— Что все?
— Ну, икра там… Коньяк… Ананасы…
— Ананасов в шампанском нет, не пролезают, — пробормотал Костя, но гость не услышал.
— И рябчики тоже будут…
— А вот этого не надо.
— Не любишь рябчиков?
— Не то чтобы не люблю. Просто история с поглощением ананасов и жеванием рябчиков кончается обычно плохо. День последний и приходит буржуй.
Толокошин засмеялся:
— Ну да, я и позабыл, что ты у нас слегка коммунист.
— Я не коммунист. Просто буржуев не люблю.
— Понимаю.
— Если бы ты тогда не в экономический пошел, а со мной на философию в МГУ, то тоже бы их терпеть не мог. Нелюбовь к буржуям — это такая прерогатива философского движения.
— Собственно, я не особенно жалею.
— Я догадываюсь. Так что же ты мне предлагаешь?
— Конкретно по пунктам?
— Как хочешь. — Константин налил еще одну рюмку.
— Ну, в принципе, все зависит от того, чего ты хочешь. Почти что все. Нет, ну, расстрелять Чубайса, конечно, нельзя…
— Вот так всегда, сначала подманят, а потом бряк…
— Да ладно тебе, он столько лет рубильником руководил, должен же был кто-то заставить народ платить по приходящим счетам. — Толокошин покосился на Орлова и махнул рукой. — Ладно тебе, ладно. Не буду про Чубайса. Ну, нельзя его трогать. А так, что хочешь. Моя благодарность не будет знать пределов… в пределах. Или как там было?
— Благодарность будет безграничной, в пределах разумного.
— Во! Именно так.
— А чего ты хочешь?
Толокошин засунул лимончик в рот, почти не жуя, проглотил и вытер руки о салфетку. Костя понял, что сейчас разговор пойдет о серьезных вещах.
— Ты про Липинского слышал?
— Конечно.
— А про то, как он уходил за рубеж, слышал?
— По ящику долго трещали. Слышал.
— На что это похоже? По-твоему. — Александр Степанович взял в руки бутылку, повертел ее, снова поставил на стол, потрогал бороду. То ли волновался, то ли делал вид. За долгие годы работы в политике Толокошин знал цену и притворному волнению, и притворной твердости.
— На капитальную подставу похоже. Я уж не знаю, специально или нет, но такое ощущение, что все, прости, обосрались.
— Можешь не извиняться, потому что почти так все и выглядит. Я тебя знаю давно, слежу за тобой…
— Да? — Константин удивленно поднял брови.
— Нет, — замахал руками Толокошин. — Не про то ты подумал! Я в смысле за твоими работами слежу, ты же все публикуешь…
— Только в Интернете…
— Вот там и слежу. Хорошо все, хоть и не со всем согласен. Ну да ладно. Не про то… В общем, получается такая петрушка. Я могу тебе рассказать о подробностях дела, только если ты согласишься сотрудничать.
— Сотрудничать? Звучит как-то…
— Слушай, что у тебя за склад мышления такой, к словам цепляться? Если бы я твои труды не читал, то подумал бы, что ты демократ махровый и диссидент. Не сотрудничать, а работать! Так лучше?
— Лучше.
— Так и получается, что наш дальнейший разговор должен протекать только после твоего согласия и, более того, в другом месте.
— Ты меня все-таки пугаешь.
— Ничуть. — Толокошин опрокинул рюмочку.
— Но общие-то черты работы я могу узнать?
— Можешь. Ничего такого, к чему ты не привык. Все та же работа мозга.
— В какой области?
— В области идеологии.
— Ха! Согласен! Но только ты учти, моя идеология вполне может отличаться от общепринятого образца.
— Без проблем. — Толокошин поставил рюмочку и встал. — Поехали.
— Куда?
— К Президенту…
Глава 5
Один форум:
«\"…как только первые деньги появились — их тратят не на развитие экономики, а строят сразу новые „курски\" и прочую военную х***ю».
Из статьи «Опасность сильной России»:
«Патриотизм не сможет быть основой успешной государственной политики вXXIвеке».
Президент был совсем не такой, каким его представлял себе Константин. Президент был обычным. В нем не было медвежьей неповоротливости Бывшего, не было взрывной непосредственности Главного Скандалиста страны, в глазах не было тоскливого пораженчества, как у Главного Коммуниста. С Принцем-Администратором его тоже сравнить было трудно, поскольку это был уже не принц.
— Вы как-то странно меня рассматриваете, — сказал Президент, пожав руку Косте и усаживаясь в кресло.
Орлов почувствовал неожиданное неудобство. Однако еще университетское стремление не стесняться лиц начальствующих и привитое всеми философами мира презрение к власти не позволило выказать смущения.
— Просто вас представляют в совершенно разных ипостасях. В основном неверных. Точнее, не соответствующих реальному положению дел.
— Вот как? Интересно. Пока ничего хлеще «Крошки Цахеса» я не слышал.
— Ну нет. — Константин махнул рукой. Этот простой жест позволил освободиться от рефлекторной скованности, которая может появиться у каждого, кого с утра тащат в Кремль. И не от робости, нет. Просто процедуры проверки, контроля и проверки контроля, взгляды охраны, смахивающие на рентген, колючее ощущение, что в затылок тебе не только смотрят, а уже даже целятся, все это способно вогнать в ступор любого человека. — Крошка Цахес — это так… Мелкое хамство, не более. Дело в образе.
— Не совсем понимаю.
— Ну, разные группы населения склонны рассматривать вас… в соответствии со своими желаниями. В идеале, конечно, этим группам хотелось бы воздействовать на вас соответствующим образом.
— То есть?
— Например, демократический Президент. Это такое явление, которое поддерживает демократический миф о порядке. То есть когда вокруг такая благодать произрастает, такое благорастворение воздухов и бланманже, что на красный свет не переходит никто только от сознательности, даже если машин нету. Каждый окурочек в урну летит, а урна вся блестящая и красивая. Никто тебе плохого слова не скажет, все друг другу верят на слово, а государство оное, понятное дело, член НАТО. Полиция, понятное дело, только тем и занимается, что старушек через улицу водит туда-сюда да мафию русскую гоняет.
— Стоп. — Президент ухмыльнулся. — Откуда русская мафия взялась?
— Из России. Вероятно, потому, что демократическое понятие порядка не подразумевает нахождения мечтающего о нем демократа в Российской Федерации. Так уж получается. И Президент, как отражение принципа, должен всячески способствовать переселению демократов в страны с вышеуказанным Порядком.
— Ну хорошо, с этим все понятно. А другой вариант?
— Другой вариант — условно патриотический.
— Равно как и первый условно демократический.
— Не совсем. Первый вариант — это не условность, а такая интересная адаптация демократии к русским условиям. Точнее, к русским демократам. У нас получилось несколько наоборот. Не так, как у всех, что, впрочем, неудивительно. У нас не демократия породила демократов, а демократы, какими были, породили демократию. Яблоня от яблока, а в нашем случае именно так. недалеко падает. Так что каков отец, таков и сын. Потому демократия у нас особенная, слегка того… Ликом зверовата.
— Ладно. — Президент откинулся в кресле. — А условно патриотический вариант?
— Тут ничего оригинального нет. Грохочут сапоги, маршируют колонны, шагают грозные патрули. А на Красной площади выступает, днем и ночью, Вождь. В мундире, без лица, с блестящими пуговицами.
— Тоже весело. Только мне мундир не подходит…
— Образно можно сказать, что демократы ждали от вас похорошевшего Гайдара, а патриоты — усовершенствованного Лебедя. А то, что мундир не подходит, так это я сразу приметил.
— Ага, так я, по-вашему, не подхожу ни под один из этих… ээ… стереотипов?
— Не подходите.
— Почему?
— Потому что вы выглядите как человек, способный навести обычный, нормальный, правильный чиновничий порядок. Чтобы поезда ходили по расписанию, а чиновники вовремя подписывали соответствующие бумаги, армия воевала, а не строила дачи.
— Принц-администратор?
— Все-таки просто администратор. Я как-то не склонен к монархической идее.
— Понятно. Значит, таково ваше первое мнение?
— Совершенно верно.
Александр Щелоков
— Ну, вот и хорошо. Всегда приятно знать, что о тебе думает собеседник. — Президент переложил какие-то бумаги на столе.
«Разведчик, блин… — немного ошарашенно подумал Константин. — Сначала подманят, а потом бряк»,
Крысы в городе
— Но давайте перейдем к делу. Вы, наверное, слышали про то, каким образом гражданин Липинский покинул Российскую Федерацию.
Он вошел в подъезд, держа в руке черный вместительный кейс. Подошел к лифту. Кнопка вызова светилась красным светом. Лифт не работал, застряв где-то наверху.
— В общих чертах. — Орлов окинул комнату тоскливым взглядом. Неожиданно и остро захотелось кофе.
«Как всегда», — подумал он раздраженно и двинулся вверх по лестнице.
— Что-то ищете? — спросил Президент.
На площадке между третьим и четвертым этажами он увидел спускавшегося навстречу человека. Вежливо посторонился, чтобы разминуться.
Костя, в очередной раз помянув недобрым словом разведку, проворчал:
В момент, когда они поравнялись, шедший сверху поднял руку с пистолетом, который прятал за бедром правой ноги.
— Кофеварку, если честно. Когда речь идет о делах, мне очень хочется кофе.
Он даже вскрикнуть не успел, движение убийцы было молниеносным, выстрел — беззвучным. Красное пятно в венчике порохового нагара, как кокарда смерти, вспыхнуло на лысом широком лбу…
— Сейчас. — Президент утопил кнопку, дверь позади Константина приоткрылась. — Кофе.
Дверь тихо закрылась, раньше, чем Орлов успел повернуться.
ПОРОХОВ
— Тогда давайте подождем о главном, пусть принесут все, что необходимо. Может быть, еще что-то?
— Нет…
Большую часть жизни Андрей Андреевич Порохов был главным бухгалтером Дорстройтреста. Кругленький, вальяжный, с брюшком, перетекавшим через брючный пояс, он жил обычной жизнью советского чиновника: аванс и получка в одни и те же дни; дружеские пьянки в баньке с начальником треста и его друзьями; выпивки на рыбалке; поддача на охоте; нудные размолвки с женой, легкий флирт с кассиршей треста Ирмой, сожительство с учетчицей спецучастка хохотуньей Эльвирой…
— Вы не делаете записей?
Короче, все путем, все как у людей.
— Нет. — Константин развел руками. — Все в голове. Самый главный компьютер.
Свою жизнь Андрей Андреевич видел на много лет вперед до самой пенсии, как долину с высоты Кавказских хребтов. И будущее не вызывало у него беспокойства. Меньше всего Порохова волновало, как сделать экономику экономной, а строительство — прибыльным и эффективным. Зачем? Деньги тресту отпускались из областного бюджета, перетекали со счета на счет и, по сути, были не деньгами, а их видимостью — цифрами в платежках и ведомостях. Порохов состоял при этих цифрах обычным сторожем, блюстителем расходов и точности балансов.
— Замечательно. Редкое качество сейчас. — Президент замолчал, словно прислушиваясь к чему-то, а затем продолжил: — В беседе со мной Александр Степанович Толокошии порекомендовал вас как специалиста в области… эээ… идеологии. Вы об этом знаете?
— Меня?! — Константин пораженно уставился на Президента.
Все враз изменилось, когда новая демократическая власть России сумела облечь грабеж накопленного народом богатства в красивое понятие «приватизация».
— Именно вас. Разве это не так?
Директор треста Марк Борисович Кобчик и Андрей Андреевич Порохов, оценив ситуацию быстро и точно, тут же провернули выгодную аферу. Они списали часть парка строительных машин и продали ее на Украину за несколько миллионов рублей.
— Ну… В общем-то так, но боюсь… Хотя смотря для чего вам все это нужно. По моему мнению, та идеология, если это можно так назвать, которую пропагандирую я, никак не укладывается в рамки… ээ… государственного устройства России.
Получив свою долю, Кобчик перевел ее в доллары, взмахнул крылами и улетел на свою историческую родину, к самому Мертвому морю. Андрей Андреевич из сторожа казенных денег превратился в финансового туза при собственном капитале. Он основал в Придонске «Русский банк общего кредита» — «Рубанок».
— Именно этого я от вас и жду. Мне нет нужды искать идеологов из числа тех, кто укладывается. Они и так имеются. Немного позже вы сможете посмотреть на плоды их трудов. А сейчас… — Сзади щелкнул замок, Орлов обернулся. В комнату вошла милая девушка, несущая на подносе две чашечки, кофейник, сахарницу и сливки. — А сейчас кофе.
Большие деньги — большие заботы. Тех, кто живет на зарплату или пенсию, тревожит одна мысль: как экономней потратить то, что получил. Тех же, кто ворочает миллионами, заботит другое: как приумножить накопленное. Большие деньги лишь тогда сохраняют силу, когда растут. Поэтому обладатели крупных капиталов постоянно решают непростую проблему: во что их вложить, как удвоить, утроить, учетверить…
— Замечательно. — Константин взял предложенную чашечку.
Порохова ко всему волновала еще одна проблема. Радуясь приобретенному богатству, он в душе понимал — денежки ворованные. Не загреметь бы с ними куда подальше, если порядки снова изменятся. Далекая и холодная Колыма никуда не делась. Даже мысль о том, что там можно оказаться в теплой компании господ Чубайсов и Гайдаров, нисколько его не согревала.
— Сахар, сливки? — спросила девушка, голос у нее был чуточку низковат.
Порохов считал, что, сделав деньги, опасно оставлять их в «нашем доме России», который в любое время может встряхнуть и разрушить стихийный толчок.
«Миленькая», — подумал Костя.
Порохов был одним из немногих, кто усвоил истину: история никого ничему не учит, но сурово наказывает тех, кто пренебрег ее подсказками.
— Спасибо, я сам…
Когда за девушкой закрылась дверь, Президент продолжил:
Вынашивал Порохов еще одну мыслишку, которой никогда ни с кем не делился: увести подальше от чужих завистливых глаз не только свои капиталы, но и большую часть тех денег, которые под огромный процент ссудили «Рубанку» доверчивые соотечественники.
— Так вот, о Липинском. На данный момент мы имеем огромную проблему.
Порохов считал,, что если играть, так по-крупному, если падать с коня, то с хорошего.
— Да уж…
Для разработки последнего хода Андрей Андреевич вылетел за границу. Там при содействии старого друга Кобчика ему, русскому мужику, обещали устроить подлинный израильский паспорт со всеми визами и отметками.
— Все гораздо хуже, чем вы можете представить. Тот факт, что это происшествие играет на руку моим политическим оппонентам, думаю, вас не сильно встревожит. В конце концов, политические игры на то и придуманы. То, что ФСБ не смогла задержать олигарха, конечно, досадно, но пережить это можно. Переговоры с Лондоном затянутся, а может быть, даже окажутся безрезультатными. Тоже ничего. У страны есть и другие заботы. Погибли люди. Это вы знаете. И с этим ничего не поделать. Но есть одна действительно серьезная проблема.
Зарубежным посредником Порохова был одессит Арон Рап-попорт, много лет назад умотавший с Украины в Швейцарию и там открывший дело. Он умело снимал штаны с «новых русских», которые не умели глубоко вникать в суть договорных условий, подписывали бумаги, пускали в оборот валюту и наивно ожидали дождя прибылей. На самом деле они быстро теряли все, что вкладывали в бизнес. «Дураков надо учить, — говорил Раппопорт, когда его упрекали в нечестности. — А бесплатно уроки никто не дает».
— Если она серьезней того, что вы перечислили, то я даже боюсь загадывать.
На тех, кто его проклинал, Раппопорт не обижался и со смехом цитировал эпиграмму, якобы ему посвященную:
Когда я вижу Раппопорта, Встает вопрос такого сорта:
— Серьезней. Проблема называется — милиция. Согласно предварительным данным, которые предоставило расследование, всего этого бардака можно было избежать, если бы милиция не была, как бы это выразиться…
Зачем мамаша Раппопорта Себе не сделала аборта?
— Подкуплена?
Сам же первый хохотал: вот, мол, каков я гусь!
— Да. То есть сейчас мы имеем внутреннюю армию, которая не лояльна Закону! Мы, государство, граждане, вы и я, кормим армию людей, которые не выполняют своих прямых обязанностей и, более того, наносят вред. Контрреволюция семнадцатого года — мелкие брызги по сравнению с этим.
Для деловой встречи с Раппопортом Порохов выбрал Будапешт. Поначалу хотел ехать в Прагу, но партнер сообщил ему, что чехи давно прославились на всю Европу тем, что предоставляют одни и те же услуги иностранцам в три раза дороже, нежели своим согражданам. У Порохова денег хватало, и заплатить чуть больше, чуть меньше для него ничего не стоило. Но чувствовать себя дураком, которого нахально обирают, он не хотел. Пусть сперва чехи научатся отношению к гостям у турков, а уж потом он решит — ехать в Прагу или не ехать.
Орлов налил еще кофе, добавил сливок и встал.
Потом спохватился и снова сел.
С самолета Венгрия выглядела ухоженной и аккуратной:
— Вы извините, привычка.
квадраты возделанных полей, виноградники, блестевшие асфальтом дороги, небольшие, словно игрушечные, города. Страна представлялась ему солнечной, теплой, и вдруг в Будапеште их встретил туман. Он курился над посадочным полем, легкий, но в то же время сырой и липкий. Где-то рядом гонял двигатель невидимый в серой дымке самолет. Солнце плавало в небе, как яичный желток в глазунье.
— Ничего. Так вот, проблема сейчас не в том, чтобы придумать что-то, чтобы удержать этих людей под контролем, они до определенного предела лояльны. Сейчас мы должны сделать нечто, что сразу даст понять: Закон не может быть нарушен. Его нельзя купить. Продать. Его можно только исполнять.
На аэровокзале Ферихедь Порохова ждал Раппопорт — худой, длинный, в клетчатом костюме, который висел на нем как на пугале.
— Я правильно понимаю…
— О, Андрэ! — Он набросился на Порохова, распахнув руки во всю ширь, отчего сразу стал похож на большое распятие. — Ты приехал! Это хорошо!
— И при этом мы не можем пользоваться всей палитрой красок из коробки с надписью: «Тоталитарные технологии».
Порохов не любил обниматься с мужиками и тем более целоваться с ними. Но Раппопорт не оставил ему шанса уйти от неприятного обряда.
— Значит, неправильно, — пробормотал Константин себе под нос. Президент сделал вид, что не услышал.
Они ехали в город на видавшем виды «форде-гранаде» и дружески беседовали.
— Необходим новый, яркий, необычный подход. Что-то на грани утопичности, но выполнимое.
— Как там Кобчик? — поинтересовался Порохов. — Парит высоко в израильском небе?
— Да, но я-то чем могу помочь?
— Пхе! Я его не видел уже больше года, об чем тогда речь?
— Перед вами стоит проблема — милиция. Во всей своей неприглядности. От вас я хочу получить проект решения! Без всяких пригибаний перед общественной моралью, демократической общественностью, еврейским и чеченским вопросами. Мне все равно, на чьи мозоли вы наступите! Нужно решить эту непростую задачу. Мы не можем не отреагировать на событие такого масштаба…
— Разве ты не там живешь?
«Остапа несло, — подумал Орлов, доливая в очередную чашечку кофе. — А кофе-то вкусный».
— В стране обетованной?! — Раппопорт даже не старался скрыть насмешливого тона. — Нет, дорогой, там не для меня. Если хочешь, Израиль — это Жмеринка свободного мира.
— И все-таки я не совсем понимаю, чего вы от меня ждете.
— Что так? — искренне удивился Порохов.
— Идеи, — просто сказал Президент, — Идеи! И тогда можете считать, что место главного идеолога будет за вами. Беретесь?
— Как начинаются хорошие анекдоты? «Один еврей ехал в автобусе». Разве расскажут такое в стране, где в автобусах ездят одни евреи? А без анекдота русскому человеку какая жизнь?
Президент, словно давая Орлову подумать, медленно потянул из верхнего ящика папку с документами.
— Значит, в Америке, — сделал вывод Порохов.
— А массовые расстрелы, показательные казни, ГУЛАГ и переселение народов?..
— Не подходят.
— Ах, боже мой, бросьте! Брайтон-Бич — это столица местечковых прохиндеев и российских воров в законе. Хитровка Соединенных Штатов. Люди вроде меня предпочитают Европу. Здесь море денег и много островов, на которых я имею жизнь белого человека.
— Берусь, — вздохнул Константин.
— Ты так и не ответил, где он устроился.
— Прекрасно! — Президент толкнул папку по столу к рукам Орлова. — Вот. Ознакомьтесь с предложениями… эээ… ваших коллег, что ли. В общем, почитайте. У вас есть карт-бланш. Составьте список всего, что вам потребуется. Можете оставить его Александру Степановичу. И, если потребуется, звоните мне в любое время. Как, так сказать, осенит.
— В Австрии, где же еще! Да, — Раппопорт принял озабоченный вид. — И чтобы ты знал, Андрэ. Моя фамилия сегодня короче на полметра. Порт. И не зови меня Арчибальдом. Арчи. Арчи Порт.
— По какому номеру?
Порохов округлил глаза.
— Вам дадут трубку. — Президент в первый раз за всю беседу улыбнулся.
— Ты перекрасился?
— Фу, как некрасиво сказал! Обычный евроремонт, Андрэ. — Порт тут же перешел к новой теме. — Сейчас я отвезу тебя в гостиницу. Номер заказан. Приведешь себя в порядок. Отдохнешь с дороги. Позже я к тебе заеду и отправимся обедать.
Глава 6
Такая заботливость не очень нравилась Порохову. Он знал: когда партнер слишком уж обхаживает тебя, за этим кроется определенная цель. В женщинах «ухажеров» интересует тело, в мужчинах — их денежки. Но причин отказываться от услуг компаньона в чужой стране не было.
Из разных Интернет-ресурсов:
К пяти Порт заехал в гостиницу, и они отправились в ресторан.
«Ничего не поделаешь — Россия!»
«Храм удовольствий», — подумал Порохов, едва они прошли стеклянные двери. И в самом деле этот ресторан был не из тех заведений, куда идут голодные в надежде наполнить желудки горячим и дешевым хлёбовом.
В роскошном, строгом и уютном зале все располагало к интимности и покою. В розовом полумраке освещенные ровным белым светом столики выглядели островками уединения. Высокие, как на подбор, официанты в строгих черных костюмах с галстуками-бабочками двигались по залу с торжественной медлительностью, как иллюзионисты, творящие чудеса.
Когда Языков, глядя в пол, зачитал Иванову приказ о переводе, Сергей не сильно удивился. После визита молодого Левина это был только вопрос времени. Мальчишка, попавшийся на горячем, был последователен в своих желаниях, и папа действительно обиделся. Теперь перед лейтенантом стояла непростая проблема выбора. Или черно-белая палка дорожника, или пустая однокомнатная квартира и статус безработного. Идти в электрики не хотелось, и Иванов отправился на улицу.
От него теперь сильно несло перегаром. Брился через день. Питался в основном пельменями.
— Вон наш стол, — сказал Порт вполголоса и указал на дальний угол зала, где на фоне огромного заркального окна сидели две ослепительно красивые девицы — блондинка в вечернем платье и брюнетка в строгом английском костюме. — Какая из них тебе нравится?
Взяток не брал. Не из ложной принципиальности, а потому что принять замусоленные бумажки из рук прихваченного на превышении водилы означало опуститься еще ниже. Хотя иногда тоскливыми долгими и пьяными вечерами начинало казаться, что ниже уже некуда.
— Обе хороши, — ответил Порохов, поняв, в чем дело, — но я пас…
— Серег, а ты чего всегда такой? — однажды поинтересовался напарник, прыщавый и нервный парнишка, злящийся на судьбу за то, что она свела его с таким нелепым партнером. На первый взгляд, Иванов был, что называется, классика. Небрит. Нетрезв. Понижен в чине. Едва держится на работе. Казалось бы, такому сам бог велел браться за ум и стричь капусту на паях с коллегой.
— Серьезно? — Порт не скрыл разочарования. — Что так? Импо девяносто пять?
— Какой?
— Арчи, мы давние партнеры. Если не ошибаюсь, у тебя уже третье известное мне новое имя. Неужели старым друзьям надо давать объяснения? Во всяком случае, с потенцией у меня все в порядке.
— Ну, денег не берешь. Вон те, носатые, баксы предлагали. Ну, сами же в руки совали!
— 0\'кей! Забудем! Только за столом ты все же поухаживай за блондинкой, потом я увезу с собой обеих. Кстати, Постарайся держаться как можно достойней.
— Тебе денег не хватает?
— Не пить, что ли? — засмеялся Порохов.
— А тебе хватает?
— Нет.
— Это можешь делать здесь вволю. Главное, не уронить себя в глазах челяди. Всегда помни: ты — господин. И им тебя сделали деньги. Пытается официант что-то поставить на стол или убрать с него, ты — ноль внимания. Не отклоняйся, не шевелись, облегчая ему задачу. Все трудности челяди — ее трудности. Не дай тебе Бог взять тарелку и подать кельнеру. Не дай Бог! Ты уронишь себя в его глазах сразу и навсегда. Собрался уходить, не говори: «Подайте счет». Говори: «Плачу!» Пустяк вроде, а отличает господина от простолюдина. Если хочешь дать на чай одной бумажкой в десять баксов, можешь плюнуть на нее и пришлепнуть ко лбу официанта. Он только улыбнется. Никаких инцидентов не будет. Правда, давать больше доллара не советую. Перебьются!
— Ну, так чего ж?
— Зачем ты все это мне объясняешь?
— Австриец Арчи Порт здесь лицо известное. Между нами — только не делай больших глаз — меня титулуют бароном. Поэтому каждый, кто появляется со мной, должен выглядеть и держаться господином.
— Ты Правила дорожного движения читал?
Порохов тряхнул головой, словно прогонял остатки сна.
— Ты в самом деле барон?
— Читал. — Парнишка растерялся.
— Азохан вейн! — воскликнул Порт весело. — Тебя это беспокоит? Тогда, если хочешь, сделаем тебя русским князем. Здесь Будапешт! Все купим, все продадим, кроме дружбы.
— Что там написано про езду в городе?
— А удобно барону сидеть на виду у всех с проститутками?
— Ха, Андрэ! Чтоб ты знал: они обе дворянки.
— Пятьдесят кэмэ.
Друзья прошли к столу. Порт церемонно представил дам.
— А носатые сколько шли? — Иванов сунул напарнику под нос показания радара.
— Прошу любить и жаловать. Блондинка — Жужа. Брюнетка — Илона. Красивая рожа, верно? Порохов смутился.
— Девяносто пять.
— Зачем ты так?
— Вот.
Порт, уже раскрепостившийся, весело засмеялся.
— Так они ж деньги предлагали! Ну, типа, штраф и все такое.
— Нет, дружок. — У Сергея болела голова. — Нет. Штраф — это когда квитанция об оплате, запись в личном деле и разные геморрои. Это называется штраф. А то, что они предлагали, это взятка.
— Да какая разница-то! — всплеснул руками парнишка. — Они взятку предлагали больше, чем штраф, раза в два! И им плохо, и нам хорошо!
— Не паникуй. Рожа по-мадьярски — роза. И потом обе девочки ни бум-бум по-русски. Только «ложись» и «давай, давай»! Игаз, кишланьок?
— Снова ошибаешься. Нам, может быть, и хорошо, но им точно не плохо. Это просто такая ценовая политика.
— Не понял.
Обе красавицы закивали головами.
— Ценовая политика. — Иванов сказал громче. — Что тут непонятно? За превышение скорости есть одно наказание! А они хотят свести его в привычную колею. Деньги — услуги. Услуги — деньги. Превысил — заплатил. Знаешь, как в ресторане, только вместо официанта — мент. Блюдо называется «Превышение скорости», имеет свою цену. Дал по газам, ткнул менту купюру.
— Ну и что?
— О чем ты спросил?
— Ну и то, что это уже не нарушение. А просто такая услуга, которую продает милиция. Понял?
— Да! Ну и что?
— Спросил: «Правда, девочки?» Что они ответили, ты видел. Сидели допоздна. Изрядно поддав, Порт расчувствовался.
— Ну и то, что закон — не хавка. Сколько заплатил, столько отвесили. Закон — не услуга. Понимаешь? Дорожные правила — не прейскурант. Это просто, свести все к деньгам. Сделал какую-нибудь херню, отбашлял бабок, и готово. Потом снова деньжат поднакопил, и снова-здорово. Получается что?
— Ты бы знал, Андрэ, как мне все надоело! Крутишься белкой, а для чего? Как говорил Экклесиаст, все суета сует и всяческая суета. Когда у тебя нет денег, думаешь, как их сделать. Когда сделаешь, видишь -все равно впереди у тебя нет ничего, кроме ямы и ящика. У бедных он подешевле, у богатых — подороже. И нет ничего другого. Тогда начинаешь понимать — не в деньгах счастье. А как поймешь, душу сковывает лед. Ложишься спать — страшно. Остаешься один, особенно вечером, — берет жуть. Вот и пью и таскаюсь по бабам…
— Что?
— Получается, что для денежного мешка — закон не писан. А мне это не по сердцу. Так что давай, родной, пока ты со мной, работай!
Порт что-то сказал по-венгерски, и брюнетка неторопливым движением тонких изящных пальцев расстегнула пуговицы строгого костюма. Слегка раздвинула борта. Открыла красивую высокую грудь с розовыми бутонами сосков.
Парнишка всплеснул руками и отвалил. Ему не повезло с напарником.
Порохов облизнулся.
— Дурак, — прошептал «молодой».
— Это прилично?
Иванов кончил заполнять форму, сунул планшет в машину и снова вышел на перекресток. Мимо проносились машины, заметив фигуру милиционера, водители испуганно сбрасывали скорость, хотя прямой отрезок дороги соблазнял поддать газку, чтобы успеть к зеленому светофору.
Порт протянул руку и нежно подсунул ладонь под левую грудь Илоны.
«Я не дурак, — зло думал Сергей. — Я не унтер Пришибеев. Не жлоб какой-нибудь. Я понимаю, что торопятся. Понимаю, что иногда, бывает, так прижмет, что другого выхода нет, как под красный свет или в нос какому-нибудь гаду. Закон должен быть живым. А не мертвой буквой, параграфом. Это ясно. Но ведь нельзя так. Нельзя, чтобы все за бабки, чтобы все на карман мерить».
— Главное, это по-господски. Не хочешь ее?
Ему вдруг показалось, что на своей точке, провонявшей бензином, выхлопными газами, всей городской едкой гарью, он подпирает огромный дом. Который глупые и корыстные людишки раскачивают изнутри, не понимая, что, как только рухнут стены, обрушится и крыша, которая придавит их, мелких смутьянов, придавит насмерть.
— Мы уже говорили об этом. — Порохов не собирался сдаваться.
Иванов встряхнул головой.
— А я хочу. У меня ни хрена не осталось в жизни, только вино и женщины. Дальше — смерть.
— Бред какой. — Сергей усмехнулся. На небритом, отекшем лице улыбка выглядела как нечто чужеродное, лишнее. — Тоже мне, атлант в милицейской форме.
— Брось, Арчи, мы еще поживем. Просто у тебя климакс…
Настроение, впервые за несколько угарных недель, улучшилось, словно через затяжной дождь и тучи проглянуло, наконец, солнце.
— У меня?! Ты оглядись вокруг, Андрэ. — Порт досадливо поморщился. — Да не здесь. И открой глаза пошире. От Японии до Штатов все почем зря глушат водку, заправляются наркотой. Почему? Бедность душ? Это самое дешевое объяснение. Но неверное. В него не укладываются мыслящие люди — поэты, писатели, артисты. А все, старичок, по той причине, что ни у кого из нас нет впереди ничего, кроме смерти. У меня есть знакомый пастор. Пьянь, каких свет не видел. Я его спрашиваю: «Зачем служишь?» Он отвечает: «Утешаю людей, чтобы не боялись смертного часа». — «А почему сам не утешишься?» Он говорит:
Иванов махнул рукой на отяжелевший, груженный досками «жигуленок», где за рулем, с ужасом выпучив глаза на запруженную машинами улицу, сидел старикан, нарушающий сразу несколько правил дорожного движения. «Езжай-езжай, — пробормотал Сергей, усиленно изучая какие-то особенности полосатого жезла. — Давай, дедуля. На даче тебя заждались уже».
«Не верю». Вот почему даже среди людей каждый из нас одинок. Думаешь, этих баб, — он кивнул на Илону и Жужику, — не гложет тот же страх, что и меня?
Старику гудели. Видавшая лучшие годы «шестерка» медленно переползала в соседний поток, перегородив движение на обеих полосах.
— Ты пессимист, — поставил диагноз Порохов. — Давай лучше дернем по баночке и прекратим философию. Кстати, это что за хренота? — Он ковырнул вилкой в салатнице.
Милиционер на точке снял фуражку, подышал на «краба», протер его рукавом.
— Салат «Гундель». Чудесная вещь…
Пенсионер, ругаясь на всех и вся, наконец дал по газам и двинулся в новом потоке.
Они отужинали к полуночи. Забрав женщин, Порт куда-то уехал. Порохов вернулся в номер и лег спать.
— Ну надо же! — воскликнул кто-то за спиной у Иванова. — Да ты никак, дядя, законы нарушаешь?
Утром он проснулся рано, принял холодный душ, в махровом халате, который обнаружил в ванной, вернулся в гостиную, сел в кресло у стола, стал просматривать документы, которые ему передал Порт.
Сергей обернулся. Припарковавшийся у точки джип сиял хромированным «кенгурятником». Четверо бритоголовых в черной коже, усмехаясь, стояли, опершись на капот. Впереди стоял, крутя на пальце ключи от автомобиля, младший Левин.
В это время повернулась дверная ручка, открылась дверь, и в номер вплыла горничная — молодая, плотно сбитая женщина.
— Что ж ты делаешь, мент? — развел руками молодой человек. — Это ж нарушение! Ты куда смотрел?
— Йо рэггелт киванок, — произнесла она мелодичным голосом. — Доброе утро.