел.

– На “Элизиум” надо в сутки пять охранников – меньше нельзя. Две смены – это уже десять. А брать новых накладно и нецелесообразно.

“Конченая опять припёрлась! – вдруг прошипела мужским голосом рация на поясе Иваныча. – Чё делаем?”

Иваныч бормотнул:

– Выводи без скандала за ворота, – поднялся.

“Так она не у нас во дворе”, – хрипнула рация.

– А где тогда? – спросил Иваныч.

“У гистологии. Гнать и оттуда?”

– Андрюх, погоди… Ростик, приём!.. Ты на дверях? – ответил Иваныч и вышел за дверь кабинета.

А Гапон точно обрадовался, что Иваныча нет. Зашептал:

– Будешь агентом под прикрытием. Типа неравнодушный прохожий. Если чё, съебнул с места, и никто тебя в глаза не видел. Смотри… За выход семьсот рупий, если дополнительно разрулил возникшую проблему – то ещё тысяча сверху! Нормально?

– Желательно всё ж не доводить до мордобоя, – мягко пожелал Капустин. – И договариваться. Драки вредят бизнесу.

– Но если не избежать, то как пожелаешь, – щедро разрешил Гапон. – Но без тяжких увечий. Согласен? – Гапон протянул через стол руку. Чуть подержал на весу и положил ладонью вниз. Глянул исподлобья, но сказал всё ж приветливо: – Что не так, родной?

Я собрался с мыслями:

– Аркадий Зиновьевич, я пусть и недолго, но работал на кладбище у Андрея Викторовича Мултановского. Вы с ним не очень. И вот сами посмотрите, как это будет в их глазах выглядеть?

– А тебе не поебать? – у Гапона взлетела бровь. – Мултанчик тебя вроде выкинул с кладбища, если не ошибаюсь.

– Никто меня не выкидывал! – отрезал я недовольно. – Мы так с ним заранее договаривались.

– Чтоб выкинул? – насмешливо уточнил Гапон.

– Кажется, я понимаю, Аркадий Зиновьевич, – решительно вклинился Капустин. – Владимир переживает, что ему придётся отбивать покойников у комбината, а это его бывшие коллеги. Отвечаю – нет! Мы с ними вообще не пересекаемся! У нас совершенно разные информаторы!

– Вообще разные! – с готовностью подхватил Гапон. – Просто завелась в конторе крыса, сливает инфу конкурентам. Ничего, вычислим скоро!

Я посмотрел на дверь, за который скрылся Иваныч.

– Ладно! Косарь за выход! – по-купечески вскричал Гапон. – И десятку вперёд авансом! – поглядел выжидательно. Вытаращился. – Володя, а ты не охренел часом?! Тебе чё, тридцон в месяц лишний?!

Открылась дверь, и вошёл Иваныч:

– Аркаш, опять чудит юродивая наша.

– Какого полена она забыла? – сразу переключился на него Гапон. – Пусть выводят под белы рученьки нахуй!

– А она не здесь, а со стороны гистологии.

– И чё делает?

– Агитирует. Втирает что-то родственникам, Ростик не услышал, что именно.

– Ща решим с ней… – Гапон лукаво посмотрел на меня. – Я, кстати, не так давно Эвелину твою имел удовольствие лицезреть! – по-восточному причмокнул. – Такую девушку, между прочим, в роскоши надо содержать! А то сбежит от тебя… – Гапон оглянулся. – Андрей Иванович! Помнишь секретаршу Кудашева?

– Кияшко́, что ль? Со стрижкой коротенькой? Которая как тёлка из “Перевозчика” второго… Ну, видел… – сказал Иваныч и вдруг взвыл: – А-а-а, блять! Только допетрил! Так это она?!

Я запоздало понял, что обсуждают Алину. Свою фамилию, так же, как и имя Эвелина, Алина люто ненавидела. Хотя мне её фамилия не казалась какой-то ужасной (обычная украинская, не хуже не лучше других), я послушно забыл, что Алина вообще-то Кияшко Эвелина. И то, что Иваныч с Гапоном бесцеремонно влезли в мою, в нашу с Алиной семейную тайну и вывалили, точно бельё, на всеобщее осмеяние, мне резко не понравилось.

Я почувствовал, как багровый гнев нагревает уши и щёки. Гапон понял по-своему, вскинул руки, будто сдавался, и отступил за кресло с кудахтающим смехом.

– Тихо! Тихо, Володенька! Успокойся! Никто на неё тут не претендует! Мы мужчины простые: носим ношеное, ебём брошенное! – и восторженно заквохтал. – Иваныч, ща как огребём тут на пару!

– Хуй-то! – отозвался Иваныч. – Толстый кишечник у мальца ещё тонок.

– Володя, – сказал Гапон примирительно. – Ты ж сам понимаешь. Бабы – они такие. Сначала на коленки садятся, потом на хуй, а после на шею! А ты парень почти женатый. Тебе будущую семью кормить надо. Соглашайся, – и, потешно сердясь, хлопнул по столу, – пока я не передумал!..

– Правда, Владимир, соглашайтесь, – попросил усталым голосом Капустин. – Пожалуйста. Просто если вы откажетесь, то виноват в итоге буду я.

– Ты ж это не для себя, в конце-то концов, делаешь, а для любимой женщины! – профессионально давил на больное Гапон. – Я хуею с него, мужики. Брата не зассал, а тут мнётся стоит! Ему бабло предлагают, а он мнётся!

Если б не деликатный, внушающий доверие Капустин, я бы чувствовал себя малолетним простаком, которого старшие подбивают на подлость.

– Давай! – весело и хищно торопил Гапон. Зазывно, как базарный кидала, улыбнулся. – По рукам?!

– А я его очень хорошо понимаю, – с неожиданной теплотой выговорил Капустин. Повернулся ко мне: – Знаете, Владимир, я с моей супругой на экономическом форуме в Екатеринбурге познакомился. Она из Уфы, а я москвич. Увидел её и влюбился. И как же все надо мной издевались, что поближе невесту не смог найти. Она из Уфы переезжать не хотела, работа хорошая, перспективная. Так я к ней целый год летал. Два раза в месяц, как на работу. Чтоб она не нашла другого и замуж не вышла…

– Состояние целое на “Аэрофлот” угрохал, – ухмыляясь, подтвердил Гапон. – Романтик! Мог бы машину на эти деньги купить…

– Я бы для Вики и не то сделал, – глаза у Капустина сделались мученическими и святыми, будто он только что поклялся. – Поэтому и говорю Владимиру, что очень понимаю его отчаянный поступок. Любовь важнее каких-то норм и приличий…

– Так я тоже не осуждаю, – поспешно сказал Гапон. – Из-за баб и во́йны начинались…

Внутренний кураж мой иссяк ещё по дороге к “Элизиуму”. Я заранее думал о предстоящем разговоре с Алиной. Мельком представилось, как она приходит вечером домой – шубка в снегу. Подставляет для поцелуя морозную щёку, спрашивает о Гапоне. Я будто воочию увидел её лицо в болезненной гримасе разочарования, гневливую бровь, похожую на выгнувшуюся дугой кошку…

От моего напускного спокойствия словно отвалился подсохший струп, под которым болезненно засукровил гаденький страх предстоящего скандала.

Капустин вздохнул, прибрал со стола мою пустую чашку, и я понял, что неудобный разговор, в общем-то, окончен. Худо-бедно я справился, не поддался на уговоры.

Вдруг стало жаль гапоновского зама – длинного, точно жердь, влюбчивого и при этом такого уравновешенного, терпеливого. Как, должно быть, тяжело ему ежедневно сносить “поебём – отпустим” от Гапона. И всё только ради того, чтобы обеспечить свою женщину…

Капустин прошёл мимо выключателя, щёлкнул по нему костяшками. Голубоватое, рассыпанное по всему потолку электричество затопило кабинет, и я понял, что до того мы сидели в сумерках, а сейчас будто зажгли свет в кинотеатре после заключительных титров.

Гапон барабанил пальцами по столу, да вдруг перестал. Под Иванычем скрипнуло кожей кресло – приподнялся.

Наверное, я опередил Гапона на долю секунды. Он едва вдохнул воздух для последних слов, но я сказал раньше:

– Уговорили, Аркадий Зиновьевич. Попробуем. Только аванса пятнаха. По рукам?!

*****

– Ебён-бобён! – на подходе к лифту Гапон демонстративно хлопнул себя по лбу. – А кинжал-то дагестанский забыл показать! Булатный! Гвозди рубить можно! В другой раз напомни… – повернулся в сторону. – Андрей Иванович, ты ж кинжальчик мой видел, что Рубен дарил?

– Сувенирка, – пренебрежительно фыркнул Иваныч. – Народный черножопый промысел. Ты им хоть один гвоздь построгать пробовал?

– Нахуя? Он же для красоты! – ответил Гапон. И добавил уязвлённо: – Ой, а тебе лишь бы всё обосрать! Ну, приноси гвозди, проверим.

– И проверять нечего. Вот у меня была козырная финочка! Цыган один в ИТК липецком ковал из клапанов…

– А ещё, Володь, – Гапон не дослушал, отвернулся, – есть вещица занятная – чеченская самоделка, тоже кинжал. Трофей, можно сказать. Вот им реально людей на тот свет отправляли. Я его в Грозном добыл. Так он даже не железный, а из бронзы или хуй пойми чего, латуни какой-то. На коленке в лесу смастырили. Но что удивительно – остры-ый!..

Я слушал его вполуха. Меня занимала мелочная забота. Гапон, как назло, выдал аванс пятисотенными купюрами. Вместо того чтобы аккуратно спрятать деньги в кошелёк, я сунул пачку в задний карман штанов. Сделал это напоказ небрежно, одна купюра вывалилась на пол. Я в приступе дьявольской гордыни (в этот момент смотрели все – Гапон, Иваныч и Капустин) не стал её поднимать, сказав:

– А пятихатку оставлю тут на фарт! – и запихнул остальные деньги поглубже.

Я и сам не сразу понял, откуда взялась у меня эта напыщенно-приблатнённая фраза. Но вспомнил всё же. Был фильм начала девяностых, с идиотским названием, типа “Кенты” или “Кореша”, в общем, новое русское кино, и там спившийся попрошайка притворялся то фронтовиком, то матёрым законником. “Вор сегодня небрит и пьян. У вора горит душа”, – втирал он доверчивым студентикам, подавшим ему милостыню. “А этот пятак, фраерки, – щелчок, звенит и кружится на ступеньке юркая монетка, – я брошу вам на фарт…”

Моё представление произвело сомнительный эффект. Иваныч надул щёки и усмехнулся, а Гапон сказал полунасмешливо:

– Ого! Сильно!..

Я, ощущая лёгкий жар в ушах, подумал, что выгляжу как тот комичный персонаж. Да и пятисот рублей, честно говоря, тоже было жаль.



Дверь лифта открылась в небольшой холл на алую ковровую дорожку. Начался прощальный зал размером не меньше спортивного, но с низким подвесным потолком. Многочисленные светодиоды и прожекторы создавали атмосферу торжественности и траура: стелющаяся лиловая дымка, направленные фиолетовые и пурпурные лучи.

Пол был выложен шероховатой бело-серой клеткой; светлого, каменного цвета стены украшали фальшивые окна с непрозрачным антрацитовым стеклом. У дверей с треугольным лепным фронтоном высились мраморные подставки с погребальными урнами. В шесть неровных рядов стояли три десятка раскладных стульев с чёрными пластиковыми сиденьями и спинками, казалось, ещё тёплыми после недавних тел.

В центре пустовала драпированная подставка для гроба; по сторонам, как бивни, торчали два вазона с розами, а чуть дальше – венки на треногах. Рядом с маленькой трибуной висел экранчик, на который призрачно струилось изображение из подвесного проектора: пожилое ухоженное лицо женщины лет пятидесяти.

Зал опустел, наверное, минуту назад. В воздухе плавал искусственный запах, близкий скорее не к парфюмерии, а к бытовой химии – сладковатый туалетный освежитель. И пахло ещё застоялой цветочной водой – когда выуживаешь из вазы увядший букет с капающими несвежими стеблями. Мой впечатлительный ум окрестил комплексный этот запах как “трупный”.

За открытыми дверьми слышались гомон и шаркающие подошвы уходящей толпы. Четверо сотрудников в полувоенных синих костюмах и синих, с чёрным околышем, фуражках наскоро наводили порядок в зале. Один взял с подоконника пульт, направил в потолок. Зашумел, расправил подкрылки кондиционер. Погасли проектор и женское лицо на экране, пурпурные прожекторы. Зажёгся обычный люминесцентный свет, простой и яркий. Второй сотрудник подхватил венки и понёс на выход. Оставшиеся протирали и выравнивали стулья. Меня удивило, что работали они в медицинских перчатках. Брызгали на сиденья какую-то дезинфекцию, протирали салфетками.

Гапон чуть толкнул меня локтем:

– Обратил внимание, в какую форму одеты? Железнодорожная! Это я сам придумал! – добавил горделиво. – Одеть персонал как проводников. Улавливаешь символизм?

– Великолепная идея! – подхватил Капустин. – Они же действительно своего рода проводники в другой мир.

Мы свернули по красной дорожке и вскоре вышли ко второму прощальному залу. Он был вдвое меньше, с кумачовыми перегородками-ширмами, заменяющими стационарные стены. Вместо основательной трибуны стояли пюпитр и примкнутая к нему, как штык, микрофонная стойка.

– Странно, – задумчиво бормотал Иваныч, разглядывая рацию, – почему именно в этом месте сигнал пропадает. Стена, что ли, глушит? Под землёй, бляха, берёт, в подвале, а тут – нет!

– Мистика, – улыбчиво предположил Капустин.

– Притом что мобильник, – продолжал Иваныч, поглядывая на экранчик “нокии”, – нормально ловит.

– Нахуй тогда вообще эта рация нужна? – явно отыгрываясь за кинжал, спросил Гапон. – Вчерашний день…

– Не скажи, – неторопливо возразил Иваныч. – Во-первых, связь закрытая. Во-вторых, все сразу слышат друг друга… Бля, Аркаш, ты как не армейский человек!

Гапон скривил рот:

– Ой, да пошла она в жопу, ваша армия! Операция “Витязь” – я домой, а вы ебитесь! Знаешь, где я после училища первый год служил? В Умани!

– Это где? – спросил Иваныч.

– Украина, ебёныть, Черкасская область! Город дождей, блядей и гарнизонов! Хе-е!.. И упырей! Я оттуда только через год обратно в Харьков перевёлся. За два ящика коньяку!.. – И прорычал в манере Высоцкого: – Я в р-рот ебал, я Хар-рьков бр-ра-ал, я кр-ровь мешками пр-роливал!.. Одно развлечение в этой сраной Умани было. Дослуживал с нами вохровец бывший, который до того тридцать лет по лагерям мыкался, Ковшутин Прохор Несторович. Кадр ещё тот! Вот уж кто был спец по лагерным хохмочкам и поговоркам! – Гапон восхищённо прицокнул. – На все случаи жизни! А любимое: “Нам бы водочки четыре поллитровочки, да две Нади с пиздой сзади!” У него куска уха не было, как у кота помойного…

Мы прошли мимо одинаковых табличек “WC Персонал” и “WC Посетители” к прозрачному карусельному тамбуру – вроде тех, что ставят в торговых центрах.

Внутри “Похоронного супермаркета”, судя по всему, было довольно тепло, потому что повстречавшаяся нам девица, статная, грудастая, с бледным, по-вороньи крупным носом, тоже носила железнодорожную униформу, но только в женском варианте: синяя юбка, белая рубашка и синяя жилетка, украшенная бейджем “Продавец-консультант”. Гапон кивнул ей:

– Мариша!.. – и та расплылась в бесцветной улыбке. Ей очень шла чудна́я причёска – чёрно-смоляное каре, как у лысой проститутки из второго “Брата”, но точно с криво надетым париком: один висок и часть затылка выбриты, а волосы волной спадают на противоположное плечо.

Вторая продавщица, высунувшаяся из-за перегородки, на контрасте показалась мне излишне блёклой. Подумалось даже, а не сморгнул ли я ненароком линзы – такой безликой она предстала. Зато третий продавец с иссиня-выбритыми щеками был прыток, как воробей. Вот стоял где-то у кассы, а через секунду уже тряс руку Гапону, обхватив двумя маленькими ладонями.



Гапоновский супермаркет, может, и не был настолько огромен, как привычные продуктово-вещевые гиганты в торговых центрах, но такого обилия похоронной продукции разом я никогда не видел. Магазинчик на втором городском кладбище, ясное дело, не шёл ни в какое сравнение.

Наверное, если смотреть сверху, зал выглядел как лабиринт или орнамент из стеллажей. Погребальная одежда включала даже детский ассортимент – какие-то шортики, штанишки и курточки. Лежали одинаковые упаковки с рубашками разных размеров, пиджаки, брюки, галстуки, бабочки. Многоэтажные полки занимала обувь всех видов, а не только туфли или пресловутые “белые тапки” (на самом деле чёрные). Были ковбойские сапоги и даже лапти.

Целую стену занимали погребальные урны: стеклянные, мраморные, бронзовые, глиняные, расписные, в строгих тонах и немыслимых вычурных цветов; урны под хохлому и гжель, пивной бочонок и спортивный кубок; два экзотических образца в виде советского спутника со звездой и гоночного автомобиля. Позабавили явно шуточные урны – ночной горшок и свинья-копилка.

В центральных рядах стояли гробы: обычные и двустворчатые, обитые тканью и полированные, расшитые бисером, украшенные стразами, белые, красные, лиловые, в цвет российского триколора. Там же находился гордо упомянутый Капустиным саркофаг “Фараон” – монументально-гротескная, раскрашенная под Древний Египет колода. Рядом было некое плексигласовое подобие хрустального гроба и футуристической космической капсулы. Все три по запредельной цене в триста тысяч. Всё это обилие выгодно отличалось от унылого ассортимента чернаковского “Гробуса”, хотя виднелась и парочка бюджетников с ценником в несколько тысяч рублей.

Отдельный стеллаж занимало убранство для гробов: подушечки, постели и покрывала – дымчатые, стёганые, расшитые позолотой, с православной символикой и народными мотивами.

С гробами соседствовали пахнущие столяркой и лаком времянки – целый лес деревянных антенн и мачт с очень адекватным ценником: “Крест дерево без покрытия – 350 р.”, “Крест дерево с резьбой и покрытием – 450 р.”, а у Чернакова, к примеру, все времянки стоили по пятьсот.

Параллельный ряд был уставлен венками, большими и маленькими, корзинками с искусственными цветами, бутонами, лентами. По другую сторону расположились надмогильные сооружения: плиты, стелы, цветники из литьевого мрамора. Бледно-розовые, малахитовые, аспидно-чёрные, белоснежные, серые, крапчатые “дверцы”, “нолики”, кресты, только очень осовремененные, точно хайтековские реплики бетонного старья. Я украдкой приподнял одну “льдинку” – она действительно была сравнительно лёгкой.

Целый проход занимали столы, заставленные тем, что Никита называл “бижухой”. Вазочки для цветов, статуи грустящих дев, плачущих нимф, ангелков, херувимов. Паспарту под фотографии: каменные, латунные, пластиковые. Образцы овалов и табличек, лампадки, подсвечники, иконы, оклады.

В секции с траурной одеждой (платья, шляпки, перчатки) восхищённо попискивали две юные иссиня-темноволосые девочки, одетые в долгополые чёрные одежды, в тощих джинсиках и ботинках на высоченной платформе. Они крутили лакированный клатч, цокали, охали, восторгаясь его красной атласной подкладкой.

Но витрина по соседству с кассой меня удивила ещё больше. Там вообще не было ничего, что могло бы понадобиться на похоронах. На ювелирном бархате мерцали рыбьим блеском вычурные готические кресты на цепочках, кулоны, брелки, броши и прочие висюльки из серебра или мельхиора с замогильной символикой. Толпились пластиковые миниатюры рыцарей, демонов, скелетов и привидений. По возрастанию располагались черепа: размером от лесного ореха до натуральной величины.

Там же продавалась офисная настольная дребедень: пеналы-гробики, пеналы-саркофаги, письменные приборы в виде склепов и холмиков с кельтскими крестами; магнитики с изображениями кладбищ, покойников, всяких мрачных и не очень персонажей. Я сразу налетел взглядом на щербатого бёртоновского червячка, что проживал в невестином мозгу и заодно под сердцем у Алины. Весёлый червяк в этот раз показался мне неуклюжим Алининым соглядатаем, приставленным наблюдать за мной – как я там, не запорол ли миссию?

Одну из полок занимали таблички с изречениями великих людей на все случаи смерти:

“Для Бога мёртвых нет”. А. Ахматова
“Всё пепел, призрак, тень и дым”. И. Дамаскин
“Смерть превращает жизнь в судьбу”. А. Мальро


Пока я глазел, белёсая, как утопленница, продавщица распаковала коробку и добавила ещё парочку премудростей:

“Бытие только тогда и начинает быть, когда ему грозит небытие”. Ф. Достоевский
“Мертвецам всё равно: что минута, что час, что вода – что вино, что Багдад – что Шираз”. О. Хайям


Эта по-своему кощунственная витрина тоже была похоронным супермаркетом в миниатюре. Но именно возле её дурашливых полок в изобилии крутились посетители-туристы: студенческого возраста молодёжь, хихикающие старшеклассники-подростки – тыкали пальцами, просили поглядеть ту или иную безделушку. Три девчонки примеряли перед зеркалом обручи с короткими вуальками.

Рядом со стендом стояла пара вращающихся подставок для открыток и почтовых конвертов, календарей. Среди изображений свечек, облачков и ангелков попадались ретрооткрытки: посмертные маски и фотопортреты знаменитых самоубийц; персонажи немого кино, кадры из чёрно-белого “Носферату”. Жутковатые католические процессии соседствовали с мирными видами Валаама и Кижей, северных скитов, старообрядческих кладбищ…

– О, заебцом! – сказал рядом со мной Гапон. – Подвезли вращающиеся ху́йни!..

– Буклетницы мы ещё на прошлой неделе установили, Аркадий Зиновьевич. Кстати, отлично идут открытки, вы были правы.

Я обернулся и понял, что Гапон разговаривает с маленьким прытким продавцом.

– Артек, это Владимир, – представил меня Гапон. – Будет работать с нами в службе охраны.

– Очень приятно, – миниатюрный Артек протянул влажную ладонь. И тут же порхнул за кассу – пробить брелок-череп и пару открыток.

Гапон положил мне руку на плечо.

– И как общее впечатление? – спросил ревниво.

– Круто, – признался я.

– А то! – самодовольно воскликнул Гапон. – На, держи! – он, почти не глядя, выхватил из буклетницы несколько открыток. – Подаришь своей красавице.

– Да не надо…

– Бери, бери!..

– Спасибо, – поблагодарил я. – И что, реально покупают гробы за триста тысяч?

– Да я сам прихуел. – Гапон с деланым удивлением растопырил пятерню: – Пять штук за квартал продали! Но по факту мы и на одной сувенирке нормальную кассу делаем. Блокнотики, календарики, брелки, магнитики. Ну, и шмотки ещё, – показал на приближающихся к кассе девочек-готов. Те всё-таки решились на покупку, шли, прижимая к своим кафтанам, чёрные клатчи в целлофане.

– Аркадий Зиновьевич, можно на минутку? – Капустин выглядывал половиной туловища из-за бархатно-малиновой портьеры прямо напротив гробового отдела. Показалась и носатая продавец-консультант, а следом подтянулась немолодая семейная пара. Все четверо смотрели на Гапона. У девицы в руках колыхалась тощая стопочка бумаг, а бледное лицо изображало утомление пополам с неудовольствием. Она конспиративно шевельнула бровями и закатила глаза, так, чтобы Гапон что-то понял.

Я проследовал за ним десяток шагов, затем отстал и присел на скамеечку возле стендов с мраморными паспарту и могильными овалами. Такие мягкие уголки стояли повсюду, в каждом отделе, чтоб покупатель мог отдохнуть и приглядеться к товару. В соседнем закуте уже расположился Иваныч.

За портьерой находилось подобие кабинета, только без двери. Стояли шкафы под мещанскую старину, полированный стол с большим монитором, полукресла с малиновыми сиденьями и несколько нарочитыми траурными лентами на спинках – скорбящий гарнитур. На какую-то секунду мне показалось даже, что в углу стоит гроб со стеклянным окошком, но, вглядевшись, я понял, что это просто напольные часы.

Семейная пара явно не принадлежала к категории туристов. Это было понятно по их горемычно-отрешённым лицам. Свою куртку мужчина снял и перекинул через руку. На нём были чёрный свитер с белой полосой, растянутые турецкие джинсы грустного сиреневого оттенка, заправленные в дутые сапоги. Он то и дело приглаживал волосы седого, волчьего цвета. Женщина была в длинном сером пуховике, который только расстегнула, а на голове сидела рыжая меховая таблетка, из-под которой торчал тощий хвостик пегих волос. Войлочные или фетровые её боты оставляли на белой плитке рубчатые отпечатки.

Я много раз слышал выражение про выплаканные глаза. У женщины были как раз такие, выплаканные, с угольными подглазьями. Но держалась она спокойно, с усталым достоинством. Что-то негромко выговаривала Гапону, тот с участливым видом слушал и кивал, опершись на трость.

Я отвлёкся на ближайшие ко мне образцы металлических и керамических портретов, сделанные по методу деколя, как сообщала табличка. На цветном овале улыбался Гагарин с гермошлемом в руке, а с соседнего глядел чёрно-белый Есенин.

Я смотрел на белозубого Гагарина и думал, что Алина была, пожалуй, права, когда говорила мне, что лет через пять всем местным похоронным бизнесом будет заправлять Гапон. Алинин похоронный проект с “Тихим Домом” явно опоздал для Загорска. То, что она только мечтала создать, Гапон в той или иной степени воплотил в своём “Элизиуме” – разве только без плазменных надгробий. Я на всякий случай решил, что не стану рассказывать Алине подробно об увиденном, чтобы не расстраивать.

Затем взялся за подаренные открытки. Одна юмористическая – с сидящей в гробу панночкой Натальей Варлей: “Ко мне, упыри! Ко мне, вурдалаки!” На второй открытке был портрет лобастого старика с бескровными губами и язвительным голубоглазым взглядом. Мрачный дед оказался Шопенгауэром: “Смерть есть величайшее поучение эгоизму, привносимое природою вещей”. На третьей похожий на медведя аляповатый глиняный истукан держал готическую виньетку “Der Golem”. Подпись ниже гласила: “Почему вы не хотите умереть?! Смерть хороша. Г. Майринк”. Четвёртая была портретом русского вельможи и поэта Сумарокова: “Прохожий! Обща всем живущим часть моя: что ты, и я то был; ты будешь то, что я”.

Я сначала даже обрадовался, что случайный подарок так замечательно совпал с эпитафией, украшавшей интимный уголок Алининого бедра, – жаль только, что без старинных ятей. А потом моё сердце смачно грызанул бёртоновский червяк, задавший логичный вопрос: а с чего это Гапон дарит моей девушке именно Сумарокова?! Но, опомнившись, я сообразил, что счёт вообще-то один против трёх, и это не намёк свыше, не чудовищная улика и не моя дьявольская проницательность, а просто закономерное совпадение – особенно если учесть, сколько тематического материала разместила на себе Алина…

– Ну а чего вы всякий сброд слушаете? – повысил голос Гапон. – Это бывшая сотрудница больницы, уволенная за недобросовестный труд. Теперь вот ходит и пакостит!

Женщина что-то пробормотала, мужчина тоже пошевелил ртом.

– Зачем такое сказала? – переспросил Гапон. – Не знаю, может, совести у неё нет. Чтоб вы понимали, холодильнику в нашей анатомичке уже тридцать лет. Он постоянно ломается, а Минздрав денег на починку не выделяет. Сейчас сами знаете с этим как. Поэтому мы и закупили для “Элизиума” своё оборудование. И просим за услугу сохранения, если честно, символические деньги. И, кроме прочего, у нас действует гибкая система скидок. Поверьте, – заключил проникновенно, сердечно, – здесь никто не хочет обмануть вас или, упаси боже, нажиться. Марина Олеговна, – Гапон обратился к носатой, – поищите ещё какие-нибудь бонусы…

Женщина снова что-то прошелестела.

– А не нужно ничьих советов слушать, – мягко возразил Гапон. – Меня слушайте. Или Марину Олеговну… – он деликатными пассами загонял пару в малиновые покои. – Подписывайте договор и ни о чём не беспокойтесь. Всё будет сделано как должно.

Они, чуть потоптавшись, поддались уговорам, ушли вслед за Мариной, а Гапон тряхнул помрачневшим лицом:

– Надо меры принимать, Андрей Иванович.

Иваныч поднялся:

– Примем. Больше не появится на территории.

– Это хорошо, – задумчиво похвалил Гапон, перевёл повеселевший взгляд на меня. Пояснил: – Да работала у Лешакова одна. Вся такая загадочная, то ли ебанутая, то ли сказочная…

Мы вышли на бетонное крыльцо супермаркета. Ледяной ветер бросил мне в лицо пригоршню снега, колючего, как песок. От этого сыпучего прикосновения невольно вспомнился московский детский сад, мимолётный приятель Ромка, с которым мастерили наше игрушечное кладбище для Лиды-Лизы. Кажется, мы не поделили тогда совок. Я отнял, а Ромка рассвирепел и в отместку, зачерпнув, швырнул мне в глаза песком…

– Метёт, – меланхолично заметил Иваныч, запахнулся, застегнул до горла куртку. А Гапон, наоборот, подставил лицо снежным блёсткам. Они падали на его разгорячённые щёки и сразу таяли.

Неподалёку находилась автостоянка с одиноким катафалком “Элизиума” и несколькими легковушками. Там же была чёрная гапоновская “ауди”, на которую когда-то у “Шубуды” мне указал Никита.

Сердце сразу же обмахнуло вялой тоской. Я поглядел на шлагбаум и будку, лишний раз мысленно перекрестился, что парни из “Мемориал-авто” или “Городской похоронной службы” сейчас разгружаются возле гистологического архива и не увидят меня в компании Гапона. Хотя с чего им меня помнить? Вот и Гапон, и Капустин с Иванычем тоже утратили ко мне всякий интерес. Шли и переговаривались между собой.

– Полгода назад мужчина к нам в анатомичку поступил… – рассказывал Иванычу Капустин. Из вежливости оглянулся на меня. – Поехал, значит, на дачу расслабиться…

– Короче, мужик без жены и без блядей на выходные рванул в баньке попариться! – Гапон бесцеремонно перехватил рассказ. – И прям на полке кони двинул. Сердце остановилось. И, в общем, почти двое суток при температуре сто градусов потел, пока не хватились. Воображаешь, Андрей Иванович, какого вида он был?

– Бр-р! Бедняга! – сказал сочувственно Капустин.

– Такое только в закрытом гробу хоронить. Так наша мастерица прокачала его по венам растворами своими и всю зелень из него вымыла! Чудо совершила. Можно было без закрытого гроба родне предъявить! Так что в профессию она врубалась, но, блять…

– С нами не сработалась, – с сожалением закончил Капустин.

– А почему? – спросил я.

Гапон хохотнул:

– Потому что лошица конченая! Работать девка умела, но болтала много… – Вдруг размашисто остановился. – Всё, дальше мне нельзя, сказал северный олень… – и протянул руку для прощания.

Огромная его пятерня оказалась рыхлой, точно наполненной ливером.

Он вдруг скосил взгляд, распластав подбородки. Выловил пальцами длинную и толстую нитку из прошитого крупными модными стежками воротника пальто.

– Володь, а дай-ка на секунду свой мачете-кибальчете. Ну, ножик выкидной…

Я протянул ему нож, Гапон щёлкнул и стал перепиливать зазвеневшую под туповатым клинком синтетическую нитку.

– Нихуя не режет! – заключил недовольно, возвращая раскрытый нож лезвием вперёд.

Стряхнул нитяную волосину с пальца:

– Короче… – тон его стал тусклым и барским. – Капустин разъяснит, что и как, порядок действий. Приступаешь к работе с завтрашнего дня.

– Конечно, Аркадий Зиновьевич, всё объясню, – с готовностью кивнул Капустин. – Проконсультирую…

– Да, ты известная женская консультация, – дребезжаще засмеялся Гапон. Потрепал Капустина за младенчески лысую щеку. – Потом в кабинет поднимешься…

– Почему женская? – безмятежно возразил Капустин. – Глупости…

– И телефон свой Капустину оставишь, – сказал мне Гапон.

– Может не оставлять! – прихмыкнул Иваныч. – У меня уже зафиксирован номерок.

– Завтра тебе перезвонит наш человечек…. Во-о-от такой, – Гапон показал пальцами шуточный огуречный размер. – Ну, человечек же! – пояснил. – Лилипутик… Ладно… – он сыто улыбнулся. Тяжёлые мясистые веки наплыли на глаза: – Бывай, босота фартовая!

Гапон, прихрамывая, пошагал обратно к крыльцу похоронного супермаркета. Я же побыстрее накинул капюшон толстовки, чтобы Капустин и Иваныч не увидели моих должно быть заалевших щёк. Прощальная фраза про фартовую босоту была из кинофильма “Кенты-Кореша”.

*****

Должно быть, от переизбытка впечатлений всё смешалось в моей голове, и вместо того, чтоб ехать к Алине на Ворошилова, я, как сомнамбула, пересел возле рынка в маршрутку, которой раньше ездил на Сортировочную.

Спохватившись через пару минут, хотел выйти, а потом решил, что так даже лучше. Во-первых, полью кустики алоэ, а во-вторых, прихвачу на всякий случай для завтрашней работы резиновую дубинку – ту, что подарил Валера Сёмин в приснопамятный, триумфальный мой вечер. Дубинку эту я закинул на антресоли, и она валялась среди жестянок с краской и тощих обойных рулонов; туда же несколько дней назад пристроил и лопату по имени “маша”. Я, честно говоря, и не вспомнил бы о сёминском подарке, если бы не озабоченные слова Капустина, что у агента из конкурирующих “Скорбей” имелся кастет. Дубинка показалась мне вполне эффективным ответом и не таким уголовным, как выкидной нож.

Место, с которого я второпях поднялся, уже заняли, поэтому я прошёл чуть назад по салону и сел рядом с девушкой, старательно выгревавшей дыханием лунку на мутном от изморози стекле. На ней были серое в ёлочку пальто и простенькая вязаная шапочка пушисто-голубоватого цвета. Не посмотрев на меня, девушка чуть потеснилась.