То, что он увидел внутри, не предназначено для человеческих глаз, и вообще не предназначено для существ, у которых есть глаза. Это могло бы понравиться червям, но червей-то в странном гумусе как раз не наблюдается. Зато есть много всего другого: крохотные осколки клювов или костей, собственно кости, похожие на рыбьи, мелкие бледные корешки (самому цветку они не принадлежат), остатки каких-то волокон; волос — достаточно толстый, то ли светлый, то ли седой, несколько перьев величиной с ноготь, металлический кругляшок сантиметром в диаметре,

— Почему вы спросили меня об этом?

высохшее тельце термита.

— О, простое любопытство. Мне интересно знать, на что вы способны. Наверняка не так просто отнять у человека жизнь. Должно быть, это самая трудная вещь на свете. Очень тяжело заставить себя совершить убийство. Или это не так? Может быть, после того, как сделаешь это в первый раз, приобретаешь опыт... привычку?.. У вас уже есть эта привычка? Можете ли вы убить?

Габриель знает точно — это термит, а не, к примеру, сигарный жучок Lasioderma serricorne. Он запомнил термита во всех подробностях, и это — татуажные подробности его связи с носительницей кобуры Христиной. Габриель пытается представить тот участок шеи бывшей возлюбленной, где восседал термит, но вместо этого в голове его проплывают совсем другие картинки, на первый взгляд никак не связанные между собой:

— Все зависит от ситуации.

большой дом с открытой террасой, посадками и мандариновой рощей, где он мог видеть такое сооружение? В одном из путеводителей?

— Ха! Позвольте, я опишу вам одну ситуацию. Допустим, этим охотничкам вчера удалось бы остановить нашу машину и они нацелили на меня свои пушки. Пустили бы вы тогда в ход свое оружие?

Нет.

— Именно для того я и нахожусь здесь, Клин.

В одной из книг, посвященных интерьерам?

— Хорошо. А теперь слегка изменим наш сценарий. Скажем, они приставили дуло револьвера к голове Коры и пригрозили, что будут стрелять, если вы хоть пальцем шевельнете. Вы успели вытащить свой револьвер и направить его в их сторону. А ребята времени даром не теряют — они тащат меня к своей машине, и один из них прикрывает отход — стоит прямо перед вами, держа свою пушку у виска Коры. Что вы будете делать в такой ситуации? Рискнете ее жизнью, чтобы спасать меня? Мне интересно знать, — он усмехнулся в лицо Коре. — Да и ей, наверно, тоже.

Тоже нет.

Холлоран помолчал несколько секунд, переводя свой взгляд с одного лица на другое — Клин ухмылялся, наслаждаясь моментом, Кора была внешне спокойна, словно вопрос Клина ничем ее не затронул.

В интерьерных книгах дома выглядят новехонькими, свежими, только что выкрашенными или искусно состаренными, про этот дом такого не скажешь: он порядком обветшал, хотя и старается держаться молодцом. Впечатление такое, что давно (лет десять назад) дом населяла большая семья, но по каким-то причинам бросила его и бежала в спешке. За мандариновой рощей и посадками никто не ухаживает, они пришли в упадок; гамак, натянутый между деревьями, превратился в выцветшую тряпку. Стекла в оконных рамах — мутные, пыльные, в черепичной крыше не обошлось без провалов, дверь болтается на одной петле.

— Я позволил бы им увести вас, — ответил он.

Войти внутрь не составит труда.

Усмешка Клина стала кривой, потом окончательно увяла.

На что можно наткнуться в покинутом доме? На пустые комнаты, остатки обоев и мебели, мусор, черепки битой посуды, забытую фотографию в треснувшей рамке, забытую игрушку, на брошенное гнездо горихвостки. Ничего подобного в этом доме нет, и комнат тоже нет.

— А затем я начал бы переговоры с ними о выкупе за ваше освобождение. Его клиент ударил кулаком по столу.

Вместо комнат присутствуют длинные, полутемные ходы и галереи, прорытые в песке или веществе, похожем на песок — только каким-то образом переработанном и склеенном. Здесь тепло и влажно, где Габриель мог видеть такие уходящие в бесконечность пещеристые галереи? В одном из атласов?

— Что за дурацкий ответ! Вам платят за то, чтобы вы защищали меня, Холлоран, вы слышите! Меня, а не ее! И никого другого!

Нет.

Голос Холлорана был все так же спокоен:

В одной из книг, посвященных общественным насекомым?

— Если я застрелю того, кто держит Кору, — и, вероятнее всего, мне удалось бы сделать это так, что ее не успели бы ранить — я только подвергну вашу жизнь большему риску. Каждый из них может быть отменным стрелком, не забывайте, а вы наверняка будете второй по счету мишенью... после меня. В описанной вами ситуации я бы прилагал все усилия, чтобы обойтись без единого выстрела, а уж потом стал бы торговаться с ними, определяя выкуп за вашу жизнь.

Тоже нет.

Клин дрожал всем телом:

В книгах, посвященных общественным насекомым, некому сопереживать, как невозможно представить себя частью колонии. Тогда почему Габриеля не покидает странное ощущение, что он вернулся к себе, вернулся домой? И этот странный звук, который вырвался из его горла несколько секунд назад и продолжает звучать вне зависимости от его воли и желания…

— Торговаться? Вы сумасшедший осел. Они заберут деньги, а потом прикончат меня.

Определенно, это похоже на стрекот.

— Обычно они так не поступают. Эти люди — профессионалы в том деле, которым они занимаются. Нарушив условия заключенного договора, они тем самым подвергнут риску все свое предприятие и лишатся доверия партнера.

Нужно взять себя в руки, стереть картинки, проплывающие в голове, и захлопнуть, наконец, стрекочущую пасть. Иначе посетители «Фиделя и Че» будут страшно удивлены или — хуже того — испугаются до смерти.

— Вы рассуждаете так, как будто речь идет об обыкновенном бизнесе.

Посетители.

— Это и есть своего рода бизнес, причем его годовой оборот исчисляется не одним миллионом фунтов. Похищения и выкуп заложников стали одним из наиболее быстро развивающихся промыслов в мире. Конечно, чисто случайно можно нарваться на неумелых любителей, не знающих неписаных законов этого мира, но такие одиночки очень редки и малочисленны. Обычно они действуют небольшими компаниями в несколько человек и долго не протягивают. К тому же их преследует не только полиция, но и их собственные более смышленые и хорошо организованные «собратья по ремеслу»: их неумелая работа портит игру профессионалам подпольного бизнеса. Для такой организации, как «Ахиллесов Щит» или для полиции не составит большого труда узнать, с кем мы сейчас имеем дело. Насколько я могу судить по своему опыту, профессионалы более предсказуемы, и с ними легче договориться.

В магазине, как обычно, никакого аншлага, а из посетителей есть только светловолосый мальчишка лет десяти, в такой же светлой футболке, светлых кроссовках и фисташковых носках. Он околачивается здесь добрых полчаса, Габриель успел вспомнить о детской любви к мороженому, уединиться в подсобке, изучить орхидейный гумус, выглянуть в зал и снова уединиться, а малыш все не уходит. Он отказался от тех немногих детских книжек, что присутствуют в ассортименте, и отказался от роскошнейшего «Драконоведения», так что Габриелю пришлось оставить его наедине с гораздо более взрослыми и серьезными книгами. Последнее, что заметил Габриель прежде, чем покинул малыша, — ребенок с большим интересом разглядывал альбом «Эдит Пиаф в картинках и фотографиях».

— А та вчерашняя компания? Вы можете хотя бы приблизительно оценить, кто они?

Какой хороший, умный мальчик!

Губы Клина были плотно сжаты, стиснутые кулаки лежали на столе.

Габриель и сам был таким в его возрасте, и он помнит этот возраст, а также все страхи, ему сопутствующие; стрекот не подействует на малыша благотворно —

— Пока еще я ни в чем не могу быть твердо уверен. Но могу сказать, что эти ребята знали толк в том, что они делали. Нам до сих пор не удалось выследить их; они действовали очень осторожно и выжидали до тех пор, пока им не представился удобный случай. Они выбрали самый верный момент. Нам повезло — мы засекли их до того, как они сделали свой первый ход в этой игре.

это точно.

— И проиграли. Видно, не такие уж хорошие игроки.

Габриель постоял несколько минут с закрытыми глазами, а потом осторожно двинулся к ступенькам, ведущим в зал.

Не такой уж он хороший, этот маленький негодяй!..

— Не думаю. Просто мы оказались лучше. А то, что они сумели уйти, не оставив после себя следов, говорит в пользу моего предположения: это было спланированное покушение. Работали хорошо подготовленные люди. Когда их первая попытка не удалась, они не стали усугублять свою ошибку — не погнались за нами снова. Новички, пожалуй, так и поступили бы на их месте. Я полагаю, теперь они затаятся на некоторое время, поджидая, когда им представится удобный случай заманить нас в ловушку. Или сами придумают какуюнибудь мышеловку. Теперь они знают, что мы начеку, и станут действовать более осторожно.

Эдит Пиаф по цене в двадцать девять евро сброшена на пол, суперобложка, отделившаяся от нее, представляет жалкое зрелище. Компанию Эдит составили Гауди (суперобложка сорвана) и «1000 блюд восточной кухни» (суперобложка не предусмотрена вообще).

— Они сделают новую попытку? — тревожно спросила Кора.

Холлоран удивленно посмотрел на нее:

Самого засранца нигде нет, и когда только он успел выйти, и не прихватил ли чего-нибудь ценного?… Доверять деликатному медному звонку, вмонтированному в прилавок, уже не актуально, давно пора навесить звонок на дверь, как делают все владельцы всех магазинов. И установить электронную рамку. Только тогда можно будет контролировать вход посетителей. И — главное — выход.

— Конечно. Но у нас есть одно небольшое преимущество: мы знаем, откуда исходит угроза для нашего клиента.

«Драконоведение» и «Мир гейзеров» на месте, остальное тоже вроде бы нетронуто. Габриель присаживается на корточки перед Эдит и Гауди, сгребает их в охапку — как милых его сердцу людей, с которыми случилось несчастье. То же он проделал бы с Фэл, не переставая утешать ее насчет неполученной научной премии, пусть и не Нобелевской; насчет неполученного гранта, насчет неустроенной личной жизни. Хотя нет — Фэл устроила свою личную жизнь именно так, как хотела сама. То же он проделал бы с Рекуэрдой, утешая его насчет исчезновения сестры, малышки Чус, за этим исчезновением таится что-то страшное. Хотя нет — Рекуэрда слишком толстый, так просто его не обхватишь. То же он проделал бы с Таней, утешая ее насчет невозможности поездки в Тунис и кормежки голубей в четыре руки. Хотя нет — Таню нельзя подпускать слишком близко, проблем после этого не оберешься. То же он проделал бы… с кем? Не так-то много у Габриеля в запасе людей, способных вызвать искренние, без всяких оговорок, чувства.

— Я говорил вам! — Клин сердито сверкнул глазами на Холлорана; он все еще не мог окончательно успокоиться, хотя визгливые нотки уже исчезли из его голоса. — С самого начала я говорил вам об этом! Вы думаете, «Магма» наняла вас только потому, что ей некуда девать деньги? Повашему, мой чудовищный эгоизм толкает меня на ложный путь? Или я страдаю паранойей? Мне «действительно» грозит опасность, Холлоран, и я уже устал повторять это изо дня в день!

Люди — не книги.

— Хорошо, тогда вернемся к вопросу, который я вам задавал раньше: как вы думаете, кто стоит за всем этим? Какая организация или, может быть, человек? Я никак не могу поверить вашим словам, что вы совсем ничего не знаете.

И кто заплатит за безнадежно испорченную суперобложку «Эдит Пиаф в картинках и фотографиях»?

— Неужели все ваши предыдущие так называемые «объекты» знали, кто покушался на них?.. Почему вы думаете, что я должен об этом знать?

Шорох у прилавка заставляет Габриеля вздрогнуть.

— Потому что вы заранее знали о том, что на вас готовятся напасть. Вы узнали об этом еще до того, как противник сделал свой первый ход.

Мальчишка в фисташковых носках и не думал никуда уходить. Вместо этого он влез в святая святых «Фиделя и Че», роется в запасах сигар, роется в хьюмидорах (Габриель может определить это, даже не видя маленького наглеца, — по характерному щелканью замков). Там же, за прилавком, находится касса с небольшим количеством денег в ней, но касса почему-то не волнует Габриеля.

Клин тяжело вздохнул:

А потревоженные хьюмидоры — волнуют.

— После всего, что я показал вам, вы все еще мне не верите.

— Ты что это здесь устроил?!..

— Именно теперь, когда я знаю о ваших способностях, я не понимаю, почему вы не можете распознать своих врагов, почувствовать, кто они. Казалось, Клин колеблется. Несколько секунд он молчал; его глаза перебегали с лица Коры на лицо Холлорана.

Габриель намеревался поймать мальчишку на горячем и задать ему хорошенькую взбучку — так, чтобы он залился слезами в три ручья, — не тут-то было! Фисташковый стервец не выглядит напуганным, смотрит на Габриеля круглыми глазами, наклонив голову, как птица.

— Это тайна, Холлоран, — неуверенно ответил он. И затем повторил уже более твердым тоном, словно стараясь убедить самого себя:

И молчит.

— Да, это тайна.

Молчит и Габриель — но не потому, что ему нечего сказать, слов-то как раз хватило бы не на одного подобного невежу-посетителя. Просто слова никак не хотят вылезать из горла, а язык присох к небу, ведь в руках у присевшего на корточки мальчишки раскрытый хьюмидор.

* * *

Особенный хьюмидор.

Холлоран снова обходил весь дом. Блуждая по бесконечным коридорам, он проверял, не остались ли гденибудь незапертыми окна или двери, выходящие на внешний двор. Даже днем он старался держать все замки в Нифе на запоре. Поднявшись по лестнице на второй этаж, он шагнул в дверной проем лестничной площадки, глянув в окно, выходящее во внутренний дворик, и остановился. Дверь на противоположной стороне дома, полускрытая от него разрушенным фонтаном, была распахнута.

Тот самый, на котором изображены Фидель и его соратники, теснящие контрреволюционеров с Плайя-Хирон в 1961 году. Тот самый, на торцах которого выжжены пальмы, звезды и морские раковины. Тот самый, где когда-то хранился несуразный краб с камешками вместо глаз — любимая брошка Фэл. А потом — дневник Птицелова.

Он и сейчас там, Габриелю хорошо видны истрепанные края.

Он остановился у окна и стал смотреть во двор. В дверном проеме появился Кайед. Араб нес круглый металлический сосуд, держа его перед собой за две боковые ручки, чуть наклонившись под тяжестью своей ноши. Мелкими шажками он торопливо вышел во двор, несколько раз обернувшись назад и чтото крикнув на ходу. Следом за ним появился Юсиф Даад; в руках у него был еще один металлический сосуд. Оба араба, облаченные, по обычаю своей страны, в длинные широкие одеяния, смеясь и перекидываясь репликами, направились к противоположной двери, ведущей в центральный корпус здания и расположенной как раз напротив парадного подъезда.

— Зачем… Зачем ты это взял? — свистящим шепотом спрашивает Габриель.

Поддавшись неожиданному порыву, Холлоран сбежал вниз по лестнице и вышел во внутренний двор, быстро пересек его и вошел в ту дверь, из которой недавно появились два араба. Он оказался в знакомом маленьком коридоре, где вечером первого дня, проведенного в поместье, он неожиданно столкнулся с одним из арабов. Наверх вела узкая лестница; в противоположном конце коридора виднелась тяжелая запертая дверь. Он прошел вглубь коридора и подергал дверную ручку — дверь была заперта. Очевидно, никто не открывал ее с тех пор, как Холлоран побывал здесь в прошлый раз. Или, может быть, ее снова заперли арабы, выносившие свои сосуды из покоев, в которые вела эта дверь.

— Захотел и взял, — не сразу отвечает мальчишка. — Ты сам сказал: я могу выбрать, что захочу. Я хочу это.

Холлоран присел на корточки, чтобы осмотреть замок. Из замочной скважины еле заметно повеяло сыростью и прохладой. Он оперся рукой о каменную плиту пола возле двери — здесь дуло сильнее. Очевидно, дверь вела в подвал — может быть, там был винный погреб.

— Я имел в виду книгу. А это не книга.

— Это книга, — в подтверждение своих слов мальчишка тычет в обложку дневника.

Снаружи послышался шум — арабы возвращались. Холлоран выпрямился, напоследок окинув взглядом прочно запертую дверь с врезанным в нее старым, массивным кованым замком. Для такого замка нужен длинный ключ, подумал он. Хотя его совсем не сложно было бы открыть, даже не имея ключа. Он удивился неожиданной мысли, пришедшей ему в голову. Почему его так волнует запертая дверь? Ведь в любую минуту можно спросить у Клина или у Коры, куда она ведет. Но Холлорану не хотелось говорить об этом с Корой или Клином по какойто непонятной ему самому причине.

— Это только похоже на книгу, но не книга.

Голоса раздавались все громче — двое мужчин приближались ко входу со внутреннего двора.

— Я хочу это.

Он быстро прошел обратно по коридору и шагнул в открытый дверной проем. Двое арабов остановились, заметив его. На лице первого из них не дрогнул ни один мускул — очевидно, Кайед лучше владел собой, чем его товарищ. Второй араб кинул на Холлорана враждебный, подозрительный взгляд. Кайед слегка поклонился на восточный манер, вопросительно глядя на Холлорана:

— Это стоит очень дорого, — Габриель пробует зайти с другого конца. — У тебя есть деньги?

— \"Ассайед\"?

— Я хочу это.

— Я увидел, что там открыто, — Холлоран кивком головы указал на дверь за своей спиной.

— И вообще, это не продается.

— А, — сказал Кайед. Повернувшись к приятелю, он прибавил на своем непонятном языке: — «Сади куна хазхур».

— Я хочу это.

Даад улыбнулся Холлорану, который не прибавил ни слова к своему объяснению.

Если до сих пор мальчишка просто держал хьюмидор в руках, то теперь он с силой сжимает его — семь потов с тебя сойдет, а не вырвешь.

Холлоран чувствовал необычный, острый и терпкий запах, исходивший от двоих мужчин. Он подумал, что они так и будут стоять, словно каменные изваяния, не шевелясь и не произнося ни слова, пока он не уберется отсюда. Ему захотелось еще раз спросить у них, что находится за той запертой дверью; но, рассудив, что вряд ли дождется ответа на свой вопрос, он решил не тратить слов попусту. Еще раз окинув взглядом фигуры арабов, он заметил длинный ключ, висевший у пояса Кайеда.

— Может, ты хочешь мороженого? Я мог бы угостить тебя чудесным мороженым…

Холлоран шагнул навстречу двум неподвижным фигурам, но они не двинулись с места, вежливо показав ему, что он должен пропустить их вперед.

— Хочу эту книгу.

— \"Мин фадлак, ассайед\", — произнес Кайед.

— …или купить тебе игрушку. Машину. Хочешь машину, почти как настоящую?

— Хочу эту книгу.

Пожав плечами, он пошел обратно через двор, направляясь к коридору, ведущему в холл возле главного входа. Он нахмурился, увидев, что обе створки дверей дома распахнуты настежь, и решил, что Кайед и Даад не закрыли за собой дверей. Выйдя на парадное крыльцо, он увидел белый «Ровер» с открытым багажником. Там стояли два металлических сосуда. Холлоран подошел к машине, чтобы рассмотреть их вблизи. Легонько постучав по стенкам, он услышал глухой звук — значит, внутри чтото было. Оба сосуда были плотно закупорены.

— А хочешь, мы сходим в кино? В океанариум? В зоопарк?

Он попытался открыть один из них, крепко зажав в пальцах крышку. Услышав скрип гравия за спиной, он оглянулся. К нему спешил Кайед; маска безразличия не долго держалась на лице араба — вне всякого сомнения, сейчас он был чемто взволнован, может быть, даже напуган. Он был один; очевидно, его товарищ отправился кудато по своим делам. У Холлорана промелькнула мысль, что арабы следят за ним с тех пор, как в первый раз Юсиф Даад заметил его возле запертой двери.

— Хочу эту книгу.

— \"Кала, ассайед\", — сказал Кайед, овладев собою и улыбаясь Холлорану.

— Ну почему… Почему ты упрямишься? Зачем она тебе нужна?

Холлоран приподнял одну бровь.

— Хочу эту книгу, — продолжает ныть мальчишка.

— Что в них? — спросил он, указав рукой на сосуды.

Нет, правда: стоит только попытаться отнять дневник у упрямца, как он тотчас же рассыплется, распадется на отдельные листы, на обрывки листов. Обратно их не соберешь. Это было бы спасением, неожиданно думает Габриель: это было бы избавлением от Птицелова, отравившего и до сих пор отравляющего его жизнь. Выход из кошмара лежал на поверхности, а лабиринта, по которому он бродил до сих пор, натыкаясь на тени семи жертв, — его и вовсе не существует! Или он перестанет существовать, стоит лишь вступить в единоборство с мальчишкой.

— Ничего интересного для дорогого господина, — ответил араб.

Избавиться от дневника так просто, проще только вымыть руки, переставить ценники, сменить девушку, сменить джинсы на шорты, перевернуть табличку с CERRADO/ABIERTO -

— Я хочу посмотреть.

почему он не сделал этого раньше?

— Ах, нет, господин, там нет ничего интересного для вас. Это еда, корм, вы понимаете?

Почему, почему…

— Что?

Потому что… слишком многое с ним связано? Слишком он привык думать о Птицелове? Слишком велика сила слов, коротающих век под прохудившейся обложкой? Слишком велика их власть над Габриелем?

— Я хотел сказать, в них корм для собак.

Ответа нет.

В дверях показался второй араб с ношей в руках; сделав несколько шагов под аркой, он остановился, глядя на двоих мужчин, стоявших у крыльца. Казалось, Даад внимательно прислушивается к словам своего товарища. Наконец, он направился к машине; почтительно обойдя Холлорана — очевидно, чтобы случайно не толкнуть его — он нагнулся и поставил в багажник третий сосуд. Выпрямившись, он улыбнулся Холлорану — в темных глазах Даада прятались лукавые огоньки.

Но зачем какому-то мальчишке понадобилась полуистлевшая тетрадь? А зачем самому Габриелю понадобилась эта тетрадь двадцать лет назад?

— Для собак, — сказал он. — «Акел лькалеб». Их будут хорошо кормить сегодня ночью, — Даад тихонько хихикнул. Его товарищ смеялся вместе с ним.

Ответа нет.

Глава 23

— Как тебя зовут? — спрашивает Габриель у мальчишки.

Вместо ответа засранец лишь крепче сжимает губы, еще больше округляет глаза и быстро-быстро мигает.

Домик у ворот

— Я — Габриель. А ты?

Вечерело; сумерки быстро окутывали землю. После обеда погода переменилась, на небо набежали тяжелые серые тучи, однако дождя еще не было; в воздухе, тяжелом и душном, чувствовалось приближение грозы. Холлоран снял куртку, шагая по дороге, ведущей внутрь поместья от главных ворот Нифа, не беспокоясь о том, что станет видно пристегнутую к его поясу кобуру — сейчас он находился вдали от дорог, на которых можно случайно встретиться с какимнибудь прохожим.

— Хочу эту книгу.

— Ну ладно… Давай поговорим, как мужчина с мужчиной, без капризов. Ты согласен? Просто объясни мне, почему тебе понадобилась именно эта шкатулка?

Он только что закончил небольшое совещание с двумя командами агентов «Ахиллесова Щита», задержав их всего на десять минут, чтобы надолго не оставлять без надзора дороги вокруг усадьбы. Он отлично понимал, что даже если бы в его распоряжении было вдвое больше машин и людей, все равно этого было бы недостаточно для надежной охраны Нифа — ведь «нежданные гости» могли подождать, пока патруль не проедет мимо, и проникнуть в усадьбу в то время, когда дорога будет абсолютно пустой; тем не менее, две дежурные машины помогут ему нести службу: они вовремя обнаружат подозрительные объекты — например, оставленный вблизи от ограды автомобиль или мотоцикл — заметят постороннего прохожего, если этот гуляка забредет в окрестности поместья, и предупредят о возможной опасности. Во всяком случае, две машины намного лучше одной, а одна — лучше, чем ничего. Холлоран не был спокоен, но, зная, что для защиты его клиента в Нифе от всех возможных бед потребовался бы целый полк вооруженных охранников, радовался уже хотя бы тому, что теперь его дублеры были вооружены. Он размышлял, оправдается ли надежда Клина на сторожевых собак.

Габриель намеренно называет хьюмидор «шкатулкой» — чтобы не путать мальчишку, не заставлять его отвлекаться на новые, непонятные существительные:

— Посмотри, какая она невзрачная. Неприятная даже. Поцарапанная, потрескавшаяся. И угол отбился. Хочешь, я подарю тебе другую? Почти такую же, только новую?

— Нет. Главное не то, что нарисовано на крышке. Главное — то, что спрятано внутри.

Сегодня был странный день (неважно, что он еще не кончился, думал Холлоран, припоминая все события этого дня). Даже начался он необычно. Холлоран вспомнил свои галлюцинации во время прогулки на лодке по озеру. Теперь он знал, что это была всего лишь шутка его клиента — Клин пробовал на нем свои силы, не удержавшись от искушения слегка напугать его, чтобы дать ему почувствовать: он имеет дело с человеком, обладающим уникальными психическими способностями, ставящими их обладателя выше всех остальных. Было совершенно ясно, что Клин может использовать скрытые возможности своего разума в любой момент и для самых разных целей, по своему желанию, не ограничиваясь скромной ролью искателя скрытых под землей кладов и колдунаясновидящего. Отлично. Хотя это утреннее приключение было не из приятных и отняло у него много сил, оно доставило удовольствие его клиенту, и Холлоран надеялся, что теперь ему удастся найти общий язык с Клином, когда речь зайдет о том, что нужно сделать для обеспечения его собственной безопасности.

Габриелю показалось, или мальчик и вправду произнес это? А произнеся, мгновенно стал похож на Фэл; на ту Фэл, которую Габриель никогда не видел. На ребенка Фэл, на девочку. Странно, что в многочисленных разговорах, а потом в долгоиграющих письмах они никогда не касались темы ее детства. Зрелость — да, юность — да, отрочество — может быть, но не детство. А ведь именно Фэл принадлежат те слова двадцатилетней давности: «главное — то, что спрятано внутри».

Внезапный приступ гнева у его клиента во время завтрака, свидетелем которого он оказался, не смутил Холлорана: он уже знал, что «объект» был просто помешан на своем эгоизме, и в то же время отличался некоторой эксцентричностью, так что его забота только о собственной шкуре целиком укладывалась в рамки представлений Холлорана о Клине. Его удивляло другое: как может такая девушка, как Кора, терпеть грубые выходки своего начальника? Некоторые моменты в ее поведении до сих пор смущали и ставили в тупик Холлорана. Целый день он ломал голову над вопросом: в чем причина ее сильной зависимости от Клина?

Что делать дальше и как уговорить мальчишку расстаться со своим сокровищем, Габриель не знает. Что могло бы повлиять на него самого, будь ему десять? Сигара MONTECRISTO, украденная у отца, — но мальчишка не проявил никакого интереса к сигарам. Уличная компания, влиться в которую ему хотелось до дрожи в коленях; все эти Мончо и Начо, Осито и Кинтеро и им подобные отбросы — наверняка они возникали в жизни мальчишки, но не потрясли воображение — слишком чистые у него носки. Хотя, возможно, встречи еще не произошло, он только мечтает о ней. А встретить Мончо и Начо, Осито и Кинтеро неизбежно означает уткнуться носом в кривую дорожку мелкого воровства, убийства беззащитных, ни в чем не повинных животных, — и прочих мерзостей. Стоит только сделать по ней несколько шагов, и о чистоте носков можно забыть навсегда: какой только дряни на ней не валяется. И… она обязательно приведет тебя к Птицелову.

Птицелов, о да!

Он хотел поговорить с Корой наедине, но она, казалось, нарочно избегала его компании, поднявшись в свою комнату сразу после завтрака. Когда он пришел к ней, девушка лишь едва приоткрыла дверь спальни; потупив взор, она не решалась встретиться с прямым взглядом Холлорана, словно стыдилась того, что случилось прошедшей ночью, сказав, что у нее мигрень, что ей нужно прилечь на несколько часов, пока не пройдет головная боль. Он оставил молодую женщину в покое, досадуя на такую неожиданную перемену ее чувств к нему. Припомнив свои грубые ласки во время интимной близости, которые она заставила его делать, он немного смутился (а если быть до конца откровенным, то даже слегка испугался); но нежность, с которой девушка прильнула к нему после того, как он развязал ее, ее слезы, падавшие к нему на грудь, трепет ее тела — все говорило о том, что ей доставляет удовольствие быть с ним, лежать в его объятиях.

Птицелов — вот кто заставил бы чистюлю содрогнуться. Вот кто заставил бы пальцы мальчишки разжаться. Вот кто вышиб бы из его головы, из его сердца все, кроме страха.

Сезонного страха на долгие годы вперед.

Гдето далеко раздавался мерный звон церковного колокола. Мысли Холлорана унеслись в далекую страну его детства. Маленький городок в Килкенни, где власть приходского священника была почти абсолютной: его слово являлось законом, его храм — судилищем, его строгий приговор не подлежал обжалованию... Холлоран одернул себя. Не время предаваться воспоминаниям. Он должен зорко следить за всем, что происходит вокруг него сейчас, и быть готовым к молниеносным действиям в любую минуту. Прошлое лучше всего оставить там, где оно лежит — на дне глубокого колодца своей памяти.

— Он уже здесь, — неожиданно говорит мальчишка и подмигивает Габриелю.

Ко всем неприятностям, связанным с Нифом, добавились еще плохие новости из «Ахиллесова Щита». После обеда позвонил Матер, сообщив, что Дитер Штур бесследно исчез. Его квартира в полном порядке, но самого Организатора не могут найти с самого утра. Руководство «Щита» собралось в конторе; все попытки выяснить, что случилось с немцем, были безуспешными. Джеральд Снайф считает, что пока еще не время сообщать в полицию. Штур мог отправиться по какомунибудь важному делу, и суета вокруг этого только помешает ему. Если же с ним всетаки стряслась беда, промедление может обернуться опасностью для его жизни. Матер обещал позвонить Холлорану, как только чтонибудь прояснится.

Есть от чего прийти в смятение, особенно если голова у тебя стеклянная.

Размышляя, Холлоран медленно шел по дороге и сам не заметил, как оказался возле двухэтажного домика, стоящего чуть поодаль главных ворот. Его стены были сложены из того же красного кирпича, что и пристройки самого Нифа, но казались более темными — вероятно, сторожка пострадала от непогоды больше, чем главное здание поместья. Домик имел заброшенный, нежилой вид. Серая крыша, крытая шифером, во многих местах прохудилась, давно не мытые окна потускнели от грязи. Похоже, сюда уже давно никто не заходил. Но кто же тогда пропустил его через ворота, к которым подходила подъездная аллея? Дом глядел слепыми окнами прямо на них, и Холлоран вспомнил, как ему почудилось мелькание призрачной тени в верхнем этаже, когда он в первый раз разглядывал сторожку через лобовое стекло «Мерседеса». (Проходя через железные ворота Нифа, Холлоран внимательно осмотрел их, но так и не смог обнаружить на них никаких признаков замка или электронного запирающего устройства, и ему оставалось только гадать, каким образом охранялись эти ворота; однако при первой попытке открыть их они не поддались, и ему пришлось подождать некоторое время, прежде чем он смог выйти из усадьбы.) Холлоран еще немного постоял в раздумье перед ветхой сторожкой, потом решительно направился к ее двери. Ржавый звонок у двери издал приглушенный звук, когда он нажал на него, и Холлоран громко постучал по деревянному косяку. В доме царила мертвая тишина. Никто не вышел открыть дверь или просто посмотреть, кто стучится. Он постучал еще раз, затем потряс дверь, взявшись за ручку — она не сдвинулась ни на дюйм, словно вросла в землю. С таким же успехом он мог пытаться взломать каменную кладку стен.

Таким Габриель и видит себя в эту минуту — со стеклянной, похожей на аквариум, головой. В ней плавают мысли, видные всем, — странный мальчишка уж точно видит их насквозь. Совсем простенькие: мысли-гуппи и мысли-гурами, мысли-барбусы и мысли-сомики. Те, что посложнее: цихлида-попугай и ситцевая оранда. Все они ведут себя беспокойно, мечутся по замкнутому пространству и пожирают друг друга. Делают вид, что Птицелов безразличен им, что он их не касается, но Габриель знает точно:

Холлоран шагнул назад, заглянув в окна первого этажа, но увидел лишь собственное мутное отражение в грязных стеклах. Он пошел обратно к дороге, чтобы посмотреть на окна дома с небольшого расстояния — вдруг, как в прошлый раз, ему удастся чтонибудь заметить — но угол зрения все время оставался таким, что тусклые блики на темных стеклах мешали ему разглядеть, что творится внутри. Он сделал еще несколько шагов назад. Внезапно по его телу пробежал озноб, словно он неожиданно попал в струю холодного воздуха. Ктото смотрел на него.

касается.

ОН УЖЕ ЗДЕСЬ -

Это чувство было знакомо Холлорану и часто выручало его в решающий момент. Опыт, приобретенный за долгие годы занятия опасным ремеслом, выработал у него особую чувствительность к прицельному взгляду невидимого наблюдателя. Однако на сей раз чувство опасности было таким сильным и острым, что по телу у него побежали мурашки. Он перебросил снятую куртку на другое плечо, чтобы легче было вытащить оружие из кобуры.

Габриель сразу почувствовал бы себя лучше, если бы сумел уличить мальчишку в том, что он просто-напросто прочел и слегка видоизменил одну из надписей, вырезанных на прилавке. Его любимую надпись. Она лаконичнее всех других, включая пространные комментарии к лягушке-Чус, она абстрактна и ни к кому не относится. Вернее, так всегда считали простейшие мысли-гуппи и мысли-гурами: эта надпись ни к кому не относится.

В доме попрежнему все было тихо; на вид сторожка казалась нежилой — Холлоран не приметил ни промелька тени в окне, не услышал ни звука — но гнетущее предчувствие все нарастало, побуждая его как можно скорее уйти прочь от этого заброшенного жилища, и он еле сдерживал себя, чтобы не побежать по заросшей травою тропинке к посыпанной гравием проезжей дороге. Шепот, раздававшийся гдето в глубине его мозга, предупреждал его, чтобы он ни в коем случае не предпринимал дальнейших попыток заглянуть в таинственный дом. Неразумно, подумал он. «Ты так думаешь?» — иронично ответило ему подсознание.

Но что, если относится?

Он поднес руку ко лбу, словно пытаясь унять этот вкрадчивый шепот, намекавший, что в за дверями дома скрывается чтото ужасное и отвратительное, может быть, даже опасное, что этот дом содержит тайны, о которых лучше совсем не знать; однако это не помогло ему прогнать навязчивые мысли. Зловещий шепот продолжал звучать.

Уличить засранца невозможно, и мальчишка (как будто в издевку) снова повторяет:

— Он уже здесь.

Холлоран почти поддался этому внушению. Он собрал всю свою волю, отгоняя страх, и понемногу его взволнованные чувства успокоились, сознание прояснилось, и он почувствовал, как невидимый собеседник начал терять контроль над ним. Он снова стал самим собой.

Слова мальчишки находят подтверждение в шорохе за спиной Габриеля. Шорохе, легком сквозняке от приоткрытой двери, шагах.

Потому что эти тревожные предчувствия были не его собственными. Он был уверен, что они не сами собой родились во глубине его души — ктото «внушил» их ему. Он обернулся, оглядывая рощу за своей спиной и дорогу, ведущую вглубь поместья. «Клин». Вот кому мог принадлежать беззвучный предостерегающий шепот. Но «объект» сейчас находится в своем готическом особняке. Во всяком случае, «должен» быть там... Холлоран еще раз огляделся вокруг. Играло ли какуюнибудь роль расстояние между ними при передаче мыслей? Или для сильного медиума было сущим пустяком внушить какоенибудь чувство человеку, удаленному от него на добрый пяток миль? «А может быть, сам Феликс Клин скрывался в заброшенном доме?»

Один шаг. Еще один. Другой и третий.

Мурашки все еще бегали по телу, и он накинул куртку на плечи. Затем сделал шаг по направлению к дому.

Габриель и хотел бы обернуться, но непонятное оцепенение сковало его тело, и только в голове-аквариуме тихонько плещется вода. Ситцевая оранда, подрагивая плавниками, нашептывает ему: «вспомни себя, недоумок, когда тебе было десять, вспомни-вспомни-вспомни! какие трюки ты проделывал вместе с тем парнишкой, Осито, отвлекал внимание жертвы, в то время как Осито производил с ее карманами, сумками и кошельками всякие махинации. На вид ты был таким же, как этот фисташковый типус — паинька, маменькин сынок, ангел с крыльями, а вдруг и у фисташки есть дружок — крепкий миндальный орех или крепкий бразильский орех, или орех-кешью в скорлупе (не Осито — Кинтеро), такой без риска для зубов не раскусить».

Чувство приближающейся опасности снова нахлынуло на него, но теперь к страху примешивалось странное нежелание идти вперед, а тем более входить в дом; чтото удерживало его на месте, и он остановился, не в силах двинуться дальше.

Повторения своей собственной истории двадцатилетней давности Габриель хочет меньше всего.

Глядя на слепые окна сторожки, Холлоран не мог видеть, что происходит внутри нее, но даже сквозь стены он ощущал чьето присутствие в доме. Он растерял свою решимость обследовать заброшенное жилище изнутри, ему совсем не хотелось встречаться с тем, что таилось за этими стенами. Нет, только не сейчас, думал он, я вернусь сюда, когда буду более... подготовленным. Холлоран попятился назад.

— Есть тут кто-нибудь? — раздается голос вошедшего.

Вряд ли он принадлежит ровеснику мальчишки и уж тем более — бразильскому ореху,

В последний раз окинув дом долгим взглядом, он повернулся и вышел на проезжую дорогу, направляясь к особняку, возле которого он оставил «Мерседес», решив, что полезнее будет проделать весь неблизкий путь до главных ворот усадьбы пешком, чтобы не упустить ни одной из тех мелких деталей, которые трудно будет разглядеть из окна автомобиля. Холлорану хотелось «прощупать» окрестности; особое чувство тревоги вызывала у него эта дорога: петляющая по густой роще, укрытая от взоров проходящих мимо путников, равно как и от самих обитателей Нифа, она была идеальным местом для засад. Сумрак сгущался, и в воздухе начинала разливаться вечерняя прохлада. Теперь, когда прошел внезапный страх, охвативший его перед заброшенным домом, Холлоран пожалел о том, что не вошел внутрь. Упрекая себя в нерешительности, он в то же время удивлялся тому, что могло так сильно повлиять на его чувства. Да, сегодня выдался поистине странный день, подумал он.

это взрослый голос.

В тишине, повисшей в неподвижном воздухе, шаги Холлорана раздавались громче. Дорога впереди сужалась, и деревья, плотно обступавшие ее с обеих сторон, переплелись наверху своими ветвями, образовали длинный темный тоннель, заключив друг друга в жадные объятия.

Мужской.

Внезапно ему стало жарко; воздух был спертым, в нем тяжело дышалось. Тучи заметно сгустились, и он подумал, что вотвот будет дождь, а может быть, даже гроза. Но эти тяжелые темные громады высоко над его головой никак не хотели отдавать земле обратно выпитую из нее влагу.

Преодолевая страх и борясь с оцепенением, Габриель отрывается от мальчишки с хьюмидором и выныривает из-под прилавка.

Он шел вперед, поглядывая то налево, то направо, время от времени оборачиваясь, чтобы осмотреть дорогу позади себя. Все было спокойно. Контуры домика у ворот неясно вырисовывались в вечерней мгле. Издалека сторожка казалась очень маленькой, почти неприметной.

…На вид ему лет двадцать.

Дорога впереди заворачивала, и длинному тоннелю, образованному деревьями, не было видно конца.

Внешность вполне миролюбивая и где-то утонченная. На лице застыло выражение настороженности и неизбывной печали — как у человека, которого обстоятельства вынуждают быть лучше, чем он есть на самом деле. Такой ко всем обращается на «вы», незнакомые маленькие дети, незнакомые большие собаки и продавцы книг — не исключение. Такой не причинит зла. Конечно, он не станет жертвовать собой ради кого-то другого, но и зла не причинит, это точно.

В стороне от дороги шевельнулась высокая трава — словно налетевший ветерок прошелестел в папоротнике. Чуть слышно хрустнула упавшая с дерева сухая ветка.

— Привет, — говорит осмелевший Габриель.

Свет померк, когда он ступил под плотный покров из листьев и переплетенных ветвей. Здесь было чуть прохладнее, и Холлоран ускорил свой шаг. Чем дальше он продвигался под сводами живого тоннеля, тем темнее становилось вокруг. Казалось, внезапно наступила ночь. Все его чувства обострились, и теперь он чутко вслушивался в тишину вечернего леса, вглядываясь во мрак впереди. Его взгляд блуждал, не задерживаясь надолго в какойто определенной точке, переходя от одного подозрительного сгустка тьмы меж деревьями и кустами к другому.

— Добрый день, — отвечает юноша. — Маленький мальчик в шортах и футболке… Он, случайно, к вам не заходил?

Сперва он подумал, что тихое, заглушенное звуками его собственных шагов сопение просто послышалось ему, но вот оно раздалось снова. Он остановился, прислушиваясь. Снова все стихло. Это было более чем подозрительно. Обычно лес полон звуков — шорохов, хлопанья крыльев, вскриков ночных птиц. Много лет тому назад он научился отличать звуки, издаваемые животными или ветром, зашумевшим в листве, от шума, производимого людьми, крадущимися за своей жертвой или сидящими в засаде: если внезапно остановиться, то звуки, не таящие в себе скрытой опасности, — будь то возня какогонибудь животного в кустах или шорох ветра — будут раздаваться еще хотя бы несколько секунд, тогда как человек мгновенно затаится.

Краем глаза Габриель наблюдает за жизнью под прилавком. Мальчишка пригнулся еще ниже и почти распластался по полу, не выпуская при этом хьюмидор из рук. Забыв предшествующие появлению юноши распри, он дружески подмигивает Габриелю: «не выдавай меня, приятель».

Как же, «не выдавай»!

Он снова зашагал вперед, стараясь двигаться как можно тише; все его чувства сейчас были напряжены до предела. Он миновал поворот тоннеля. Справа послышался шорох; Холлоран успел различить во тьме едва заметное движение неясной тени. Он продолжал идти ровным шагом, на ходу вытаскивая браунинг из кобуры, размышляя, кто бы это мог быть.

— Мальчик… Он здесь.

Он подумал, что днем собак держат гдето на привязи или взаперти, а ночью отпускают. Может быть, в ранних сумерках их уже выпустили на свободу.

Юноша облегченно вздыхает и тотчас же впадает в озабоченность:

Опять раздалось это сопение, а затем кусты зашуршали громче, словно невидимые животные старались обогнать его, забегая вперед. Сначала звуки доносились из глубины леса, затем начали приближаться — похоже, собаки срезали угол дороги, пробираясь прямо через низкий кустарник. Теперь Холлоран шел, не останавливаясь, не замедляя и не ускоряя своих шагов. Среди деревьев мелькнула тень — зверь бежал рысью, опустив морду к земле. За ним показался еще один, и еще, и еще... он разглядел целую вереницу темных фигур, крадущихся меж кустов. Странно, что они до сих пор не напали на него. Впрочем, очень может быть, что они специально обучены окружать и гнать свою жертву; пугать ее, не нападая без крайней нужды. Он очень надеялся на это. Их также могли научить молча красться по следам преследуемого человека... Он едва пересилил желание побежать — ему не обогнать этих странных, молчаливых животных; а если он повернет назад, они непременно кинутся следом за ним... Его пальцы крепче сжали рукоять револьвера.

— Он… ничего здесь не натворил?

Под плотной завесой ветвей было темно — казалось, что уже давно наступила полночь. Шорох справа затих, неясные тени мелькнули — и растворились во мраке. Очевидно, собаки пробежали дальше; их совсем не интересовал одинокий путник, мирно бредущий по дороге.

— Как вам сказать… — В порыве беспричинного щенячьего восторга (все может закончиться гораздо лучше, чем он предполагал) Габриель готов позабыть о горестной судьбе суперобложек. — Ничего особенного, но… Лучше будет, если вы его уведете.

Холлоран не выпускал оружия из рук.

— Так я и знал! Где он?!

— Здесь, под прилавком. Можете его забрать.

Низкая тень бесшумно возникла на открытом участке дороги впереди него. Он едва смог угадать в ней фигуру собаки — настолько густым был сумрак, но слышал звук быстрого тяжелого дыхания. Зверь стоял, не лая, не поскуливая. Ждал, пока Холлоран подойдет ближе. Следом за первым из кустов вынырнули другие звери. Они преградили путь Холлорану; их шумное дыхание сливалось в один ритмичный звук...

— Пепе! — зовет юноша мальчишку. — Вылезай-ка отсюда! Я тебя обыскался, а ты вон где.

Холлоран направил на них свой револьвер. Он приближался к их плотному полукольцу ровным, медленным шагом, не делая никаких лишних движений, которые могли бы напугать их.

Мальчишка принимается смеяться противным булькающим смехом: «тью-тью-тью», а потом «хью-хью-хью», а потом «хыу-хыу-хыу».

Он услышал их низкое рычание. Подойдя поближе, он скорее почувствовал, чем увидел, как звери напряглись, готовясь напасть. Между ним и ближайшей смутной тенью оставалось всего семь или восемь шагов. Он продолжал все так же медленно и твердо шагать вперед...

— Я говорил, говорил! — вопит он во всю глотку. — Он уже здесь! Он всегда меня находит, всегда!

Как вдруг за его спиной раздался другой звук, внезапно усилившийся в вечерней тишине. Шум мотора! Он остановился, не сводя глаз с неясных очертаний фигур собак впереди себя. В любой момент можно было ожидать стремительного броска какойнибудь из этих жутких тварей. Приближающиеся огни осветили деревья и кусты, и наконец лучи упали на дорогу перед Холлораном.

— «Он» — это вы? — уточняет Габриель.

У него перехватило дыхание, и пальцы еще крепче сжали револьвер. Глаза, множество желтых глаз, вспыхнувших в отсвете фар передних автомобиля, смотрели прямо на него. Контуры тощих тел вырисовывались все ярче.

Возможно, это были собаки, но какие отвратительные! Холлоран никогда раньше не видел собак такой породы.

Они поднялись с земли и убежали обратно в лес; шорох в кустах постепенно утихал.

Машина остановилась в нескольких шагах от него, и Холлоран спрятал свое оружие в кобуру. Окно автомобиля медленно открылось, и из кабины показалось лицо Палузинского.

— Я подвезу вас, «мой коллега» — сказал телохранитель Клина. — Шакал может быть лютым зверем, когда нападает на безоружного.

— Похоже, что да.

Януш Палузинский

— Это у вас такая детская игра? — уточняет Габриель.

Выживший крестьянин

— Похоже, что да. К сожалению. Он совершенно несносный маленький засранец.

Его отец, Генрик Палузинский, был простым человеком, крестьянином, вступившим в народное ополчение, чтобы идти под Замосць воевать с легендарной Первой Конной под командованием генерала Семена Буденного. Маленькая партизанская армия, состоявшая из польской кавалерии, крестьянополченцев и мелкопоместного дворянства, сражалась отчаянно. Люди шли на верную смерть, но это только придавало им мужества. Совершая чудеса храбрости на поле брани, поляки одержали победу над сильнейшим противником. Генералу Буденному пришлось отступить, уводя обратно в Россию свои разбитые эскадроны.

— Несносный, несносный, несносный, — вопит мальчишка, передразнивая юношу. — Только тронь меня! Я все расскажу… все расскажу — сам знаешь кому. И сделаю так, что ты больше ее не увидишь! Никогда, никогда!..

Шел 1920 год. Януш Палузинский еще не родился.

— Я… Я мог бы тронуть этого засранца. — Габриель полностью на стороне юноши. — Но у него в руках одна очень ценная для меня вещь. Дорогая во всех смыслах. Боюсь, что она может пострадать. А вдвоем… вдвоем мы бы справились.

Генрик вернулся в родную деревню. Раненный, обессилевший на войне, исхудавший, оборванный, но воодушевленный победой, он чувствовал себя героем и глядел орлом. Глубокая рана на боку — след от удара шашкой — не зарубцевалась, и от нее исходил тяжелый запах гниющей плоти. Прошло еще немало времени, прежде чем гной, перемешанный с кровью, перестал сочиться из открытой раны. Соседикрестьяне погоревали об убитых, не вернувшихся из этого похода, оплакали усопших и предложили свою помощь Казимире, жене своего герояземляка: как может женщина одна управиться с большим хозяйством, когда ее муж лежит раненный? К несчастью, Генрик долго не поправлялся, и прошло еще несколько лет, прежде чем он окреп и смог приняться за работу на своей маленькой ферме, обрабатывать землю и сеять хлеб. И все это время кроткая, терпеливая Казимира трудилась от зари до зари, заботливо выхаживая своего мужа и в одиночку работая в поле. Соседи, конечно, помогали, но уже не столь часто, как прежде: военная гроза давно миновала, и селяне стали забывать о своем герое и о его ратных подвигах, которыми раньше так гордились. К тому же Генрик был уже не тот добродушный преуспевающий хозяин, которого знали и любили односельчане: немощь и зависимость от окружающих сильно озлобили его.

На лице посетителя отражается нешуточная борьба чувств. Он старше и много сильнее распоясавшегося мальчишки, но что-то его останавливает. Ага, «я все расскажу — сам знаешь кому».

Кому?

К концу 1923 года, когда маленький Януш появился на свет, хозяйство Палузинских, и без того едва сводивших концы с концами, окончательно пришло в упадок. Однако супруги были рады тому, что Бог наконец послал им сыночка. Сын вырастет крепким и сильным, каким был когдато его отец. Он станет работать на ферме, и его заботливые руки вернут их запущенному дому и земле былую красоту. Так, мечтая о будущем и работая до седьмого пота, они жили, и их скудного хлеба хватало на то, чтобы худобедно прокормить семью. Януш рос здоровым и бойким мальчуганом.

Они не братья, и даже не родственники — слишком уж не похожи. Габриель и тот больше смахивает на смуглого незнакомца, чем светловолосый маленький негодяй. Они не родственники, но — в любом случае — у мальчишки должны быть родственники. Мать, сестра… Да, сестра определенно подойдет. Скорее всего, у мальчишки есть старшая сестра, в которую влюблен смуглый юноша. Вот он и не решается применить к мерзавцу меры устрашения — вдруг это отразится на отношениях с сестрой?

Благодаря выносливости и стойкости Казимиры, давшей ей силы мужественно бороться с житейскими невзгодами и переносить тяготы этих трудных лет, да помощи добрых людей — хоть и нечастой, но все же немного облегчившей бремя, лежавшее на хрупких женских плечах — семья Палузинских выжила. Как только Генрик начал вставать с постели, еще еле держась на ногах от слабости, соседи решили, что теперь на ферме есть хозяин, и Казимира осталась одна со своими ежедневными заботами о куске хлеба. Ее муж делал все, что мог, но прежняя сила так и не вернулась к нему.

Ситуация кажется Габриелю смутно знакомой, и у него имелась сестра, а у сестры имелся темная лошадка Хавьер. На этом сходство заканчивается, ведь Габриель был тихоней, был недоумком, никому бы и в голову не пришло обратить на него внимание, хоть как-то считаться с ним. Исходя из этих соображений, судьба светловолосого выглядит намного счастливее, чем судьба мальчика-Габриеля.

Не говоря уже о том, что у Габриеля никогда не было таких умопомрачительных фисташковых носков.

* * *

Сбить с мальчишки спесь, сделать его несчастным — вот чего хочется Габриелю. Выдрать его как следует — никакое не утешение. В таком нежном возрасте любая порка быстро забывается, на нее наслаиваются другие порки, наказания и выволочки, затем наступает черед открытий, поисков, противостояний, ночных и дневных грез, побегов в кино, —

Глава семьи становился все более мрачным и угрюмым. Дела на ферме не ладились, и все чаще отец срывал злость на сыне. Генрик считал, что мальчик недостаточно трудолюбив — Януш послушно выполнял то, что ему прикажут, но никогда не старался сделать больше, чем требовал от него строгий отец. А Генрик ругал сына хитрым лентяем и заставлял трудиться почти как взрослого, не глядя на возраст ребенка, которому еще не исполнилось десяти лет. Мать Януша молча страдала, слыша, как отчитывает его отец, и частенько сама выполняла за него самую тяжелую работу, когда ее муж не мог узнать об этом.

и кто после этого вспомнит о каком-то дурацком книжном магазинчике?

Книжный магазинчик — проходной эпизод, не более.

Они жили очень бедно, и мясо редко появлялось на столе — Палузинские не держали домашней скотины, ведь одной Казимире было не справиться с животными и с работой в поле. Репа, картофель и свекла были их основной пищей; к тому же, чтобы хоть както свести концы с концами, они продавали большую часть своего небогатого урожая. Но постная похлебка — не еда для мужчиныработника, да и маленькому Янушу, кроме пустых щей, требовалось чтото еще.

Дневник Птицелова — совсем другое дело. Если Габриель уступит и дневник останется у мальчишки, и тот рискнет его прочесть от начала до конца — станет ли он несчастным? Сказать с уверенностью невозможно, но… Его жизнь вряд ли будет прежней. В ней появится пятно, темное и липкое на ощупь, и со временем оно будет только расти. Оно распространится на теплую позднюю зиму и остановится у весенней черты, а может, и заступит за нее, зальет март, апрель и весь последующий туристический сезон.

И вот однажды отец, доведенный нуждой до отчаянья, украл у соседей поросенка. Это был молоденький поросенок, еще не успевший нагулять ни капли жира — видимо, первое, что попалось на глаза Генрику, прокравшемуся ночью на соседский двор. Генрик прибил поросенка одним сильным ударом «млотек», так что свиноматка, лежавшая рядом в закуте, даже не проснулась от короткого тонкого визга. Спрятав свою добычу под полою пальто, герой сраженья с Буденным торопливо побежал домой, опасливо озираясь по сторонам. Никто не заметил его, никто не попался навстречу на пустынной ночной улице.

С Птицеловом в прятки не поиграешь.

Вся семья собралась вокруг очага, разглядывая нежданный сюрприз. При виде нежного мяса у всех заурчало в животах. Мать не стала дожидаться утра, чтобы зажарить поросенка. Выпотрошив маленькую тушку, она насадила ее на вертел и повесила над очагом, отложив кости и внутренности в сторону, чтобы позже приготовить из них суп; затем покрошила в чугун овощи, добавив сушеных грибов — пир должен был удаться на славу, и хозяйка не жалела приправ для похлебки. Последние крохи неловкости и стыда, вызванные догадкой о том, откуда взялось мясо, бесследно исчезли, когда от очага донесся аромат жаркого.

Габриель готов сдаться и отпустить Пепе восвояси.

Маленький Януш вертелся под ногами у матери все время, пока она потрошила поросенка. В нежной плоти, разрезанной острым ножом, было чтото такое, что неудержимо влекло к себе девятилетнего парнишку. Отец достал бутылку дешевого вина — в последнее время он часто искал в ее горлышке забвения всех тягот горького житья — и до краев наполнил две оловянные кружки — свою и Казимиры, позволив сыну отхлебнуть несколько глотков. Домочадцы уже давно не видели своего угрюмого хозяина таким веселым и оживленным, и Казимира радовалась, видя, как прежняя бодрость возвращается к ее мужу. Поднимая тосты друг за друга, они пили, и Казимира не раз стыдливо опускала глаза под похотливыми взглядами Генрика. Януш пожирал глазами свиные печень и почки, оставшиеся лежать на столе.

Вместе с дневником.

Не тут-то было — юноша наконец-то решился. Он наклоняется к Габриелю и быстро шепчет ему на ухо:

Крепкое вино, выпитое на пустой желудок, вскружило головы двоим супругам, и Генрик, наказав сыну глядеть за жарким в оба — «шкуру спущу, щенок, если что случится» — увлек в спальню свою «коханну». Януш послушно встал у очага, поворачивая ручку вертела каждые две минуты — ведь если поросенок подгорит, ему не избежать суровых побоев — и поглядывая на стол, где лежало сырое мясо. У мальчугана текли слюни от запаха жаркого. Удостоверившись, что дверь в спальню крепко заперта, мальчик на цыпочках подошел к столу, воровски озираясь. Дрожащими руками он взял кусок свиной печени; скользкое сырое мясо отнюдь не казалось ему неприятным на ощупь. Понюхав его, словно трусливая дворняжка, готовая стащить лакомый кусочек изпод носа зазевавшейся хозяйки — запах не был сильным, но заглушал аромат, доносящийся от очага, — он впился в сырую печень зубами.

— Вдвоем мы справимся с засранцем.

Оказалось, есть сырое мясо не такто просто. Оно было жестким и упругим, словно резина, и от него невозможно было откусить ни кусочка. Януш положил печень на стол и взял кухонный нож. Осторожно отрезав тонкий ломтик (при этом ему доставляло удовольствие смотреть как кровь стекает по острому лезвию, терзающему нежную плоть) он положил его в рот и начал жевать. Сначала оно показалось ему отвратительным, но постепенно он привык к необычному вкусу и даже ощутил в нем своеобразную прелесть.

Темные глаза его сверкают огнем, а на губах застыла торжествующая улыбка — как у человека, которого обстоятельства вынуждают быть хуже, чем он есть на самом деле.

Мальчик проглотил мясо и отрезал еще один кусок.

— Я буду держать его за шиворот, а вы отберете свою драгоценность.

В предрассветный час, когда соседи еще спали, вся семья собралась за столом, чтобы отведать поросенка. Ели молча — голодные рты были слишком заняты вкусными овощами и свининой, чтобы разговаривать. Генрик потягивал вино из бутылки, пока она не опустела, и изредка подмигивал Казимире; его губы кривились в сальной ухмылке. Даже то, что Генрик своровал для них это мясо, придавало еде особый пикантный вкус.

— Хорошо.

Этот пир запомнился Янушу на всю жизнь. Даже теперь его рот наполнялся слюной при одном воспоминании о сочном, нежном, ароматном жарком.

Секунда, и юноша оказывается в дальнем конце прилавка, ложится на него животом, перегибается и крепко хватает Пепе за ворот футболки. Пощады не будет, ткань вокруг горла мальчишки стягивается все туже.

— Пусти! — отбивается тот, но силы слишком неравны, не хватало еще, чтобы засранец пал жертвой удушения.

Родители словно и не заметили пропажи свиной печени, стянутой мальчиком со стола. Может быть, Генрик, ощущая свою вину перед соседями, не стал ругать сына за мелкое воровство — ведь и сам отец не мог похвастать тем, что добыл поросенка честным путем. Казимира же очень опечалилась и чуть не расплакалась, подумав, до какой степени нужды дошла их семья, если ее маленький голодный сынишка съел большой кусок сырой свинины. Как водится, после сладкого застолья наступило горькое похмелье: сосед подозревал, что поросенка украл Генрик Палузинский; и хотя в открытую его никто не обвинял, помощь от соседей, и без того довольно редкая, почти совсем прекратилась.

«До этого не дойдет», успокаивает себя Габриель; «парень знает, что делает», успокаивает себя Габриель. И вправду, пытаясь защититься, Пепе выпускает из рук хьюмидор и подносит их к вороту. Габриелю остается только подхватить полустертое, длящееся вечно сражение на Плайя-Хирон —

Януш рос, и хотя природа наградила его здоровым и крепким организмом, он оставался тощим и долговязым подростком; чрезмерная худоба не красила молодого парня — торчащие ключицы и острые лопатки бросались в глаза. Он не был в чести у мальчишекодносельчан, соседских сыновей: всеми забытая доблесть его отцагероя вряд ли могла стать надежным капиталом, а сам Януш прослыл среди своих сверстников хитрым и изворотливым типом. Постоянно будучи последним человеком в любой компании, он все время старался прежде всего набить свое брюхо (он почти всегда был голоден, а это вряд ли служит формированию твердого характера), и редко отличался в драках, нередких среди задиристых деревенских мальчишек.

дело сделано.

— Все в порядке, — говорит он юноше. — Отпустите его.

Прошло еще несколько лет, и Януш смог помогать своим родителям обрабатывать землю — теперь даже самая тяжелая мужская работа была ему по плечу. Он неохотно тянул эту лямку; тем не менее дела у Палузинских стали понемногу улучшаться. Правда, они все еще находились на краю нищеты, но и большинство их соседей тоже были очень бедны; старая рана Генрика сделала из него плохого работника, лишив былой силы, — тем не менее стол в семье был уже не таким скудным, как раньше, и Палузинским даже удалось скопить несколько «злотых» на обновление койкакого хозяйственного инвентаря. В то время Польша переживала перемены к лучшему: новое либеральное правительство начало проводить земельные реформы, и в центре внимания новой аграрной политики оказались мелкие фермерские хозяйства. Система социального страхования и забота правительства о здоровье сельского населения оказали крестьянам существенную поддержку. Судьба, казалось, наконец повернулась к Палузинским, дав шанс и молодому Янушу, но тут новая беда нависла над всей землей польской.

— Я все, все расскажу… сам знаешь кому! — грозится отпущенный на волю Пепе. — Увидишь, что будет!

1 сентября 1939 года немецкие войска вошли в Польшу, а вместе с ними пришли террор и ужас беззакония. Видные политические деятели, ученые, просветители были смещены со своих постов или уничтожены новым «Центральным Правительством». Малейшее неповиновение могло привести человека в тюрьму, а то и на казнь. Повсюду царили паника и растерянность перед сложившейся ситуацией. Страна должна была покориться захватчикам: бесчисленные убийства, утопившие землю в крови с первых дней оккупации, жестокость немецких солдат и офицеров по отношению к коренным жителям Польши держали простой люд в постоянном страхе и тоскливом ожидании еще большей катастрофы. Неподчинение жестким законам Третьего Рейха каралось беспощадно: бесчисленное множество людей отправлялось в концентрационные лагеря — лагеря смерти. Немцы безжалостно уничтожали евреев; укрывательство или пособничество евреям означало расстрел или лагерное заключение для польских граждан.

— Да и пошел ты! — в сердцах бросает юноша.

Для Польши это означало возврат к тем давно прошедшим мрачным временам, когда власть в стране держалась на насилии и страхе. Для шестнадцатилетнего Януша Палузинского это означало возврат к тем дням, когда он постоянно голодал.

Повторять дважды не надо — мальчишка и сам знает, куда ему идти. Проскользнув под локтем Габриеля и выбежав из-за прилавка, он устремляется к выходу, попутно сбивая путеводители со стоек, внося хаос в аккуратно составленные ряды книг — те, до которых можно дотянуться. Как только за ним захлопывается дверь, юноша мрачно произносит:

— Вот ведь маленькая сволочь!