Только он задал себе вопрос, почему они не выключат фары и не остановятся, как сразу же нашел ответ. Это совсем не Ярмо и Томас. Инстинктивно он бросился на снег и на четвереньках заполз за груду досок до того, как свет фар притушили, а машина завернула во двор и остановилась всего лишь в нескольких метрах от него. Судя по звуку, открылись и закрылись двери. Похоже, из машины вышло трое, но их разговор нельзя было толком разобрать.

– Нет, нет, нет, послушайте меня… вот эта машина, – сказал кто-то по-английски.

Голос был ему незнаком, но было нетрудно догадаться, что это не кто иной, как Гидон Хасс – второй после Аиши Шахин человек в его списке людей, которых он хочет схватить.

– …сигнализация сама собой не отключается…

Голоса стихли, и Фабиан увидел, как они прошли в здание. Он встал и поспешил туда же. Но дверь была заперта. Он обошел дом с задней стороны, где большая часть фасада была закрыта строительными лесами. Свет в окнах не горел ни на первом, ни на втором этаже. Значит, они находились где-то в подвале.

Без перчаток и настоящих зимних ботинок Фабиан сумел взобраться по одной из стоек на леса. На уровне второго этажа, где из-за сильных порывов ветра снежинки, как иголки, кололи лицо, он разбил окно и забрался внутрь. Он зажег фонарик в мобильном и быстро вышел из комнаты без мебели, где было полно кистей и банок с краской.

Пройдя длинный холл, спустился по широкой лестнице на первый этаж, где ремонт, похоже, приостановился. Пол был взломан, а с потолка свисали отдельные провода. Вскоре он нашел узкую винтовую лестницу, ведущую в подвал. В тесном коридоре на полу лежала защитная бумага и пахло краской. Через каждые пять метров он останавливался и прислушивался, и на третий раз он их услышал.

Шаги становились все отчетливей.

Фабиан отключил мобильный и стал на ощупь пробираться вдоль стены, пока не добрался до двери, в которую вошел как можно более неслышно. Слишком поздно он понял, что от его движений зажглись лампочки на потолке, и через несколько секунд вся комната озарилась светом.

Но не это было самым худшим. Новую комнату, сияющую чистотой, не так давно использовали. Он подошел к операционному столу. Конечно, его вытерли, но в большой спешке. С нижней стороны края стола и на одной из ножек виднелись следы крови, а когда он поднял перфорированную крышку слива в нескольких метрах от операционного стола и засунул руку в темную воду водяного затвора, чего он там только не обнаружил – от больших свернувшихся сгустков крови до хрящей и прядей волос.

Он встал и увидел рядом с полуоткрытой дверью в соседнюю комнату кучу завязанных черных мусорных мешков. Он догадывался, что в них находится, но не был уверен, выдержит ли, если откроет их и заглянет внутрь.

Фабиан сделал несколько шагов к куче, одновременно представив себе, как подходит к дому в Эншеде и звонит в дверь. Открывает Андерс, и Фабиан сразу же по его глазам видит, что тот понял, что случилось, и сейчас у него будет нервный срыв. Он ожидает, что Андерс начнет кричать и проявлять агрессию. Но тот падает на пол, закрыв рукой рот. Фабиан опускается на колени и обнимает его.

Он развязал один из мешков и увидел в нем две отрезанные руки и одну стопу. В другом мешке лежали части ног. Но только в пятом он нашел то, что искал.

Голову.

И тут он не мог не испытать запретное чувство.

Облегчение от того, что еще не поздно. Что пока есть возможность.

114

Малин Ренберг как можно сильнее ударила ногой, чтобы не даться им в руки. Одновременно она махала руками и кричала во все горло. Но не из-за боли в бедре, теперь такой острой, что она почти теряла сознание. Она кричала, спасая свою жизнь, хотя знала, что это бесполезно и ей никогда не удастся отсюда выбраться. Что у обоих мужчин слишком сильные руки, которые скоро станут держать ее так крепко, что ей останется только крик и боль.

И только тогда седой, который несомненно был Гидоном Хассом, повернулся к ней.

– От этого тебе сейчас станет немного легче, – сказал он на ломаном шведском и поднял шприц.

Малин уперлась ногами, пытаясь вырваться из его рук, но силы у нее кончились, и теперь пот бурным потоком лился с ее лба.

– Переверните ее, – сказал Хасс по-английски.

Двое мужчин, которые до сих пор не сказали ни слова, перевернули ее на бок спиной к Хассу. Она не почувствовала укола. Но эффект наступил почти что сразу. Мускулы ее тела расслабились. Боль наконец оставила ее в покое. Первый раз с тех пор, как она проснулась, она не испытывала боли.

– Вот так. Разве не лучше, признай?

Она хотела было кивнуть, но сделала над собой усилие и сдержалась. Меньше всего ей хотелось оказывать ему поддержку.

– А теперь я хочу поехать домой. Ты можешь это понять? Сейчас мне надо домой.

Хасс рассмеялся и сказал по-английски:

– Она говорит, что ей надо домой.

Двое других также начали смеяться, привязывая ее за ноги и за руки к кровати новыми ремнями.

– Какого черта вы от меня хотите? – И повторила по-английски: – Что вы от меня хотите?

– Оставьте меня с ней и начните осматривать дом, – по-английски велел им Хасс.

Мужчины кивнули и скрылись из комнаты.

– Что я хочу? – Он положил руку себе на грудь. – Извини, но кто к кому вторгся?

– Я же, черт возьми, понятия не имею, где я. Пожалуйста… – Она сделала усилие, чтобы не заплакать.

– Мы уже это проходили. Я хочу, чтобы ты ответила, есть ли здесь кто-то еще и чья машина стоит во дворе.

– Я же сказала, что не знаю. Я лежала в Южной больнице, и там на меня напала уборщица…

– Уборщица?

– Да, как раз тогда я поняла, что она проходит как обвиняемая по делу… – Малин прервала себя. Внезапно до нее дошло, как все взаимосвязано. – Я в посольстве, так ведь?

Мужчина коротко кивнул.

– Тогда, наверное, ты понимаешь, почему не можешь уехать домой. – Хасс повернулся к ней спиной и отошел, чтобы что-то взять.

– Но подожди, ты же не можешь просто так…

– Именно что могу. – Он повернулся с улыбкой и новым шприцем в руке. – И ты должна быть благодарна. Ты просто заснешь и даже не успеешь понять, что все кончено.

– А что с детьми? – Она больше не могла сдержать слезы. – Я же жду близнецов.

Хасс подошел к ней и положил руку ей на живот.

– Ты ждала близнецов, но одного уже нет. Ты этого не заметила? Вот здесь есть жизнь. – Он положил ладонь на правую сторону ее живота, а потом на левую. – А здесь… not so much.[68] Но какое это имеет значение? Скоро вы все равно воссоединитесь.

«Это не должно так закончиться», – только и думала Малин, когда Хасс, отложив шприц, затягивал ремень на ее предплечье. Не так она себе это представляла. Совершенно беспомощная и на сносях. За что ей это?

– Вот подходящая вена, – сказал он и вновь взял шприц.

– Подожди, пожалуйста, подожди. Вы должны передать Андерсу, то есть моему мужу, что я люблю его больше всего на свете. Я очень давно этого не говорила, но обещайте. Пожалуйста, вы должны мне это обещать.

– Твой муж никогда не получит от нас никаких известий. Он никогда не узнает, что произошло. Для него ты просто внезапно исчезла однажды ночью и больше не вернулась. У него, конечно, будут разные версии, но он никогда и близко не подойдет к правде. А с годами он будет все меньше думать об этом и пойдет дальше по жизни. Может быть, с новой женщиной. Кто знает, может быть, даже с близнецами.

Малин плюнула ему в лицо.

– Я надеюсь, что ты будешь гореть в аду.

Он ответил со сдержанным смехом:

– Я могу ошибаться. Но ты не производишь на меня впечатления человека, который верит в рай и ад. Хотя, возможно, все меняется, когда находишься в твоей…

Его прервал выстрел и крики из коридора. Затем сразу один за другим раздалось еще два выстрела. Последовала тишина, которую нарушила рация в его нагрудном кармане:

– It’s safe to come out now[69].

115

Томас Перссон был не из пугливых. Но сейчас он был напуган. До такой степени, что опустошил мочевой пузырь и почувствовал, как теплая моча стекает вниз по внутренней стороне ног. Первый раз в него попала пуля, и он ожидал, что будет гораздо больнее. Сейчас он почти ничего не ощущал, кроме пульсирующей глухой боли. Может быть, это просто выброс адреналина, и когда он закончится, придет настоящая боль.

Пуля, наверное, прошла через правую ляжку, поскольку джинсы уже потемнели от крови, которая начала капать на белый кафельный пол. Кровь текла обильно, что одному из двух мужчин, заставивших его встать на колени, теперь связывающему ему руки за спиной его же собственными наручниками, пришлось переставить ногу, чтобы кровь не попала ему на ботинок.

Он никогда не верил в бога, да и теперь не верил. И тем не менее все время мысленно повторял одну и ту же фразу: «Обещаю стать лучше, только пусть здесь появится Фабиан, пока не станет поздно. Пожалуйста, прошу тебя. Обещаю стать…»

– And what have we got here? More police?[70]

Двое мужчин кивнули, и Гидон Хасс повернулся к Томасу и Ярмо, которые стояли рядом на коленях, руки в наручниках заведены за спину.

– А вы тоже из Государственной криминальной полиции?

Томас и Ярмо кивнули.

– А еще кто-то есть?

И Томас, и Ярмо посмотрели вниз на кафель, и глазом не моргнув.

– Кто-то еще есть, я спросил!

– Нет, только мы, – ответил Ярмо.

– Вот как? А ваш коллега Фабиан Риск? Где он?

Ярмо пожал плечами.

– Где большинство других. Дома, празднует Рождество со своей семьей. Это довольно важный праздник в этой стране.

Хасс кивнул мужчинам, и один из них сделал шаг вперед и так сильно пнул Ярмо ногой прямо в лицо, что тот потерял равновесие и упал на бок.

– Я знаю, что такое Рождество. Точно так же я знаю, что Риск не дома со своей семьей. Встать.

Ярмо сделал попытку встать, но ему это не удалось.

– Я сказал встать.

Один из мужчин схватил Ярмо за волосы и потянул вверх.

– Вот как? И как, по-вашему, нам выйти из этой ситуации?

– Сдаться, поехать с нами в полицейский участок и признаться, – сказал Ярмо.

Хасс засмеялся.

– At least he’s got a sense of humor[71]. Но дело в том, что мне не в чем признаваться. Я ведь не сделал ничего противозаконного. Даже когда все обнародуют, признаться будет не в чем. Наоборот, меня будут считать героем все те, кто хочет вернуть себе жизнь и готов немного заплатить за это. Все, кто сегодня готов поехать за границу и позволить пьющему врачу, лишившемуся лицензии, сделать операцию в грязном гостиничном номере. И самое лучшее, что это даже не на шведской территории. – Хасс развел руками.

– Значит, это санкционировано Израилем? – спросил Ярмо.

– Израиль… – Хасс фыркнул. – Они понятия не имеют, что затеяли. Они думают, что нужда в свежих органах исчезнет, как только они издадут неэффективный закон, который запретит ее.

– Ты знал, чему подвергают твою жену, – сказал Томас и повернулся к Хассу. – И, тем не менее, ты предпочел не обращаться к нам. Это называется сокрытие информации и наказуемо согласно статье 17 Уголовного кодекса.

– Ой. Я не думал, что ты осмелишься что-то сказать. Ты ведь наделал в штаны и все такое. – Он сел на корточки перед Томасом. – Это правильно, у меня были подозрения. Но зачем рисковать всем тем, на что ушли годы планирования, ради жены, которая только и делает, что жалуется и максимум предлагает миссионерство раз в месяц с тех пор, как я поседел?

– Потому что ты любишь ее.

Хасс опять засмеялся.

– Еще один шутник. Вы бы лучше стали комиками, а не полицейскими. – Он встал и повернулся к своим пособникам.

– Kill them both[72].

Двое мужчин вышли вперед, встали в метре от Томаса и Ярмо, вытащили свои пистолеты, передернули затворы и прицелились им в головы.

– Пожалуйста, не делайте этого. Я сделаю все, что вы захотите, – закричал по-английски Томас. – Пожалуйста, прошу вас!

Ярмо ничего не сказал. Он просто закрыл глаза.

Фабиан слышал, как Томас молил о пощаде, и через щель в двери видел, как двое мужчин в костюмах направили свои пистолеты на его коллег, которые сидели на коленях с опущенными головами. Он узнал мужчину по фото, которое Карнела Аккерман показала ему в ресторане «Гондола» до того, как ушла оттуда. Теперь она лежала расчлененная в нескольких мешках для мусора.

Он не осмеливался делать резких движений, чтобы свет опять не зажегся. Но в конечном итоге ему удалось медленно опустить руку под курткой и вытащить пистолет. Ему даже удалось передернуть затвор так, что не зажегся свет. Пока Томас кричал все громче, умоляя сохранить ему жизнь, он медленно поднял пистолет и прицелился через щель в двери. Всем телом он почувствовал, что исход дела теперь в его руках.

Но они не хотели. Или, точнее сказать, только могли дрожать еще сильнее. Его руки оказались совершенно бесполезными и не способными справиться даже с такой простой задачей, как нажать на курок, сколько бы он ни пытался.

Вместо этого Фабиан просто сидел в темноте и прятался, слушая, как им дали последний шанс рассказать, где он находится. Как Ярмо полностью отрицал, что знает, где он, хотя наверняка и он, и Томас поняли, что он там. Отчаянные мольбы Ярмо сохранить ему жизнь, когда до него наконец тоже дошло, каким будет финал. Когда пули пробили им головы и они рухнули на пол, Фабиан уже давно сдался и опустил свой пистолет.

И только когда смолкло эхо от выстрелов, стало тихо.

Совсем тихо.

Но ненадолго.

Поскольку скоро он услышал их снова, хотя собственными глазами видел, как его коллеги лежат, съежившись, а из их затылков в таких количествах льется кровь, что доходит до слива в нескольких метрах от них.

Крики.

Теперь они звучали громче, чем когда-либо.

116

– Перенесите их в посольство и создайте видимость, будто это вторжение и самооборона. А я тем временем уберу здесь, как только закончу с толстой, – по-английски произнес Гидон Хасс.

Теперь Фабиан дрожал всем телом. Через щель в двери он видел, как мужчины в костюмах схватили его коллег за ноги, потащили по полу и скрылись за двойными дверями.

Между тем обвиняющие крики никак не смолкали, а, наоборот, становились все сильнее. В конце концов он встал, и через несколько секунд комната озарилась светом. Совсем не думая о последствиях, он открыл дверь ногой еще на несколько сантиметров и увидел Хасса, стоящего к нему спиной и надевающего прозрачный клеенчатый фартук и защитную маску.

Затем он подошел к шкафу, достал оттуда работающую на батарейках хирургическую пилу, выбрал самое мощное полотно, включил ее, чтобы проверить, заряжены ли батарейки, и скрылся в тех же двойных дверях, что и двое мужчин.

Фабиан вытер слезы и попытался собраться с мыслями, но это оказалось невозможно. Крики двух его казненных товарищей заглушали все остальное. Словно полная неудача была уже свершившимся фактом. И исход не изменишь, что бы он ни делал. И, может быть, именно чувство, что ему все равно нечего терять, заставило его отправиться в операционную и пойти по двум кровавым следам к двойным дверям. Он открыл двери и увидел, что следы крови ведут дальше по освещенному коридору. Хасса нигде не было видно, и все двери по обеим сторонам коридора были закрыты.

Ударом ноги он открывал одну дверь за другой, обеими руками держа оружие перед собой. Только что покрашенные пустые комнаты. В некоторых стоят кровати и ночные столики. В других с потолка все еще свисают провода. Комната, где стоял Хасс, наклонившись над Малин со шприцем в руке, была полностью отремонтирована, если не считать полиэтилена, еще не снятого с кое-какой мебели.

– Отойди от кровати! – услышал он собственный крик.

Хасс обернулся. В другой руке у него была хирургическая пила.

– Риск… Значит, ты был здесь.

– Стреляй же! – закричала Малин. Она лежала, привязанная к кровати, и из одной руки у нее торчал шприц. – Чего ты ждешь? Стреляй в него!

Фабиан почти не слышал ее из-за криков.

– Отойди от кровати! – повторил он и прошел в комнату.

– Я подозревал, что ты где-то поблизости, – сказал Хасс и отошел назад.

– Положи пилу, руки над головой.

Хасс послушался. Фабиан быстро подошел к кровати, вытащил шприц и начал расстегивать ремни на запястьях Малин.

– Ты был здесь и видел, что происходит, так ведь? – спросил Хасс.

Фабиан не отвечал. Он продолжал развязывать крепко стянутые ремни, все время направляя пистолет на Хасса.

– Тогда я не понимаю, почему ты ничего не сделал. Ведь ты же явно держишь в руках оружие. Может быть, оно не заряжено. Но я в это не верю.

Фабиан теперь держал пистолет обеими руками.

– Знаешь, что я думаю? Вернее, больше не думаю. Чем больше я думаю, тем больше убеждаюсь. Ты не можешь. Так ведь?

– Заткнись!

– Даже когда к лбам твоих коллег были приставлены дула пистолетов. Даже тогда ты не мог. – Хасс опустил руки.

– Какого черта ты ждешь? – закричала Малин, пытаясь высвободить другую руку.

– Он не ждет. Он просто-напросто не может. – Хасс наклонился и схватил лежавшую на полу пилу.

– Положи ее, – велел Фабиан. Теперь его руки дрожали от напряжения.

– А если не положу? Ты в меня выстрелишь? – Хасс выпрямился, держа пилу в одной руке. – Вряд ли. – Он включил пилу, заработало зубчатое полотно, и стал размахивать ею. – Стреляй в меня. Почему ты не стреляешь?

Фабиан был полностью сосредоточен на том, чтобы заставить свои дрожащие руки нажать на курок, и не успел увернуться от пилы, которая перевернулась в воздухе и попала ему прямо над кромкой волос у лба, а потом упала на пол.

Пистолет выскользнул у него из рук, когда он схватился за голову и почувствовал, как в том месте, где сняли часть скальпа, у него оголился череп. Кровотечение было таким сильным, что кровь уже успела затечь ему в глаза и начала капать на пол.

Ему стало очень плохо и пришлось схватиться за кровать, чтобы не потерять равновесие. Другую руку он изо всех сил прижимал к открытой ране, откуда кровь струилась между пальцами и дальше по лицу. И где-то за собственным пульсом и криками Томаса и Ярмо он слышал также крик Малин. Но не мог разобрать слова.

Между тем Хасс, стоя на четвереньках, подбирался к нему. Будто что-то искал. Именно, пистолет. Он же его выронил. Может быть, Малин хотела, чтобы он его отшвырнул. Но Фабиан его не видел. Он почти ничего не видел, поскольку глаза застилала кровь.

И тут раздались выстрелы.

Сначала один, а потом еще три подряд.

Фабиан ждал боли в животе и еще больше крови, а потом он рухнет на пол, как Ярмо и Томас. Но он не рухнул и не мог понять, куда попала пуля. Он начал с Малин? Этот мерзавец стрелял в Малин. Он повернулся к кровати, но кровать была пуста.

Фабиан ничего не понял и попытался вытереть кровь с глаз, чтобы лучше видеть. Но кровь текла все время, и под ним уже образовалась большая лужа. И тут он разглядел, что она лежит на полу с пистолетом в руках.

– Отойди!

Он услышал слова, но до конца их не понял и повернулся вслед за тенью, которая скрылась в дверях.

– Он ранен, но нам надо отсюда выбраться, пока он не вернулся, – сказала Малин. – Помоги мне подняться.

Силы покидали Фабиана, вытекая вместе с кровью, но ему удалось поднять ее на кровать и выкатить кровать из комнаты. Он понятия не имел, в какой стороне выход, и пошел за двумя кровавыми следами по длинному коридору. Хасса нигде не было видно.

Лифт с автоматической дверью поднял их на этаж выше, и они вышли прямо в снежную бурю. Но Фабиан не чувствовал холодного ветра. Он опять услышал голос Малин – слов было не разобрать, но он все равно все понял, подхватил ее за подмышки, стянул с кровати, застрявшей в снегу, и поволок с пригорка. Он упал, но сумел подняться, а потом снова упал. Наконец они добрались до машины, и Фабиан втащил Малин на заднее сиденье.

Машина завелась с первой попытки, и, несмотря на кровь, которая хлестала из него и застилала глаза, ему удалось задом съехать с холма, не застряв в снегу.

Но ничего этого он не запомнит. Не запомнит он и того, как поехал дальше по улице Страндвеген и, пропустив левый поворот на улицу Хамнгатан у Королевского драматического театра, поехал вместо этого по улице Биргер Ярлсгатан на слишком большой скорости и врезался прямо в статую «Ястреб и голубь» на пустой заснеженной площади Стюреплан.

117

Бог опять доказал, что не оставляет ее. Что вмешивается и действует, как только Он ей нужен. Осознает она это или нет. Взять хотя бы эту беременную женщину-полицейского, о которой ей пришлось позаботиться. Если бы не она, Аиша никогда бы не добралась до аэропорта Арланда, а оттуда до Тель-Авива через Стамбул. Фабиан Риск понял, куда она собралась, но его беременная коллега не оставила ему никакого выбора, и она просочилась как сквозь пальцы.

Аиша Шахин получила сданный багаж и без проблем прошла с ним таможню. Насколько она могла судить, растаявший лед не потек. Ее ждал заказанный джип, и дорога до Иматина заняла меньше четырех часов. Как и было запланировано. Ее пропустили даже на блокпостах, не спросив, куда она направляется или по какому делу едет.

Словно Бог вознаградил ее и расстелил перед ней красную ковровую дорожку. За всю работу, которую она проделала за эти долгие годы. За тренировку и подготовку. За все сомнения, которые ей пришлось преодолеть. А ведь она даже и думать не смела, что у нее все получится. Но с Божьей помощью она превзошла саму себя и почти дошла до того пункта, о котором так долго мечтала.

Она припарковала машину у въезда в деревню и стала ждать темноты. Потом открыла стоящую в сумке водонепроницаемую цистерну, достала оттуда полиэтиленовый пакет с органами, благодаря которым Эфраим снова станет целым, и проделала остаток пути пешком с полностью упакованным рюкзаком за спиной.

Надгробный камень по-прежнему находился на том же месте, где она поставила его почти десять лет назад. Но текст успел выгореть на солнце. Поэтому для начала Аиша достала чернила и стала подновлять надпись. Потом раскрыла лопату и начала копать. Дойдя до довольно большой глубины, смахнула землю с полиэтилена, который покрывал его последние останки.

Перекусив шоколадкой, которую она запила водой, стала дальше работать лопатой, чтобы расширить могилу. Здесь земля была значительно тверже, и она чувствовала, как на руках появляются волдыри. Но она не обращала на это внимания. Боль – в высшей степени временное явление. Через два часа Аиша спустилась вниз, счистила последнюю землю с Эфраима и развернула защитную пленку.

Когда она была здесь в последний раз, шрам с грубыми швами вызвал у нее безграничную черную злобу. Но теперь не было ни ненависти, ни швов. Из нее вытекла последняя капля черноты, и сейчас она испытывала лишь одну любовь. Такую глубокую и горячую, что, несмотря на холодную ночь, она совершенно не мерзла.

Она достала скомканный полиэтилен из его грудной клетки, которая теперь состояла из одних ребер, и открыла водонепроницаемый пакет.

Бережно и осторожно отвинтила две крышки на маленьком контейнере для контактных линз, вынула роговицы, сначала левую, потом правую, и положила их в глазницы черепа. Все для того, чтобы он снова мог ее видеть. После чего достала его легкое и осторожно поместила под правое ребро, чтобы чувствовать теплое дыхание Эфраима на своей щеке. Печень и две почки – залог чистоты их любви. В конце она вернула ему его сердце, которое с этой минуты и навсегда будет биться для них.

Когда все было на месте, Аиша легла на спину как можно ближе к нему. Держа мобильный в руке, нажала на плей и положила телефон себе на грудь. В ночи зазвучала мелодия, которая раздавалась из его радиоприемника в тот раз и которую потом она слушала каждый вечер, ложась в одинокую постель. Она достала маленькую коробочку с таблеткой, положила таблетку в рот и проглотила.

Теперь осталось недолго. Скоро они снова встретятся, и с этой минуты ничто и никогда не сможет их разлучить. Она взглянула на звезды, которые в ту ночь светили особенно ярко, и поняла, что никогда не была так счастлива.



At last my love has come along
My lonely days are over and life is like a song
At last the skies above are blue
My heart was wrapped up in clovers the night I looked at you
I found a dream that I could speak to
A dream that I could call my own
I found a thrill to press my cheek to
А thrill that I’ve never known.
You smiled and then the spell was cast
And here we are in Heaven
For you are mine at last[73]



Эпилог

22 декабря 2009 г. – 14 апреля 2010 г.

Дуня Хоугор летела в Копенгаген со смешанными чувствами. К ее удивлению, нашлось объяснение тому, почему спортивный автомобиль на дне порта Хельсингера был зарегистрирован на убитого министра юстиции Швеции. Может быть, немного странно и запутанно, но вполне достоверно. Это, в свою очередь, означало, что у нее по-прежнему нет конкретного аргумента, почему она должна возобновить расследование. И мало того, она уличила Карстена в неверности.

Но, несмотря на все это, когда колеса коснулись посадочной полосы, Дуня почувствовала себя сильнее, чем когда-либо. Она почти ликовала. Она точно не знала, как все будет. С этой минуты она будет следовать своему собственному компасу. С этой минуты никто и никогда не сможет ею манипулировать. Ни какой-то там Хеск и ни какой-то там Карстен.

Не говоря уже о слизняке Слейзнере, который наверняка ждет, что она заползет обратно в свою скорлупу и подаст заявление о переводе в другой отдел. Но она меньше всего собиралась это делать. Наоборот, она останется в ожидании подходящего случая и будет для него как бельмо в глазу. И когда представится возможность, нанесет такой удар, что у него не будет никакого шанса даже понять, что на самом деле произошло.

Когда Карстен вернулся домой с огромным букетом, который едва пролез в подъезд, его ключ больше не подходил к замку. Что усилило его беспокойство, которое он испытывал целый день. Он попытался позвонить Дуне, но автоответчик сообщил ему, что абонент недоступен. Он сел на лестницу и стал ждать. Примерно через час все стало ясно: его мама позвонила из Силькеборга и спросила, почему грузовик со всеми его пожитками подъехал к их гаражу.



У статуи на площади Стюреплан Малин Ренберг потребовалось целых двадцать три минуты, чтобы подняться с заднего сиденья автомобиля, где после аварии шипел и дымился капот. Еще шесть минут ушло у нее на то, чтобы найти мобильный Фабиана и позвонить в службу спасения. Женщина на другом конце провода сначала сомневалась, достаточно ли критическая ситуация, но дала себя уговорить и вызвала им скорую.

Хотя рана Фабиана была не очень глубокой, он потерял свыше двух литров крови, и поэтому ему нужно было сделать переливание. Анализ показал, что у него первая группа крови, а значит, к сожалению, не подходит ни одна другая. Обычно больницы хранят большие запасы именно первой группы, поскольку ее можно использовать как замену всем другим. Но в эту ночь, несмотря на все предупреждения о гололеде, случилось крайне много ДТП, вследствие чего запасы в Южной больнице кончились. Поэтому Фабиана погрузили в искусственный сон, пока он ждал, когда найдут и привезут нужную ему кровь.

Тем временем Малин сделали экстренное кесарево, и бледного маленького мальчика весом 2773 грамма вынули и положили матери на грудь. Андерс, который успел приехать, имел честь перерезать пуповину, и скоро лицо мальчика порозовело.

После всех бесконечных обсуждений имени они, в конце концов, сошлись на том, что если будет мальчик, они назовут его Нильсом. Но когда Малин почувствовала теплое маленькое тело у себя на груди, она спросила Андерса, не согласится ли он на Луве[74]. Он согласился.

Девочка, которую вынули через несколько минут, весила 1860 граммов, но ее лицо так и не порозовело. Но ей дали полежать на материнской груди рядом с братом, пока родители давали ей все имена, которые выбрали. Тиндра Сив Элисабет Ренберг.

В понедельник 28 декабря Фабиан настолько пришел в себя, что смог выписаться из больницы. Было уже начало третьего, и Херман Эдельман попросил его прийти на работу.

На самом деле больше всего он хотел встретиться со своей семьей. Но с другой стороны, с нетерпением ждал расспросов, чтобы дать полный отчет о событиях в ночь накануне сочельника, а потом вместе с остальной командой выработать план дальнейших действий в отношении убийств двух полицейских и ареста Гидона Хасса.

Но ни расспросов, ни плана дальнейших действий не было. Дальше они не пойдут. По мнению Эдельмана, следствие окончено, и нет никаких оснований возобновлять его. Зато израильское посольство заявило в полицию о незаконном проникновении и использовании оружия, в результате чего не только погибли Ярмо Пяивинен и Томас Перссон, но и были ранены сотрудники самого посольства, и им пришлось обратиться за медицинской помощью.

Посольство также оказало содействие, прислав пули. Экспертиза показала, что они были выпущены из табельного оружия Фабиана.

И глазом не моргнув, Эдельман поставил его перед выбором: или он подписывает заявление об увольнении с выплатой зарплаты за полгода вперед, или принимает заявление в полицию о незаконном проникновении, разжигании национальной ненависти и покушении на убийство.

Фабиан был полностью уверен, что с помощью свидетельских показаний Малин Ренберг и Нивы Экеньельм с него без особых проблем снимут все подозрения. Даже если из квартиры Аишы Шахин в Аксельсберге вынесли все вещи и полностью уничтожили.

Он также был уверен в том, что вместе они смогут собрать достаточно доказательств, чтобы Хасса и его кузена посла признали виновными. Эта история не только приведет к отставке Эдельмана и многих сотрудников Министерства юстиции, но, вероятно, и всего правительства. Все узнают правду, и планы на операционную в посольстве, какие бы они ни были, никогда не осуществятся.

И все же Фабиан решил принять предложение и подписать заявление об уходе. Не имеет значения, как плохо он думает о своем старом наставнике. С каким удовольствием он бы показал ему, что правда все равно всегда всплывает. Но, как и предупреждал его сам Эдельман, он не позволит, чтобы поиски правды стоили ему всего остального. Действительно важного.

К тому же что-то подсказывало ему, что это его последний шанс показать Соне и детям, что он собой представляет. Что он в конечном итоге готов пожертвовать всем ради них. Он понятия не имел, готова ли по-прежнему Соня дать им последний шанс. Выслушает ли она вообще его предложение все здесь бросить и начать сначала в его родном городе Хельсингборге.

Одно он знал наверняка: он никогда не простит себя, если не сделает этой попытки.



Спустя несколько месяцев, в конце марта, когда шумиха вокруг странного поведения двух полицейских Томаса Перссона и Ярмо Пяивинена, приведшего к их смерти, более или менее улеглась, израильского посла вызвали на родину и через пару дней заменили новым.

Ротация не привлекла особого внимания шведских СМИ, и никто не подверг сомнению официальную версию, что отъезд домой состоялся по причинам личного характера.

Нигде не написали и о том, что двоюродного брата посла Гидона Хасса в этой связи тоже вернули на родину. Никакого официального процесса не было. Однако, согласно неподтвержденным источникам, кузены были отправлены в Лагерь 1391 – израильский Гуантанамо. На данный момент неизвестно, живы ли они.

Х

4 января 2010 г.

Он слышал их, но не верил этим слухам – слухам, о которых никто не осмеливался говорить в полный голос, но которые все равно распространялись с быстротой молнии по всей стране за закрытыми дверями и задернутыми шторами. Сам он воспринимал их как выдуманные истории, слишком невероятные, чтобы относиться к ним серьезно. Во всяком случае, первые годы. Но в воскресенье 15 сентября 2002 года все изменилось. С тех пор прошло свыше семи лет, и теперь он, к сожалению, знал, что слухи даже рядом не стояли с тем, что происходило в действительности.

Знакомый – настоящих друзей у него никогда не было – спросил его, хочет ли он войти в группу, которая тайно исповедовала запрещенную практику медитаций и тренировок фалуньгун. Это обещало не только духовное просвещение, но и телесное совершенствование.

Для ответа на вопрос он, как всегда, кинул жребий. Он делал так с того дня, как прочел книгу Люка Райнхарта «Дайсмэн, или Человек Жребия». Выпало четыре, что означало «да». И хотя «да» было сомнительным, у него не оставалось выбора, кроме как последовать жребию.

Как прямое следствие этого теперь он находился в концлагере Масанйия в районе Юйхун прямо под Шэньяном на северо-востоке Китая. Семь лет, три месяца и двадцать два дня ему пришлось выживать на корме, который никак нельзя назвать «едой», в такой маленькой камере, что он едва мог вытянуться.

С тех пор он проводил пятнадцать часов в сутки в каком-нибудь фабричном цеху, где под строгим наблюдением выполнял принудительные работы, например срезал нитки с копий фирменной одежды или собирал игрушки и светящиеся палочки для экспорта в США. За каждую случайную ошибку ему ставили клеймо.

Если бы не жребий и не его убежденность в том, что в один прекрасный день его вызволят отсюда, он бы почти наверняка сломался, как все остальные вокруг. Если понять, что на самом деле здесь происходит, оставалось только надеяться, что смерть не заставит себя ждать.

Они находились здесь не для того, чтобы их мучили или принуждали к рабскому труду в таких отвратительных условиях, что даже не укладывалось в голове. Речь шла совсем не об этом. Конечно, они приносили государству какие-то деньги. Но это не шло ни в какое сравнение с тем, что можно было заработать, когда их расчленяли и продавали по частям.

Орган за органом.

Это было настоящей причиной всех анализов, которые надо было сдать, и всех медицинских обследований, которые надо было пройти. По этой же причине пытки никогда не касались тех частей тела, которые представляли достаточно большую ценность. Поэтому заключенные через равные промежутки времени исчезали и никогда не возвращались. Сам он совершенно не беспокоился. С годами росла его уверенность в том, что это спокойствие и является его билетом отсюда.

Осознание этого пришло к нему вот уже почти три года тому назад, когда они первый раз ворвались в его камеру, но не стали его бить и ничего не перевернули вверх дном. Это было глубокой ночью. Его положили на носилки в коридоре и под строгим наблюдением пронесли через все ворота и двери, а потом через все посты вынесли наружу.

Впервые со дня ареста он оказался на улице и до сих пор помнит, как наполнил легкие резким ночным воздухом и посмотрел прямо в звездное небо, пытаясь растянуть секунды перед тем, как его внесли в ждущую скорую и повезли в одну из медицинских клиник Шэньяна.

Там его, наверное, усыпили, и он проснулся только когда вернулся в свою камеру с окровавленной повязкой вокруг туловища. Под повязкой с левой стороны находился небрежно зашитый шов длиной в несколько десятков сантиметров, который свидетельствовал о том, что у него изъяли одну почку. Просто так, даже не спрашивая разрешения. Словно она никогда и не принадлежала ему, а принадлежала китайскому государству, которое в любой момент может вернуться и изъять у него другие органы.

С тех пор больше ничего не происходило, кроме того, что через неделю ему приказали выйти в цех и вернуться к рабскому труду.

До этого момента.

Четыре дня назад его повезли в смотровой кабинет, который он никогда не видел раньше. Там врач попросил его снять темно-синюю казенную куртку и внимательно прослушал его стетоскопом. Сначала долго слушал левую часть спины, а потом грудь. Это могло означать только одно: в этот раз им нужно его сердце.

Разумеется, есть риск, что они уже взяли у кого-то другого. Что его сердце неровно бьется или есть какой-то другой дефект, который делает его непригодным. Но он все время был наготове. Если они придут за ним, это будет его самый последний шанс.

Ни у кого другого из всех десятков тысяч узников лагеря не было шанса использовать ситуацию в свою пользу. Они были не только сломлены и зомбированы до такой степени, что некоторые даже не помнили своего имени; все дело было в том, что по своей сути они были хорошими людьми. В этом-то и заключалось его преимущество. Сам он никогда не был хорошим человеком.

Никто в это не верил, когда видел его. Наоборот, большинство считало его приятным, обаятельным и внимательным. Но они жестоко ошибались. Сколько он себя помнил, он наслаждался зрелищем чужих страданий. В детстве он использовал животных, а потом и людей. И, может быть, поэтому он, в отличие большинства, все еще сохранил ясность мышления.

Его родителям понадобилось несколько лет, пока до них наконец дошло, что это не несчастный случай или не вина других детей, а что их хорошенький приемный сынок действительно мерзавец. Его отец сразу же от него отступился. Мать же, напротив, перепробовала все – от различных психологов до занятий боксом. Но когда ничего не помогло, надежда наконец погасла и в ее глазах. Когда он через несколько лет, вдохновленный Райнхартом, после средней школы доверил выбор своего жизненного пути жребию и сказал, что собирается покинуть их, они с трудом скрыли свою радость.

…Что-то заскрежетало. Он сел и явственно услышал, как ворота безопасности в дальнем конце коридора отперли и открыли. Это было среди ночи и не могло быть ничем иным. И, как и в прошлый раз, он услышал, как они со скрежетом катят носилки на колесах.

Он взял кости, встряхнул их в сложенных ладонях, которые открыл с напряженным ожиданием, все время слыша скрежет приближающихся носилок. Вышло именно так, как он надеялся. Два ряда с тремя точками в каждом. Точки, цвет которых давно стерся, и остались одни углубления. Но это было не что иное как «шестерка». «Шестерка», которую ему не терпелось воплотить в жизнь.

Они уже почти подошли к его двери. Через несколько секунд ключи вставят в замок и повернут, и его выведут из камеры и привяжут к носилкам. Он быстро засунул кости в рот, проглотил их и засунул руку под подушку и дальше в дырку в матрасе, где свыше двух лет прятал ножницы из фабричного цеха.

Дверь распахнулась, и он сделал как можно более изумленный вид. К нему ворвались охранники, вытащили его из камеры и покатили на носилках по тем же обшарпанным коридорам и через те же ворота безопасности. Затем они ехали в тех же лифтах, что и три года назад. Но звезды в эту ночь не светили. Лил дождь, и капли были такими крупными, что он смог утолить жажду, просто открыв рот, за те несколько секунд, пока его вносили в скорую.

Его тюремная одежда полностью промокла и прилипла к телу, на что он не рассчитывал. Если кто-то из охранников посмотрит на его правое предплечье, то сразу же увидит очертания ножниц под рукавом рубашки. Но ни один из напряженно блуждающих взглядов ничего не обнаружил за всю дорогу до клиники, где его передали персоналу больницы и повезли дальше по коридорам, освещенным лампами дневного света.

Они торопились – судя по всему, была спешка, и, как и в прошлый раз, все было готово, когда его привезли в операционную. Бригада ждала в зеленой операционной одежде, марлевых повязках и латексных перчатках, готовая распилить его грудную клетку, вынуть его сердце и с наибольшей вероятностью также остальные органы, а потом кинуть его в контейнер в ожидании кремации.

Анестезиолог поднял его левую руку и стал массировать тыльную сторону ладони большими пальцами, чтобы улучшить приток крови, после чего привычным движением ввел иглу в самую крупную вену. Одновременно одна из сестер разрезала его мокрую рубашку и начала дезинфицировать участок вокруг сердца пахнущей спиртом губкой, которую держала длинными щипцами.

Он не успел заметить, как шприц в его руке подключили к тонкому прозрачному шлангу, который заканчивался венозным катетером. Катетер наверняка был наполнен жидкостью, от которой он навсегда исчезнет, как только вся она пройдет через шланг.

Он надеялся на случай, когда их внимание будет направлено не на него, а на что-то другое. Но все в операционной, кроме мужчины, который стоял к нему спиной, вытянув вперед руки, пока ему на талии завязывали клеенчатый фартук, не сводили с него глаз. К тому же жидкость из венозного катетера успела пройти треть шланга.

Настал момент действовать. Как он делал во время часовых тренировок каждую ночь последние годы, он откинул правую руку на край операционного стола и подхватил ножницы, не дав им упасть на пол. Это наверняка заметил анестезиолог, поскольку сразу же что-то закричал.

Он попытался вырвать левую руку из-под шланга и сесть, но анестезиолог уже набросился на него, вернул его руку на место и надавил ему на грудь. Но его правая рука по-прежнему была свободна. Если сейчас он промахнется, все пропало.

Он ударил туда, куда и должен был. Не видя происходящего, почувствовал, как острие ножниц вонзилось в шею по обе стороны гортани анестезиолога, который продолжал кричать, будто не до конца понимая, что произошло.

И только когда он сжал большой и средний пальцы и лезвия ножниц сомкнулись, крики прекратились, и им на смену пришло хлюпанье. В ту же секунду руки анестезиолога отпустили его и дотронулись до пропоротой ножницами дыры в наивной попытке остановить вытекающую толчками кровь.

Сам он теперь смог оторвать левую руку от шланга и броситься на остальных, готовых одолеть его. Он направлял свои удары во все стороны, где они могли причинить наибольший вред. Кровь. Повсюду кровь. Он никогда не видел так много крови. Кровь текла. Пульсировала. Хлестала. Ее было так много, что он несколько раз чуть было не поскользнулся, пробираясь к мужчине в клеенчатом фартуке, который устремился к дверям. Еще когда его вкатили в операционную, он понял, что это хирург и, вероятно, единственный, кем нельзя было пожертвовать.

Он бросился на пол ногами вперед и так сбил мужчину с ног, что тот приземлился на живот и ударился лицом о пол. Одновременно он слышал, как несколько остальных тянулись к нему. Но он уже одолел хирурга и заставил его встать на ноги, заведя его правую руку за спину и прижав окровавленные ножницы к сонной артерии. И, как по сигналу, остальные остановились, и он смог покинуть операционную, крепко держа своего заложника перед собой.

В коридоре персонал клиники также остановился и выполнил его приказ лечь на пол и дать ему пройти. У входа по-прежнему ждала скорая. Но двух охранников из нее нигде не было видно. Может быть, они пили кофе где-то на кухне для персонала или уже ехали обратно в концлагерь в другой машине с кем-то еще, кто только что лишился почки.

У машины хирург стал вырываться и умолять его о пощаде. Но он мог только покачать головой и объяснить, что это не к нему. Кости показали «шестерку», и ни он, ни кто-то другой ничего не может с этим поделать.

После этого он заставил хирурга лечь на спину, схватил ножницы обеими руками и со всей силы нанес прямо в грудь несколько ударов – образовалось довольно большое отверстие. Затем просунул пальцы между ребрами, вскрыл грудную клетку и обнажил сердце, которое еще боролось за свою жизнь.

Даже когда он вырвал сердце из тела и держал в своей ладони, оно продолжало биться, словно все еще имело маленький шанс.

Но «шестерка» есть «шестерка», долой сомнения, подумал он. Он бросил сердце на землю и раздавил своим ботинком. После чего сел за руль скорой и рванул прочь. Его собственный пульс бился так громко, что заглушал все остальные звуки.

Наконец-то он возвращался в то место, которое жребий заставил его покинуть, даже не обернувшись. Он отсутствовал пятнадцать лет и совсем не помышлял о возвращении. Но теперь принял решение. Или, точнее, решение принял жребий, который давал один и тот же ответ последние месяцы. Иными словами, он непременно должен вернуться.

Назад в Хельсингборг.

Спасибо

Ми

За то, что ты выдержала и, может быть не нарочно, оказывала потрясающую и совершенно необходимую поддержку. Твои мысли и комментарии – гораздо большее, чем просто вклад в это дело среди прочих. Без тебя… Нет, и подумать страшно.



Касперу, Филиппе, Сандеру и Нооми

За то, что вы понимаете, почему папа иногда находится совсем в другом месте, хотя сидит и ест за одним столом с вами.



Юнасу

За твои время и энергию, мысли и идеи. Лучше, чем с тобой, ни с кем не обсудишь.



Адаму, Андреасу и Саре и всем вам остальным в издательстве «Форум».

За то, что вы не только лучшее издательство, но и самое веселое.



Магнусу

За то, что ты делишься всеми своими медицинскими знаниями и с удовольствием тратишь время на обсуждение величины глаза в сравнении с маленькой луковицей.



Ларсу

За то, что ты охотно рассказываешь, как передергивают затвор пистолета, и все остальное, что происходит за занавесом.



Микаэлю и Йенни

За то, что вы одни из моих самых лучших друзей, и за то, что к тому же каждый из вас купил тридцать (!) экземпляров «Жертвы без лица».



Эллен из книжного магазина «Академкнига» в Хельсингборге, а также Свену-Оке и всей компании из «Велы» за то, что вы прочли, что вам понравилось, что вы сказали теплые слова и заставили многих других прочесть мою первую книгу.



И наконец большое спасибо всем вам, которые пошли и купили «Жертву без лица» летом 2014 года, когда никто другой о ней ничего не слышал. Благодаря вам и всем вашим друзьям, которым вы посоветовали прочесть и которые в свою очередь посоветовали своим друзьям, я теперь могу сидеть здесь и писать третью книгу о Фабиане Риске.