– И что тебе ответили?
– Ничего, – голос Алины зловеще улыбнулся. – Перестали к себе приглашать. Ты не думай, я же против них поначалу ничего не имела. Ну пытаются чувачки свести потустороннее к Юнгу и квантовой физике. Да только и это им особо не было нужно. По сути, весь их орден – такой себе средней руки клубешник по интересам. Как говорится, 3П, трипачок – побухать, попиздеть, потрахаться. Не, я не спорю, и церемониальная магия тоже красива на один раз, хотя, по уму, обычная пародия. Ну вот что сделал Кроули? Переиначил епископальную торжественную мессу на уровне КВН – домашнее задание, во имя мясца, и сыра, и свиного жира! Но магия – это вообще ни разу не гностическая месса! Вот гоэтия – другое дело! Оч-чень интересные оч-чучения, я тебе скажу… Но справедливости ради следует признать, семинары у них случались интересные. По Джону Ди, енохианской грамматике и орфографии, опять-таки, енохианские ключи разбирались подробно…
Алина замолчала, и я уже подумал, что экскурс в минувшее подошёл к концу. Но, как оказалось, это был просто затянувшийся пролог.
– Деву мою вскоре отчислили за неуспеваемость, и мы разъехались. А где-то через полгода, летом стучится ко мне в жежешечку какой-то чел… А их, к слову, много всегда стучалось. Но пишет уважительно, не тыкает, не заигрывает. Представляется, мол, я такой-то, наслышан о вас от Артура, он говорил, что вы спец по демонам и прочей сцотоне. Я ему: да-да, как же, помню, Артур, а-ха-ха, мир тесен. Чуть пообщались, сошлись, что ну её в жопу, всю интеллектуальную магию, народное вуду рулит, настоящие практики обращаются к потустороннему напрямую, через жертвоприношение и свежую кровушку. А он хоба – шлёт мне фоточку алтаря! А алтарь такой, я тебе скажу, заебись: свечечки чёрные, черепушка, очень похожая на настоящую, чаша. И говорит, это у нас такая лепота. Пообщались, в общем… А у меня во френдах оказались общие с ним знакомые, я чуток поспрашивала о нём, мол, что за психопатик? Отвечают: нет, ни разу не псих. Странный, скрытный, но умный. Я страничку его потом просматривала – и мне вдруг так хорошо сделалось. Тревожно и смертью веет, прям как в детстве. Я когда сильно заболевала маленькой, ангина или грипп, ко мне приходили всякие чёрные тени, обступали и уговаривали: пойдём с нами, тут не твой дом. И я уже тогда понимала, что это моя родня из нижних миров…
На ощупь Алина стала горячее, речь убыстрилась. Казалось, она и не пьяна вовсе, и не в травяном дурмане, а просто бормочет из полубредового жара.
– И вот сижу я как-то вечером, и меня прям, знаешь, одержуха такая взяла! Открываю профиль, нахожу его сообщение и пишу: привет, я, типа, вижу, что ты могёшь, умеешь, и я готова все эти знания принять! И он мне почти сразу отвечает: “Мы тут намедни запрос дали по богине одной, что нам нужна в храм её жрица”. В общем, приезжай, если не зассышь – будешь в проекте! Я, мало чего соображая, собралась, рванула к нему на квартиру, которая, на минуточку, рядом с Битцевским парком, райончик ещё тот. Приехала. А там реально толпа – человек двадцать. Стены с обоями в сердечко, бу-га-га, но зато все в чёрных сутанах, потому что сцотона красоту любит!.. Ну и как начали мы практиковать! Прикинь: ночь, июль, плюс тридцать, спать хочется, ссать и жрать одновременно, и думаешь, как бы ещё ногой об угол кровати не пиздануться. На спине впереди стоящего падавана пришпилен листочек с текстом на латыни. Все, короче, стоят, щурятся, проклинают свечи, потом кто-то ебошит голову несчастному петуху!..
Я уже понял, что волею пьяного случая попал в предысторию “Гностического письмовника”. Мне бы порадоваться, что меня повысили в допуске к загадочному Алининому прошлому, да только, взбудораженная, воспалённая, она вызывала у меня не любопытство, а какое-то невнятное, но дико тоскливое чувство, крепнущее с каждой минутой.
– Что ж ты не спрашиваешь, раздевалась ли я там? – спросила Алина с задорным вызовом.
– Да, – подхватил я послушно. – В каком же виде ты была?
– Голой! А ты как думал? Короче, они читают вслух, а я прям кожей чувствую, как от стен холод пошёл, и, когда сама слова произношу, у меня изо рта пар идёт, хотя за окном жара и летняя ночь! И вдруг меня резко так повело, вертолёт такой нехилый, и как будто, блять, глаза ложками выковыривают! – она в возбуждении стиснула мою руку. – Я стою и прям рычу, перед глазами всё чёрное, и знаешь, интересно, на его фоне что-то неясное такое проступает – графическое дерево. Я потом через пару дней спрашиваю у фратера: что это говорю, едрить, такое было! Он: покажи! Я наскоро малюю для него рисунок, отправляю. А он мне присылает схему Гамалиэля, а там надпись – “Пасть Шеола”. И это была именно она – я её увидела! Я ему пишу: “Мы что же, по клипот шарились?!” А он: да, это ты нас туда вытащила!..
– А что такое клипот? – спросил я.
– Адовые миры. И я, кстати, никогда не догоняла тамошних прогулок. Это как пресловутый Хоронзон у Кроули. Управлять нельзя, а огрести – всегда пожалуйста, так что мозгов уже не соберёшь! Хотя мы, психонавты, – щека её, лежащая на моем плече, натянулась в улыбке, – народ отчаянный. Я и по часто́там шастала, и в туннели клипот совалась. Вполне себе реальные пространства, но не такие, как их описывают. Это какая-то другая херь – фрактальная и обитаемая. Стра-а-ашно там…
– Что за часто́ты?
– Ну, потоки! В которых содержится информация о посмертии…
– Так ты его видела, посмертие?
– Ну, дык, я ж тебе говорю!..
– И как оно выглядит?
– М-м-м… – Алина задумалась, точно и вправду вспоминала: – Такое спиралевидное… Лабиринтовое. Точка квантового пространства, закрученная сама на себя. Пространство засасывающее, тягучее – оттуда трудновато и при наличии физического тела выскочить. А что уже про мертвяков бесплотных говорить? Поэтому и маются они там, бедняги… – и вздохнула.
– Значит, лабиринт?
Алина пошевелилась, двинула плечиком:
– У каждого свои образы, своя личная иллюзия. А тебе зачем посмертие?
– Интересно…
– Не нужно тебе туда! – строго сказала, как несмышлёному. – Там паразиты всякие обитают, мусор, шлак астральный!..
– Это как?
– Ну, твари. Сущности. Поплотнее и полегче. Различные формы нежизни. Так что можно неслабо нахватать лишнего, овощем сделаться или вообще ласты склеить. Поэтому надо всегда использовать сигил, иначе ещё нарвёшься на какую-нибудь никчёмную пустую оболочку, а не демоническую индивидуальность. Хотя сигил тоже не гарантирует, что вслед за приглашённым гоэтическим Герцогом или Бароном в приоткрывшуюся дверцу не ломанётся толпа непрошенных вампирических гостей. Я лично знала одну тёлку, которую нечисть выжрала изнутри где-то за полгода. Потому что осторожнее надо с ритуаликой! И живой пример ещё – приятель наш, блэк-металист, нацеплял всякой паразитической хуйни, и теперь у него погибают те, кто с ним играет. В измерениях этих такие стервята водятся – приколисты ещё те! Ты просишь, допустим, “мерседес”, а они устроят, что этот “мерс” тебя и переедет – получай, что просил!.. – Алина захихикала. – Эшу этим грешат обычно.
– И как выбираться из посмертия?
– В принципе, само выбросит наружу. Это ж не настоящее посмертие, а типа его лайтовая демоверсия. У меня обычно случалось так: начинался звук, похожий на тяжёлый гитарный сэмпл, – рёв такой, который ускоряется, ускоряется, становится прям невыносимым, и хуяк – тебя вышибает!.. И почти всегда постфактум накатывали дичайшие флешбэки. Прикинь, едешь себе мирно в транспорте и тут начинаешь проваливаться, увязать, поручни, как пластилиновые, гнутся, а тебя куда-то засасывает!.. Слушай, ты не против, если я ещё покурю?
Она убежала сворачивать очередной косяк. Её ступни босо, по-лягушачьи хлюпали в соседней комнате. Через пару минут на письменном столе зажглась лампа, и свет бледно-жёлтой пивной лужей подступил к порогу спальни.
Потом скрипело кресло, еле слышно шелестела бумага, раздавалось сосредоточенное покряхтывание. Через пару минут в спальню потянуло тряпичным дымком.
– А чего ты раньше об этом не рассказывала? – спросил я и удивился, какой у меня тихий голос.
– Ты не спрашивал… – ответила Алина под дробный наигрыш клавиатуры.
– А что, кстати, за богиня была, которая от мёртвых? – спросил я после паузы.
Алина ответила, то ли гримасничая, то ли ухмыляясь:
– Так тебе и скажи-ы!..
– Сама же начала, а теперь не хочешь говорить!..
– Ну, не могу! Я, может, перед всякими силами на кровушке клялась!
На слух Алина от души развеселилась, но причиной тому явно были не мои, невпопад, вопросы, а чьи-то остроумные комментарии под “Уёбывающей луной”. Она несколько раз уже заливалась глуповатым смехом, а потом что-то быстрое клацала.
– А то сходил бы на ваше сборище некромантов! – произнёс я уже неожиданно крикливо, будто Алина сидела на кухне, а не в соседней комнате. – Заодно поглядел бы на тебя голую! Хотя это я и так могу сделать…
– Это да… – она не сразу ответила. – Только вот нет никакого больше сборища. Я всех разогнала сто лет назад…
– А почему ты разогнала ваш… вашу… э-э-э… ложу?
– Скотоложу! У нас был храм!
– Ну, перепутал, извини.
– А я там жрица…
– Чипсов, – машинально ляпнул я и чуть не прикусил себе язык от досады. Это была Алинина шутка из “Гностического письмовника”, и она, чего доброго, могла догадаться, что я каким-то образом в курсе её оккультного бэкграунда, всё читал, но почему-то скрываю…
– Ага, она самая, лилитянская, – задорно подтвердила Алина, к счастью, не заподозрив ничего плохого. – Но у нас, между прочим, свои методы были, устав, всё работало…
– А потом что? – торопливо спросил я, чтобы как можно скорее удалиться от разоблачительных “чипсов”.
– Уткнулись в потолок. Как Алиса после грибов. Поначалу, не скрою, дико пёрло, что наконец-то нашлась своя общность, можно заниматься, извини за пафос, великим деланием. А в итоге увидела – время идёт, отдача нулевая, все только, суки, ездят на мне, идеи мои пи́здят или извращают. Да и вообще в фарс какой-то выродилось, как у телемитов сраных этих. Мытищинский, блять, бурлеск! А потом просто дорожки разошлись. Фратера моего утянуло в ультраправый киберпанк, а второй, который жрецом был, с кукухи слетел, православие спинного мозга, “молись-и-кайся”, я ж вроде тебе это рассказывала, не?..
– Так вас трое было?
– Жрица, мастер и жрец – это основа, так сказать, любого ритуала. Хотя вариации возможны. Ну да, мы втроём стояли у истоков храма. – И прибавила горделиво: – Между прочим, весьма модненькой тусовкой были! Ну, как модной – в узких кругах. Но в пик популярности до сотни послушников и всякой шелупони насчитывалось…
Интонации у накуренной Алины окончательно стали мурлычущие, тягучие.
– Скажи, – я чувствовал, что тоже помимо воли пьянею её дурманом. – А откуда вы ритуалы брали? Ну, первоисточник?
– Да я сама большинство и написала! А ты как думал? Что есть какие-то древние знания? Гримуары, блять? В Ленинке, в запасниках? Нет, дружок, всё своими силами…
– Так разве можно?
– А чего нет? Смысловая начинка везде одна: да-а-а-айте чё-нить, ну, пажа-а-алста!.. Я позже, кстати, почти все наши наработки очень выгодно продала… – Она звучно, как лошадь, фыркнула. – Прикинь, вышли на нас какие-то юные мракобесы. Замутили секту по мотивам Лавкрафта: древние старцы, Ктулху, Йог-Сотот!
Я наконец-то услышал хоть что-то знакомое, поспешил поддакнуть:
– Шуб-Ниггурат! – хихикнул и сам оторопел от того, какой посторонний козлиный смешок вырвался из моего горла.
Рядом, как из хлева, длинно мемекнула Алина:
– Так я им по приколу хуйни всякой из методичек по латыни надёргала, сказала, что перевод с енохианского. Короче, узри бездну слепорождённых! Они нехило, я тебе скажу, поднялись! Гремели на всю оккультную Москву, а потом и в новостях. Вроде кого-то мочканули в итоге, дебилы…
Остроугольные тени на стенах преобразились. Строгая, абстрактная их геометрия стала живой и необычайно уродливой, превратившись в подобие кубистического кладбищенского пейзажа с вычурными крестами. Вдруг они резко округлились, кресты, и сделались похожи на распятых марионеток. Заплясали, заметались, будто в соседней комнате полыхнул костёр.
– А если б они уличили тебя? Не опасно разве прикалываться?
Зазвенело пророческое левое ухо. Казалось, я слышу им, как потрескивает содержимое Алининой самокрутки, её длинный дымный выдох.
– Да как они уличили бы? Бездари ж невежественные. Ну, сказала бы в крайнем случае: очень зря вы сомневаетесь, вот мы вчера проводили инвокацию Хоронзона, и все дружно обосрались!.. Эй, ты не думай, я для подруженции моей по её просьбе написала мини-обряд… Только не спрашивай какой, всё равно не расскажу! Так вот, когда они его читали, к ним присоединился четвёртый голос!..
Бесновались тени, напоминающие отродья дьявольских кукол, Алина бахвалилась, хихикала, я слушал её, ощущая вместо расслабленности назойливую тревогу пополам с тоской. Ей-богу, ну, не предчувствовал же я в самом деле, что после историй о часто́тах посмертия закономерно следует “гитарный сэмпл”, который вышвырнет меня не только из демоверсии Алининого прошлого, но заодно из квартиры на Ворошилова?
*****
Я, конечно, опасался скандала, но всё же краешком души надеялся, что недавние откровения Алины окончательно сроднили нас и она не станет сразу психовать, а хотя бы выслушает без криков. Тикающего счётчика Мултановского я, честно говоря, не боялся – сам же слышал, как он сказал, что не рассчитывает, что я отдам штраф. С его стороны это была скорее воспитательная мера, которая лучше всяких прочих угроз гарантировала, что, не собрав нужную сумму, я просто сбегу из города. Да я и сам понимал, что лучше бы мне побыстрее уехать. Вопрос лишь, когда именно – сразу или в течение недели.
Алина ещё не вернулась. Я для очистки совести пару раз набрал Капустина, но телефон его упорно молчал. Отыскав в шкафу мою дорожную сумку, я что-то бросил в неё, но потом отложил сборы до грядущего разговора и застрял на час в ноутбуке.
У меня с недавних пор появился новый любимец (подкинул Толик Якушев) – жэжэшное сообщество “Карпет Райз”, остроумно воспевающее уютное мещанство советского ковра: затрапезные пьянки, хоум-эротика – и всё на фоне “Его Ворсейшества”. Я пересылал пару раз “коврики” Алине, но она мой выбор не одобрила.
– Чёт какая-то прыщавая хуйня для дрочеров, – заметила пренебрежительно. – Лучше-ка сюда загляни. Вот уж где макабрище!
Алина на просторах рунета отыскала ресурс, собирающий персональные страницы умерших людей. Сотни ссылок на замершие печальные блоги, которыми она зачитывалась. Алина пыталась и меня на это подсадить, но я не загорелся идеей “нового способа обживания смерти” – так пояснял коротенький и бравурный манифест “Мёртвого Журнала, или Кибер-кладбища будущего”.
Я пробежал его по диагонали – толковый и умеренно заумный. Там говорилось, что, как и реальное кладбище из земли, костей, надгробий, виртуальное кладбище тоже обязано провоцировать посетителей на рефлексию перед лицом вечности, но специфика киберпространства порождает дополнительный парадокс (анонимный автор манифеста называл его фишечкой).
Фишечка заключалась в том, что виртуальный кладбищенский гибрид привносит в киберпространство смерть, но одновременно сохраняет дистанцию с реальным кладбищем. Поскольку основным критерием присутствия в сети является презентация себя как социокультурного “Я-проекта” – интересы, вкусы, человеческое окружение и тому подобное, – то виртуальное кладбище становится местом не только рефлексии, но и эстетической самоидентификации. А на фоне отмирания традиционных кладбищ как мест памяти ещё и возрождает иллюзию на бессмертие хотя бы в форме бесконечного текста:
Режим пост-мортем вводит в новый культурологический контекст непритязательные домашние странички ничем не примечательных сетевых обывателей, а смерть трансформируется, симулируется, как бы проживается в жизни. Так смерти возвращаются утраченные публичность и эстетизм. Кроме этого налаживается интерактив – специфика виртуального кладбища позволяет и поощряет общение посетителей и покойников. Посетитель получает уникальную возможность репрезентировать себя в мёртвую реальность – к примеру, он может оставить на странице комментарий или даже напрямую обратиться к умершему владельцу. При этом не исключается возможность получения ответа с того света, ведь по сути не важно, кто и под каким ником тебе напишет, случайный посетитель или владелец-мертвец.
Дальше уже шла пафосная чушь про надгробия-мониторы, успешно противопоставляющие себя архаической записи на камне, мол, компьютер обрёл наконец надёжность гранита…
Алина, помню, ныла: вот, спёрли её гениальную идею с надгробием-плазмой. Я успокаивал, что манифест имел в виду нечто другое и к реальному кладбищу не подступался – никакого бизнеса, чистая философия.
И всё бы ничего, но ссылки-то вели на реальные страницы угасших от болезней пользователей, которые день за днём, фальшиво бодрясь, информировали окружение о своей прогрессирующей немощи, а однажды просто замолкали: самоубийцы, жертвы несчастных случаев на отдыхе, просто павшие в бытовых городских катаклизмах люди.
Исчезали одинаково – без предупреждения, и лишь сторонний посетитель давал понять, что человека уже нет. Тогда лента полнилась десятками анонимных “R.I.P.”, “земля пухом”, грустными песнями из ютуба. Попадался и “интерактив” – кто-то, науськанный манифестом, оставлял свои личинки-комментарии, пытаясь заглянуть в потустороннее, а оборотень-интернет охотно прикидывался контактирующей смертью – отвечал.
Сложно представить, но я действительно ощущал, что все повстречавшиеся мне за последнее время мертвецы – не ровесники своему и моему времени, хоть я каким-то образом и стал невольным свидетелем их кончины. Смерть будто сразу выпиливала их из настоящего и надёжно погружала в безличное прошлое. Но не так было с этими “живыми” страницами. Они разили противоречием. Я видел мертвецов, застывших в прогрессе и в настоящем времени, точно мошки в жидком, сочащемся янтаре. И в этой длящейся непогребённости таилось что-то неправильное, даже кощунственное, но что именно, я не мог объяснить – ни себе, ни Алине.
Чтобы расслабиться, я полистал сначала ленту “Карпет Райз”, потом отважился на несколько комментов: поставил каноническое “ковроугодно” под фотографией полураздетой девчушки на фоне гобелена с медведями, потом удачно ввернул про “жриц чипсов” под пивным застольем трёх красноглазых бабищ. А в заключение вообще выдал экспромт на шерстяное, в геологических свитерах, семейство, потерявшее от пьянства всякий облик: “Блядских уродов союз меховой”, и даже сорвал аплодисменты в ленте.
Шутка, впрочем, была на три четверти Никитина. Он подвозил меня домой после моего боевого крещения в Первой городской, и по радио как раз грянул полуночный гимн. Никита съязвил по поводу нового текста: “Бля, ты слышал, чё они поют?! Блядских народов союз меховой?” – и я мучительно хохотал, трогая языком разбитые губы, солёные от выступившей крови…
Успех воодушевил, я заглянул на собственную страницу “pavlik_mazhoroff” и запостил:
Каждый человек должен быть свободен и иметь не менее трёх рабов. © Аристотель
Вор должен сидеть в тюрьме и иметь не менее трёх пидарасов. © Япончик
А потом пришла Алина, и всё произошло так быстро, что я и не понял, как оказался на улице с сумкой, впопыхах набитой скомканными вещами.
Ситуация вышла из-под контроля на вопросе:
– Тебе что, совершенно похуй, что со мной будет?! – сразу после того, как я описал встречу в “Гробусе”, повешенный на меня долг и подставу Гапона. Про обидное сравнение с пустой бутылкой-приставалой я умолчал, хотя тянуло пожаловаться.
Алина слушала с полнейшим равнодушием. Только бросила:
– Предупреждаю заранее, я никуда отсюда не поеду…
– То есть тебе вообще на меня наплевать? Да? Так?..
Зажав в зубах сигарету, на которой покосился столбик пепла, она положила обе ладони на стол. Ногти у неё были ультракрасного цвета, такие яркие, что казалось, будто пальцы растопырены, как два взрыва, нарисованных ребёнком. Смотрела и молчала.
– Ты просто самая большая эгоистка, которую я встречал… – пробормотал я, разглядывая этот ослепительный маникюр.
Алина, вместе с демоническим смешком, выдохнула из ноздрей драконий дым:
– Знаешь, что сказал Сатана Иисусу в пустыне?
– И что же? – с вызовом спросил я.
– Он сказал: “Ты эгоист!” – и улыбнулась чудовищной улыбкой тотального безразличия.
– Это всё?
– Почти… Сообщи хотя бы уважаемым людям, что ты их кидаешь. Я имею в виду Аркадия Зиновьевича.
– Так это ж он, сука, меня и подставил! – изумился я.
Алина тряхнула головой и уронила на стол сигаретный пепел:
– Это ты меня подставил, мой дорогой. Понял? Я за тебя просила, унижалась…
– Ты хоть кого-нибудь кроме себя любишь? – с нажимом спросил я и точно оказался в неподвижном центре карусели, начавшей медленное кружение вокруг меня. Завертелись мысли, чувства, какие-то гротескные петушиные головы. – Наверное, никого…
В лице, в глазах Алины произошло что-то.
– Вот тут ты неправ, – сказала она по-мужицки рассудительно. – Это я тебя не люблю… А ты почему-то перенёс на всех. Я ведь даже Никиту по-своему любила. А с тобой, – она вздохнула, развела руками, – как-то не получилось. Поэтому, может, даже лучше, что ты уедешь…
Что-то задрожало в голове, в сердце. Дыхание стало ватное, будто мягко подломились внутрь рёбра:
– Ну, давай, звони Никите, – голос предательски задребезжал. – Проси прощения, может, вернётся…
– А я уже звонила, – просто сказала Алина. – Но спасибо за совет.
Я силился понять, что же продолжает так назойливо дребезжать, ведь я сам молчу, как захлебнувшийся. А потом вдруг понял, что это звенит чайная ложечка на кафельном полу, а самого стола уже нет, потому что за секунду до того я так саданул по нему, что сшиб крышку и всё, что лежало на ней…
В уши ворвался истошный визг – верещала от испуга Алина, раздувая горло, как возмущённая кобра:
– Убирайся нахуй из моего дома! Нахуй, я сказала! – а мне, оглушённому горем, всё казалось – чайная ложка дребезжит.
– Вот и всё, вот и всё, вот и всё… – бормотал я, набивая сумку вещами.
Вот и всё.
*****
Но отправился я не на вокзал, а прямиком на Сортировочную, благо ключ у меня имелся. Формальная причина, почему я задерживаюсь, придумалась на ходу. В квартирке оставались мои вещи: лопата “маша” да книжная парочка – энциклопедический словарь и учебник по философии. Кроме того, я считал, что прежними выплатами, в общем-то, заслужил ещё одну, последнюю ночёвку в Загорске.
В ревнивом угаре мне виделось, как Алина звонит Никите, хнычет, что любила всегда только его, а брат сопит в трубку и решает, прощать или нет. В моих горьких фантазиях он довольно быстро сдавался, угрюмо басил: “Проехали, я сам тоже бывал неправ”, – а дальше я даже представлять не хотел, потому что начинало корёжить.
Впрочем, если верить недавним словам Беленисова, брат отнюдь не загибался в холодном Подмосковье с разбитым сердцем (и часами), а, наоборот, торчал в Тунисе с бухгалтершей. Хорошо бы так, да только болезненное чутьё нашёптывало мне, что Беленисов просто выгораживал Никиту перед Мултановским и похоронным сообществом. Никита явно не развлекался в заморском отпуске, а находился где-то поблизости. Может, и не в самом Загорске, но всё равно неподалёку…
В квартирке было душно, как в старом сундуке. От одного взгляда на продавленный диванчик, журнальный столик с намертво прилипшей кофейной чашкой (когда я взялся за неё, хрустнуло под донышком, будто отломилось что-то костяное), старенький шкаф из фанеры, этажерку, пахнущую отсыревшей дачей, сердце свело судорогой. Я уже сто раз раскаялся, что припёрся сюда. Без Алины моё верное пристанище превратилось в “место былой боли”.
Когда-то спасённый мной осьминожек-алоэ тянул из кастрюльки зелёные щупальца, словно раскрывал прощальные объятия. Слёзы выступили на глазах, я начал шептать, что заберу его с собой, моего единственного друга в Загорске…
Украдкой глянул на своё отражение в тёмном, глянцевом, как палех, окне, и мне сделалось смешно: надо же, какой я, оказывается, сентиментальный, рыдаю над кустиком алоэ, а совсем недавно чуть не скормил ни в чём не повинного человека сторожевой псине.
Звонил мобильник. От мысли, что это Алина, по спине высыпало горячей испариной. На перемирие или извинения надеяться не приходилось, значит, она догадалась, где я, и собирается со скандалом меня выставить.
Но звонил пропажа-Капустин.
– Володя, – сказал он в своей обаятельно-чиновничьей манере. – Дико извиняюсь, был в самолёте, ответить никак не мог, сейчас уже на пути из Внуково в Загорск. Что-то срочное?
– Да, в общем-то, уже нет… – ответил я пресно.
А ведь ещё каких-то два часа тому назад он бы много чего услышал от меня. Сейчас не оставалось ни сил, ни эмоций. Какая нахрен разница, что подставил Гапон и выгнал из города Мултановский, если Алина звонила Никите, планируя предательский камбэк.
– Да я, собственно, собирался сказать, что больше у вас не работаю… В “Элизиуме”.
Капустин кашлянул:
– С этого момента поподробнее.
– Мне вроде как гарантировали, что вы никак не пересекаетесь с похоронным комбинатом… А вышло наоборот.
– Ага… – произнёс Капустин, как задумчивый гусь. – Ага… И чем всё закончилось?
– Работу свою я выполнил, клиента оставил за вами… Но открывшиеся обстоятельства вынуждают меня покинуть город…
Если бы не перманентная свинцовая тяжесть на сердце, мне было бы забавно, что я говорю словами какого-то замшелого романа.
– Я вас услышал, Володя, – тихо сказал Капустин. – Перезвоню… – и выключился.
Чтобы занять себя хоть чем-то, я достал с антресолей “машу”, тщательно, будто от этого что-то зависело, запаковал штык в прошлогоднюю газету и прихватил банковской резинкой. Словарь и учебник уложил на дно сразу потяжелевшей сумки – до того она была какая-то мерзко-невесомая, будто набитая целлофаном.
На этом сборы закончились, я написал смс матери, что завтра приеду на день погостить, а после уже поеду в Рыбнинск…
За креслом, прислонённый к стене, третий месяц пылился лже-Бёклин. Сколько я ни спрашивал, привезти ли картину на Ворошилова, Алина только отмахивалась: “Потом, не сейчас”, так что мне однажды даже сделалось обидно за брата и его позаброшенный подарок – Никита старался, так гордился им, радовался, а Алина даже не соизволила взглянуть на “Остров мёртвых”.
В этот вечер Бёклин показался мне ужасающе одиноким. Я вытащил его из упаковки, чтобы прощально полюбоваться на скалистый берег, кипарисы, лодку с прямой, как свеча, белой фигурой. Крошечная, словно обвалянная в трухе моль отделилась от лакового покрытия, полетела куда-то вверх и вбок. Я понимал, что нет в этом никакой мистики, моль просто поселилась на жирной изнанке холста, но приятнее было думать, что это такой “страж картины”, проекция Никитиной души, точнее, её двойник, потому что “оригинал” я вроде как сдуру прихлопнул в канун Нового года.
Я взгромоздил раму на подлокотники кресла, отступил на пару шагов… Я не считал себя каким-то знатоком “Острова мёртвых” и, честно говоря, видел только эту конкретную копию, но мог бы поклясться, что раньше лодка находилась в удалении от берега, а сейчас уже решительно вошла носом в его бесповоротную унылую сень. Ну, как если бы показали соседний кадр киноплёнки, который фиксирует один и тот же пейзаж, но только деревья качнулись в другую сторону, ветер погладил воду против шерсти, погнал рябь.
Комарино, едва слышно зафонило в левом ухе – точно засвистел ледяной сквознячок от пулевой пробоины в фюзеляже. И в масляном глянце картины, в чёрной слюде зимнего окна, как в ванночке с проявителем, слабо проступили утлые очертания коммунарских гробов…
Насущная боль как волной смыла полупризрачных мертвецов и потустороннюю тревогу. Чего, спрашивается, вспоминать мемориальную фотографию? Страшная книга осталась у Алины, а между нами всё кончено – нет ни девушки, ни её библиотеки. А лодка стоит там, где её изначально нарисовали. Это оптическое наваждение, ведь я и раньше растравливал себя, что белая фигура – это Никита, медленно уплывающий в своё безвременье. Надо просто глянуть в интернете на репродукцию и сравнить с моим островом…
Хотелось бы сказать, что прихватил я ноут на автомате, типа в нервном забытьи. Но увы – сделано это было осознанно. Я, конечно, не собирался его присваивать (хотя, чего греха таить, привязался к безотказной машинке), а забрал я Алинину “тошибу” потому, что не успел поудалять оттуда нажитое. Решил, что сперва почищу десктоп, а завтра оставлю ноутбук на журнальном столике. Но вместо того чтобы погуглить Бёклина, как собирался минуту назад, я полез инспектировать Алинину страницу – не появилась ли какая-то реакция на наш внезапный разрыв?
В открытом доступе висели аж два новеньких поста. Оба хлёстко и наотмашь ударили по моему самолюбию. Судя по времени, они появились спустя пять – десять минут, как за мной захлопнулась дверь. Сверху была строчка авторства Никиты: “Нет горечи, нет грусти, звонок звенит, нет сладу, в тюрьме его опустят – так надо!” и теги: тут один хуеплёт ко мне доебался; хохлуха я хохлуха; ты у меня не котируешься; я сама знаю, кому дать, кого нахуй послать; у меня другие спонсоры есть; ну не даёт королевна.
Фразочки были из ютубовского ролика, в котором забавная старуха-алкоголичка, виртуозно матерясь, рассказывала, как начался пожар, уничтоживший её нищую квартирку. Месяц назад мы до дыр засмотрели его вдвоём с Алиной, хохотали как умалишённые. А теперь вот Алина передавала мне, что я “не котируюсь”…
Вторым постом без сопроводительного текста шла фотография: долговязый отрок-задрот в чёрной футболке с надписью: “Ночую там, где меня ждут”. На белой полоске под изображением крупными буквами красовалось ехидное резюме жирным капслоком: “То есть у бабушки”. И теги: мамка сшила мне сутану; Алёшенька; кыштымский карлик; отрок Славик; из чего только сделаны мальчики.
Всё это показалось мне чрезвычайно обидным – и строчки, и теги, а в особенности фотография, потому что между дураковатым подростком и мной прослеживалось какое-то неуловимое, очень комичное сходство.
Я с горючим стыдом вдруг подумал, что давно уже нормально не общался с бабушкой, всё наспех: “Как здоровье, ну, пока”.
Запищало сообщение в телефоне. Меня ошпарило жаром – неужели Алина? Но это всего лишь отозвалась мать: “Ждём-с. Сам или с невестой?”
Я ответил лаконично: “Сам” – и чуть не заскулил. Тоска снова взялась перемалывать потайные внутренности моего сердца.
И тут позвонил Капустин.
– Володя, я всё выяснил! – воскликнул он с новой уважительной краской. – Да… Задали вы там жару!
– Пришлось, – ответил я равнодушно.
И подумал, что следующий вопрос будет про аванс, который я не отработал.
– А вы где сейчас? – поинтересовался Капустин. – Аркадий Зиновьевич хочет с вами увидеться. Они сейчас в ресторане и приглашают вас присоединиться к нашей компании. Вы как?!
– Честно говоря, – я мрачно порадовался, что речь не зашла о деньгах. – Сейчас не самое удобное время…
– Аркадий Зиновьевич очень просит, и я тоже прошу, – продолжал радушно Капустин. – Стало быть, мы оба вас просим!..
В глубине души я всё же почувствовал себя польщённым: вот как, меня, оказывается, ещё и упрашивают…
– Видите ли… – тут я понял, что не помню или вообще не знаю, как зовут Капустина по имени. – Мне собираться надо, завтра уезжаю.
– Тем более следует пообщаться! Откуда вас забрать? Я мигом!
И тогда я подумал: “А какого, собственно, чёрта я сижу тут, страдаю, как Пьеро? В ресторане веселей. Какое ни есть, а общество. Можно хоть как-то отвлечь себя, забыться. Ну, и заодно объяснить, почему увольняюсь. А то подумают ещё, что испугался…”
Но вслух сказал:
– Устал я сегодня…
– Заодно отдохнёте! – мгновенно нашёлся Капустин. – Расслабитесь!
Часы на экране “тошибы” показывали детское время – десять часов вечера. Вещи сложены. Заснуть всё равно не получится. Одно занятие – сидеть да пялиться в Алинин журнал, почитывать комменты.
– Володя!.. – Капустин словно почувствовал мою слабину. – Ну давайте. На часок ведь всего!
Я перезагрузил страничку журнала и увидел очередную фотку из какого-то парфюмерного магазина. Алина стоит возле пёстрого стеллажа, состоящего из микроскопических, всех оттенков красного, кирпичиков: помады, флакончики с лаками. Невыносимо, до дрожи, красивая. Сложила губы поцелуйным бантиком. На ней розовая шубка, подарок Никиты. “Котэ пришло в Иль де Ботэ” и теги: лесные домишки; пушистая пропажа; лисичкин хлеб.
Будто и не было меня в её жизни…
– Ладно, – согласился я. – Уговорили.
– Шикарно! Откуда подхватить?
Я чуть было не назвал адрес, но вовремя передумал – зачем давать лишнюю информацию?
– Давайте на Московской, где остановка маршруток и гастроном. Представляете, где это?
– Не очень, но найду… Номер дома упростит задачу.
– Я точно не помню, сороковой вроде, это перед поворотом на Товарную, если из центра ехать в сторону объездной…
– Найдёмся, – заверил Капустин. – Я где-то через минут двадцать буду…
Ведь мог же сказать “нет”, перемучаться ночь, а наутро электричкой умчать в Москву, оттуда в Рыбнинск. Получилось бы тогда у меня выскочить из кладбищенского водоворота? Пожалуй, что нет… Ведь я даже не знал, на каком именно жизненном этапе угодил в эту могильную западню. Приехав ли опрометчиво в Загорск? После истошного вопля Лёши Крикуна? А может, когда, поддавшись на уговоры Алины, устроился на работу сперва к Мултановскому, а затем к Гапону в “Элизиум”? Или же я безнадёжно влип ещё в ночь летней лагерной смены, когда со старшими Якушевыми отправился на деревенское кладбище и оно поздоровалось со мной? А от той ночи рукой подать до Лиды-Лизы, детского сада, игрушечного погоста насекомых. И, значит, прав был чудаковатый Антоша Харченко, говоря мне про таинственный зов, кладбищенский эгрегор и “старших товарищей”…
Вот о чём бы мне задуматься в серебристом и шустром “форде” Капустина, на котором он подхватил меня возле остановки. Но я в тот вечер начисто лишился осторожности, только сладострастно прислушивался, как в груди ворочается фарш, бывший ещё недавно моим сердцем.
В салоне пахло незамерзайкой и голодным дыханием Капустина, которое он с улыбкой обрушивал на меня вместе с потоком слов, половины которых я не понимал. Просто заторможенно смотрел на летящую под колёса, чёрную, расхлябанную ленту окружной трассы.
Вскоре полыхнули Лас-Вегасом знакомые огненные буквы “Пропан”. А через несколько минут показался съезд, аллея, обсаженная деревьями-ампутантами, парковыми калеками, у которых вместо веток торчали култышки. Вдали посреди заснеженного поля виднелись ладный кирпичный заборчик и невысокий коттедж с неоновой вывеской – “Шубуда”.
*****
Пряничный дворик по-прежнему был уютно подсвечен, но только в этот раз помимо фонарей сияла ещё и новогодняя иллюминация: разноцветные звёздочки, ёло-чки, сердечки, а сугроб альпийской горки украшали покосившиеся голубые цифры “2007”. Тощие, как саженцы, искусственные деревца в кадках соединяла мигающая ёлочная гирлянда. Над декоративными, из неоновых трубок, воротами тянулась перегоревшая надпись “С Новым годом!” – тусклые буквы сливались с прозрачной темнотой.
Зато возле входа на летнюю веранду дрожали зыбким пламенем два газовых обогревателя. Шпарили они прилично, потому что снежинки, попадая в радиус их тепла, моментально превращались в неоновую пыль. Заодно полностью оттаяли два соседних “окошка” на парусиновом тенте, укрывающем веранду.
Несколько прожекторов направили свои лучи на фонтан и ледяные фигуры внутри – русалки, высунувшиеся по пояс из чаши. Выглядело это красиво. Химеры лучились синим холодным электричеством.
Впрочем, хмурый мой восторг быстро поутих, как только я сообразил, что это никакое не зодчество, а простейшие отливки. Вблизи это было особенно заметно. Когда мы проходили мимо фонтана, я обратил внимание, что лица у русалок нечёткие и виден шов от двух срощенных половинок.
Мы прошли через веранду и оказались в зале ресторана. Из колонок неслась картавая женская жалоба на французском. Патрисия Каас частенько звучала из маленького, похожего на торпеду магнитофона “панасоник” – верного утешителя матери в наших судорожных странствиях от Суслова до Рыбнинска. Я хоть и не слышал песню давненько, сразу вспомнил это щемяще-трогательное “жру, сру, вру, сосю, пердю”. Должно быть, из-за музыки прошлого невольно возникло ощущение, что я то ли спустился в подвал, то ли поднялся на чердак – в подсобное место для отслуживших вещей, с которыми жаль бесповоротно расстаться.
Зал был пуст и сумрачен. На половине столов отсутствовали скатерти, а сами столы были сдвинуты, как овцы в отару. Видимо, в зимний период ресторан работал в четверть силы – освещался только угол с мягкими диванами.
В зале находилась молоденькая, казахского вида уборщица в серой униформе прислуги. Она безучастно и сонно поглядела на нас, после чего продолжила елозить по полу какой-то ультрасовременной шваброй, похожей на металлоискатель.
– Так… Ну, и где они? – Капустин растерянно оглядел пустые столики. Поставил на пол прихваченный из машины портфель, полез за телефоном, бормоча: – Ошиблись, что ли? Аркадий Зиновьевич точно сказал, что “Шубуда”…
Я кивнул на коридор:
– Там ещё внизу залы с саунами.
– Так вы здесь бывали раньше, Володя?! – удивился Капустин, затем быстро приложил телефон к уху, прокричал: – А мы уже добрались! Но вас не видим!
Из коридора донёсся цокающий, будто пробежала козочка, звук. Показалась женщина в красном приталенном платье, на высоченных шпильках. Я признал эффектную администраторшу “Шубуды” – Алёну Ильиничну Добрынину, Три Богатыря. Заволновался, что она тоже меня узнает, чего доброго спросит про Никиту.
Не узнала, обратилась как к незнакомцам:
– Добрый вечер, заказывали номер?
– Мы к Гапоненко… – чуть поклонился Капустин. – Аркадию Зиновьевичу.
Три Богатыря улыбнулась алым ртом:
– Гуля! Проводи гостей в пятый номер!
Девушка послушно отставила швабру и засеменила к нам. Вблизи она оказалась совсем низкорослой, с детским личиком, которое портила широкая, как у бабуина, переносица. На кармашке её пиджака висел бейдж, крупный, как ценник: “Нарматова Гульжана”:
– В дастархан? – заискивающе, с акцентом уточнила. – Или английский кабинет?
– Гулечка, “Английский” – это шестой, – сказала Три Богатыря, – а гостям нужно в пятый. Значит, “Дастархан”. Кому, как не тебе, знать разницу?! – и зубасто улыбнулась нам.
В ноябре мы с Никитой спускались вниз на цокольный этаж, а сейчас маленькая Гуля вела меня и Капустина по декорированному коридору. Стены имитировали забор. На одной из белых лакированных досок кто-то из гостей, воодушевившись сходством, накалякал шариковой ручкой лаконичную матерщину.
Возле резной двери, напоминающей раскрытую коробку для нард, нас перехватил накрахмаленный, при бабочке, официант – по типажу совершенно русский паренёк, хотя бейдж на рубашке гласил обратное: “Бектемиров Ренат”.
Зашли. И будто оказались внутри нелепого тюрбана. Невысокий потолок был драпирован каким-то воздушно-розовым тюлем, имитируя купол шатра. Пол покрывала яркая ковровая дорожка. Там, где её ширины не хватило, виднелась щербатая плитка “под камень”. На низком трёхногом столике стоял поднос с условной лампой Аладдина и кальяном. Настенный ковёр-самолёт украшали чеканое блюдо и степной музыкальный инструмент с гранёным, округлым, как орех, корпусом и длинным грифом. На единственной свободной стене красовалась “живопись”: Тадж-Махал на фоне фиолетового заката или восхода.
Гостей тут не было. Неразборчивые голоса слышались из смежного зала. Над сундучком с плоской крышкой висела вешалка, заваленная верхней одеждой. Капустин, порывшись, отыскал свободный крючок, а я, переложив футляр с часами в карман штанов, бросил бомбер на лавку.
Только я удивился, что не слышно привычного гапоновского балаганчика, как донеслось знакомое:
– А-тях-тях! – а вслед за ним грохочущее, как железная бочка с горы: – Ха-га-а!..
Новый зал оказался намного просторнее первого, и “востока” там было поменьше: ковёр, а на нём квадратный топчан, покрытый тюфяком. Разбросанные по нему в беспорядке подушки больше походили на цветастые тюки с контрабандой.
Возлежали там двое, каждый в своём углу, словно боксёры в нокауте: свояк Гапона, смешливый Алёша, и отставной полковник из Министерства здравоохранения, Дмитрий Ростиславович Смоляр.
Крючковатый петрушкин нос Алёши багрово набряк. Военврач-чинуша, судя по его взопревшему виду, тоже изрядно набрался. У обоих на головах на манер треуголок были насажены подушки: у Алёши сине-полосатая, у полковника красная. Оба изображали Наполеонов из дурки. Дмитрий Ростиславович для похожести заложил большой палец за обшлаг пиджака, а Алёша сунул ладонь под лоснящуюся шёлком рубашку.
Отдельно стоял стол под фиолетовым балдахином на деревянных витых колоннах. За столом сидели Гапон и начальник охраны Иваныч. Гапон возложил обе ноги на пуф. Белая рубашка, судя по влажным полосам, промокла от пота. Штанины задрались. На обеих ступнях носки, и не понять сразу, которая нога – протез.
Иваныч с недовольным видом вытирал жирную каплю майонеза с бундесверовской футболки. Приплюснутый к груди его второй подбородок набегал из-под покрасневшей шеи.
– Вот и мы! – объявил Капустин. – Добрались!
Гапон повернулся. На гротескном его лице, как дыра от взмаха бритвы, расползлась довольная ухмылка:
– Вокруг пизды три часа езды! Сколько ждать можно?!
Военврач потянулся за графинчиком, налил в рюмку:
– По этому поводу родился тост!
– За холокост! – гаркнул Гапон. – Дмитрий Ростиславович, не гони картину! Быстро ебутся бе́лки, потому и ме́лки!
– А-тях-тях! – визгливо заклохотал Алёша, так что с головы у него свалилась подушка, которую он, впрочем, сразу же нахлобучил обратно. – Бе́лки-и-и!..
– Володька! – уже персонально вскричал Гапон. – Рады тебе, как родному, веришь, нет?! Весь вечер угораем! Пора-а-адо-вал, брат! Силовик-затейник, ёпта! Вот я всегда говорил, если у человека есть чувство юмора, то и пиздюлей он навешает с улыбкой!
– Это Мукась рассказал?
– Ну а кто?! Он теперь твой фанат! И мы, кстати, тоже!
На дастархане Дмитрий Ростиславович изобразил жест “Рот Фронт”, но протрубил при этом:
– Вэ! Дэ! Вэ!..
Иваныч отложил комковатую салфетку. На футболке осталось вытянутое пятно.
Я заметил, что смотрит он хоть и насмешливо, но без прежней враждебности:
– Нагнал ты шороху! Налютовал на очередную статью!
– Вот скажи, Иваныч, – подхватил Гапон. – Взял бы его на должность злого следователя в отдел?
– Изобретательности мало! Одна грубая сила.
– Да ладно! Чистый же артистизм! Пёс Барбос и жидкий объебос, блять! – Гапон снова гулко захохотал. – Отымел Мултанчика как православного! По-ленински!
– Артистизм, Аркадий, – веско сказал Иваныч, – это когда берут ботиночки у подозреваемого, шлёпают ими топ-топ-топ по столу и до подоконника, только так, чтоб следы хорошенько отпечатались на бумагах. А потом достают табельный “макаров” и говорят, что сейчас кое-кого застрелили при попытке к бегству! Вот это я понимаю – режиссура!
– Ты, говорят, волыну отобрал у их агента Смита? – подхватил Гапон. – Оборзели вообще-то, козлы! Иваныч, это как? У них стволы.
– Да газовый, наверное, – предположил Иваныч.
– Травматический, – приврал я для солидности. – Резинострел.
– Это как? – хохотнул Гапон. – Присосками, что ли, стреляет?
– А-тях-тях! Присосками!..
Пока я раздумывал, высказать ли Гапону, что я на самом деле думаю про сложившуюся ситуацию, он предусмотрительно скорчил постную гримасу:
– Мне Капустин доложил. У тебя возникли проблемы с Мултанчиком. Врать не буду, мне на всех этих мучачос комбинатос о-от-такой вот, – показал, – хуец положить! Именно случай, когда наеби ближнего и выеби нижнего! Но я тебе, Володя, отвечаю, – он уставился честным взглядом. – Мултанчик пиздит, как Троцкий! Там реально был наш заказ! “Элизиума”! И они хотели его присвоить! – Гапон завозился с кошельком… – И за это… Полагаются тебе премиальные! Десять… Не-е! Пятнадцать косарей! – он досчитал купюры и протянул. – Держи! Чисто за шоу, блять!..
– Не надо.
– Бери и не выёбывайся. От всей души! – ласково повторил Гапон и положил деньги на край стола. – Тёлочку свою, красавицу, в Москвабад свозишь! В театр! На какого-нибудь Виктюка. Бабы модные постановки любят! Это, кстати, не зашквар – на Виктюка или Пенкина, я выяснял у компетентных людей! – и подмигнул дастархану.
– Чё там делать, в той Москве? – сказал Алёша изнурённым от смеха голосом. – Я летом заезжал и охуел. В центре парни молодые ходят с тряпичными сумками! Как бабки старые или пидарасы!..
Что-то сбивало с толку – странный оптический дискомфорт, будто пустота двоилась в глазах. Мне всё казалось, что за столом кроме Гапона и Иваныча находятся ещё двое. Да только ведь никого там не было, хотя я видел лишние столовые приборы, тарелки со следами еды, бокалы, словно кто-то пировал, но отлучился.
– А у нас, Володька, дурдом на выезде, а санитары разбежались. Дмитрий Ростиславович, давай для разнообразия Кутузова покажи!
Дмитрий Ростиславович, отчаянно переигрывая, насупил кустисто-пшеничные брови и звонко, будто прихлопнул комара, залепил себе ладонью один глаз:
– Кутузов!..
Алёша от смеха потерял подушку – в этот раз она свалилась на пол.
– А если тебе, Алёша, станет страшно, – прокомментировал Гапон, – сними будёновку! И ты снова окажешься в институте Склифосовского!
Шутка повергла меня в угнетённое состояние. Мультфильм про демонических красноармейцев и путешествие в прошлое я не смотрел, мне про него рассказывала Алина, наставляла для будущей могильной работы. Но ведь я действительно второй месяц таскал на себе это чёртово кладбище и всё никак не мог его скинуть, хоть Алина и обещала, что это проще простого.
На миг заложило левое ухо, и снова почудилось чьё-то присутствие. Словно кто-то невидимый со снисходительным презрением наблюдал за гапоновским застольем.
– Аркадий Зиновьевич… – Капустин открыл портфельчик и извлёк увесистый приключенческий том.
– Ай, маладэц! – похвалил Гапон. – ХО, надеюсь? А то здесь только VSOP галимый!..
– Как просили.
Громоздкая книга оказалась “Хеннесси” в подарочной коробке.
– Ты садись, Володя, – радушно пригласил Гапон. – Наливай, закусывай! Прикинь, какая непруха сегодня у меня! Собирался, как белый господин, бронировать “Английский кабинет”, а эта мандень Алёна уговорила взять “Дастархан” – типа, бассейн охуенный и сауна лучшая. Взяли! Я ж не Мултанчик, чтоб на своих братанах экономить. Это он “Русский” номер брал. Хотел, короче, как лучше, а тут оказалось лежбище для моджахедов! Только калашей на стенах не хватает и шайтан-трубы! Стола даже нормального не было! Вот как мне с моим копытом, – похлопал себя по ноге, – тут разлечься?!
– Аркаш, не заводись… – сказал Дмитрий Ростиславович. – На то и дастархан. Тут положено, чтоб низенькое всё. Кутабы зато отменные и шашлык!
Закуска и правда выглядела аппетитно. Гапон явно не поскупился: ассорти из шашлыков, мясные нарезки, бастурма, зелень, сыр, маринованные овощи, корейские закуски, лепёшки, какие-то плоские штуки из теста, похожие на чебуреки.
– Ладно, хуй с ним, со столом! – не унимался Гапон. – Разобрались. Попросил подогнать симпотных тёлочек. Предупредил, что будут важные гости из Москвы. Обещали чуть ли не моделей! А привезли в итоге местную бляд-хату! – сокрушённо хохотнул. – И страшные, как моя жизнь одноногая!
– Норма-альные! – утешил Алёша. – Сойдёт для сельской местности! Как говорится, нет некрасивых женщин!
– А если есть пизда и рот, значит, баба не урод! – вставил Дмитрий Ростиславович. – Ага!
– Видишь, Володя, какие шутники собрались? – отреагировал Гапон. – Похуй, что ебать. Всякую шваль на хуй пяль, бог пожалеет – хорошую даст!
– А-тях-тях!.. – надорванно затявкал Алёша. – Бо-ох!..
Иваныч поднял палец:
– Раньше за такое кидалово эта Алёна сама бы за всех отрабатывала!
– Она, кстати, ничего, – согласился Гапон. – Фигуристая. И рот рабочий такой.
– У неё местное погоняло – Три Богатыря, – сказал я, присаживаясь.
Затем, неожиданно для самого себя, каким-то экономным жестом смел со стола деньги и сунул в задний карман. Поглядел украдкой, как на это отреагировали за столом. Иваныч вообще смотрел в другую сторону, а Гапон распаковывал коробку с коньяком. Я подумал, премиальные – подарок судьбы. Хоть частично отдам долг Мултановскому и уеду с чистой совестью.
– А при чём тут богатыри? – спросил Гапон, ставя бутылку на стол. – Её что, на три смычка пялили?
– Просто звать Алёна Ильинична Добрынина, – пояснил я. И добавил, вспомнив слова Никиты. – Но, по слухам, сосёт недурственно…
– Ну, вот! Надо, значит, в воспитательных целях полупить бабца в дёсны! А то что это такое – распугала мне дорогих гостей! А ещё и бухла нормального в баре не оказалось!
– Я и привёз… – Капустин плюхнулся на соседний стул.