Закурив, некоторое время задумчиво глядел в сторону, где садилось солнце и находилась пустыня, в которой чуть не лишился разума. Если вспоминать как плохой сон, то забудется скоро. Он давно заметил, что восприятие мира изменилось. В молодости любое событие, неважно, хорошее, плохое ли, оставалось в памяти долгое время, часто вспоминалось, заставляя проживать его снова, испытывая те же чувства, что и в первый раз. С годами это исчезло. Если случалось что-то важное, оно не производило такого же эффекта, воспринималось как должное и быстро отправлялось в архив памяти, будто перевернули страницу и почти забыли. Было и было, чего лишний раз мусолить. Плохие случаи вспоминать неприятно, а приятные быстро надоедят, и потом вспомнить не захочется. Наверное, поэтому, события юности казались яркими, а зрелые года запомнились серостью и однообразностью. Может, большую роль в этом сыграла эпоха зла и боли, наступившая так неожиданно, убившая в людях все доброе, что когда-то в них было. Или это все-таки мудрость, которая должна когда-то прийти? Кто знает…

Лемке вывалился из кунга и, прихрамывая, отбежал на несколько метров, на ходу расстегивая ширинку. Как только остановился, сразу же зажурчало и послышался вздох облегчения. Ну вот, всю философию утопил в моче, паршивец. Но понять его можно, мочевой пузырь что та же граната, не знаешь, где рванет, усики-то уже разогнуты и чека сама вот-вот выскочит.

Шал растоптал окурок и повернулся к кабине. Фань и не думала выходить, сидела, уставившись в окно. Он открыл дверь.

– Эй, хозяйка! Чего сидим, кого ждем? Ужин пошли готовить!

– Каманды не было выхадить! – огрызнулась девушка.

– Ух ты! Какие мы дисциплинированные, оказывается! Выходи давай. Слуг нету.

Он вытащил из ящика с инструментами таганок и паяльную лампу. Пока девушка доставала припасы, подкачал насос, и через несколько минут ровное ревущее пламя уже грело закопченный чайник бывших хозяев карательного автомобиля. По объему тот оказался побольше, чем у Фань и, учитывая неожиданного попутчика, целесообразней было использовать его. Лемке, потирая руки, подошел к походному очагу и, улыбаясь, спросил.

– Раньше не мог остановить? Напился воды, чтоб жрать меньше хотеть, думал уссусь. Еще трясло как в миксере.

– Дорога видишь какая? Как после бомбежки где-нибудь под Берлином в сорок пятом.

– Или Косово в девяностых, – согласился Лемке. – Ну, какой план у тебя?

– Пожрать и поспать.

– Эти пункты мне нравиться, – кивнул дознаватель, – но я про Отар.

– Там видно будет. На месте разберусь.

– Значит, Иргаш тоже в Отаре?

– Я же сказал. Оба братца там.

Шал подумал немного и решил поделиться информацией. Все же не враг, а официальный представитель власти. Правда, территория ее влияния закончилась много километров назад и в этих диких местах на нее всем наплевать, но следует сразу выяснить, стоит ли ему вообще надеяться на какие-то преференции от Каганата или нет.

– Слышь, Лемке, напомни, как тебя зовут? А то знаю только фамилию.

– Напомнить, или по новой сказать? Александр я.

– Ага, Сашке́ по-нашему. Короче, эти гаврики готовят вам очередную пакость, – выдал Шал в спину отвернувшемуся Лемке, что-то высматривающему в той стороне, откуда приехали.

– Ты о чем? – Тот резко обернулся.

– Ты знал, что в Отаре были танки?

– Конечно, там танковый батальон стоял, и не только… ты хочешь сказать…

Соображал дознаватель быстро, сразу ухватил суть.

– Да. Ремонтируют они их. Кирдык Каганату.

– Это мы еще посмотрим… – Лемке задумчиво отошел к кабине и присел на подножку.

– Имей в виду, – наставил на дознавателя палец Шал, – эту важную информацию ты узнал от меня. Следовательно, я имею право на поощрение. Понял?

– Я похлопочу, – кивнул Лемке, остановив на нем задумчивый взгляд.

Фань, разложив на пороге кунга какую-то ткань, накромсала вяленое мясо и принесла из своих запасов несколько сухарей и банку тушенки. Судя по всему, ужин будет скромный, без горячего. И правильно, зачем время тратить.

– Атклывай, – сунула Шалу банку и сыпанула в чайник заварки. Долго смотрела на задумавшегося Лемке и все же позвала, – эй, шацзы[37], ку́сай иди!

Шал строго на нее посмотрел.

– Это ты вежливо его позвала или ругалась?

– Аха, пасалуста скасала. – Фань, глядя на него честными глазами, вонзила зубы в мясо и стала активно жевать.

– Так я тебе и поверил… Лемке! Особое приглашение нужно? Или по-русски не понимаешь? Жрать иди!..



Шал проснулся, когда небо над Чу-Илийским хребтом уже стало светлеть. Ночь прошла на удивление спокойно. Где-то слышны были странные звуки животных, но никто, к счастью, ни автомобилем, ни людьми в нем не заинтересовался. Вероятно, тяжелые ароматы металла и топлива маскировали человеческий запах, а это очень хорошо. Проблем меньше.

Пока попутчики спали, включил рацию и послушал эфир на двух известных частотах. Кроме шума и треска, ничего. Все спят, видимо. Разжег лампу и, поставив на огонь чайник, скомандовал подъем. Глядя на заспанные лица, после некоторых раздумий дал полчаса на утренний туалет и завтрак. Нечего время тратить, долго раскачиваясь. Личный состав боевой карательной «шишиги» его понял и к назначенному сроку был готов отправляться в путь. Лемке и Фань сохраняли нейтралитет и делали вид, будто друг друга не существует.

Снова потянулись бесконечные версты убитой временем трассы и ее неизменной спутницы – железной дороги. Фань сначала дремала, но постоянная тряска поспать толком не дала, и достав из сумки огрызок бинокля, стала рассматривать просторы вокруг, надолго припав к окуляру.

Тем более что встающее над низкими горами солнце притягивало взгляд. Найдя прореху между вершинами, оно пробивалось сквозь серую пленку низких облаков лучами, похожими на желтые полосы с флага военно-воздушных сил.

Темная земля, еще укрытая предрассветными сумерками, уже готова была принять тепло и заиграть многоцветием местной флоры. В какой-то момент, вроде ожидаемо, но в то же время слишком резко, над хребтом показался край нестерпимо яркого диска, заставив Фань отвернуться, а Шала надеть очки. Вот и новый день настал.

Асфальтовая дорога, гибкой змеей повторяя все изгибы ландшафта, стала немного лучше. Ям было меньше, а те трещины, что остались в покрытии, не мешали увеличить скорость, и перевалив за очередной холм, они увидели впереди нужный город, раскинувшийся на левом берегу реки Чу. Солнце уже полностью поднялось над горами и иногда мелькало в правом боковом зеркале, ослепляя и заставляя Фань щуриться еще больше.

На южной окраине города путь расходился в три стороны. Не хватало только судьбоносного камня с вариантами предстоящих событий, как на приснопамятном перекрестке. Налево пойдешь – своей смертью помрешь, прямо – всех друзей потеряешь, вправо – лучше бы вы, достым[38], пошли налево, там хоть кто-то похоронит. Но ничего подобного не было, только железнодорожный переезд и указатели с маркировкой трасс.

«А-358» уходила левее и дальше на север, к озеру Балхаш. Железная дорога стрелой пронзала городские кварталы и там также раздваивалась, чтобы раствориться на просторах страны в восточном и северном направлениях. Правое ответвление асфальтовой трассы имело название «Р-37», по широкой дуге прорезало окраину города и тянулось на юго-восток, к горному перевалу в Чу-Илийском хребте, и поворачивало в сторону Алматы.

– Сто эта?! – удивленно вскричала Фань, показывая пальцем, куда свернула предыдущая дорога, и припала к биноклю. Шал посмотрел туда и сам удивленно присвистнул.

– Надо же, паровоз!

Левее, за железнодорожными путями, виднелся постамент с установленным на нем транспортным средством – символом славного трудового прошлого города, который появился в этих местах сто лет назад, одновременно со строительством Туркестан-Сибирской магистрали, и стал впоследствии крупной узловой станцией.

– На таких раньше по железной дороге ездили, Фань. Только вместо бензина кидали уголь и дрова.

– Угаль сто эта?

– Камни такие. Из земли добывали и сжигали в печках. От него тепло, как от дров.

– Камни и длава кидать, и мозна ехать? – Фань оторвалась от бинокля и пораженно уставилась на Шала. Тот кивнул.

– Звучит бредово, но это работало. Может, и сейчас будет работать, если попытаться его завести.

– Ахлинеть! И бинзина ни нада? – на всякий случай уточнила она.

– Нет. Это ты еще в метро не была. Там вообще подобные штуки даже без угля ездили. На электричестве.

– Дааа? Ахлинеть!

Дорога постепенно сворачивала вправо, паровоз исчез из поля зрения, и Фань стала рассматривать домишки частного сектора, совсем не изменившиеся с советских времен. Из новодела попалось несколько зданий, построенных уже после обретения независимости, лет за десять-пятнадцать до Скорби. Новое не всегда лучше и надежней старого, и в подтверждение этого правила одно из строений рассыпалось, образовав на тассе завал, который теперь мешал им ехать дальше.

Шал остановил машину и, прихватив автомат, пошел обозревать препятствие.

– Сиди на месте, – приказал он Фань.

Асфальт перегораживали развалины здания, но перед этим искусственным бруствером из обломков кирпича и бетона пролегла глубокая трещина. Левее камней меньше, и «Шишига» этот барьер возьмет с легкостью, но провал перепрыгнуть не получится, не танк.

– Чего тут? – Сзади подошел заспанный Лемке, щурясь от яркого солнца. – Ого! Занятно. Их путь преграждали горы и реки, сельва и джунгли, но они упорно двигались вперед, придерживаясь тридцать седьмой параллели[39]…

– Не паясничай, Сашке! – Шал покосился на дознавателя, решившего блеснуть своими литературными познаниями.

– И не думал. Констатирую факт. Прости, что так высокопарно и с выражением. Ну что, объезжать надо.

– А то я не понял! – фыркнул Шал. – Грузись давай.

Практически в любом городе или поселке расстояния между противоположными домами, обычно именуемые улицами, имели такую ширину, что по ним могла пройти танковая колонна в три ряда с неизменным интервалом в несколько метров между машинами. Большинство казахстанских населенных пунктов строили с размахом, как бы символизируя широту восточной души и обозначая количество свободной земли. Поглядывая на такие образцы нерациональной застройки, Шал порой склонялся к мысли, что виновато в этом прошлое. Народ, вынужденный осесть на месте и отказаться от вековых традиций, подсознательно страшился границ и стремился к свободе, которой требовала душа кочевника, потому такие большие пространства между домами.

На ближайшем повороте свернули на одну из таких широких улиц и направились к югу через частный сектор, в качестве ориентира используя видимые издалека уцелевшие трубы сахарного завода. Иногда попадались вросшие в землю ржавые и почему-то разобранные автомашины, но свободного места для маневра хватало с избытком, поэтому объезжали их без труда. Миновали трехэтажное здание с большими окнами, очень похожее на школу, с пустырем напротив. Судя по похожим на ворота уцелевшим металлическим рамам, когда-то он служил футбольным полем. Рядом с ним свернули налево и, петляя между брошенным транспортом, проехали большую часть улицы, пока не уперлись в поваленные на проезжую часть деревья парка.

Пришлось сдавать задним ходом к соседней улочке и сворачивать туда. На очередном перекрестке Шал не выдержал, остановил «шишигу» и заглушил двигатель. Правее над деревьями виднелась труба сахарного завода, значит, окраина города где-то близко.

– Сиди тут, пистолет сними с предохранителя, из машины не выходи. Охраняй, а то мало ли. Если что, стреляй. А мы с дознавателем прогуляемся.

Открыв дверь кунга, он кивнул Лемке, предлагая выйди на улицу.

– Что случилось?

– Пошли, разведаем дорогу. А то, чую, весь бензин спалим, катаясь туда-сюда в поисках выезда на трассу.

– В Чуйской долине и чуйка сильней, да? – улыбнулся дознаватель.

– Ты сейчас про траву или интуицию?

– Интуицию, конечно.

Махнув Фань рукой, Шал снял автомат с предохранителя и медленно двинулся по улице, внимательно посматривая по сторонам, но иногда и оглядываясь назад. Прислушиваясь к окружающим звукам, он сначала не понял, чего не хватает. Потом дошло. Не было привычного щебета мелких птах, вроде воробьев или синиц, но где-то южнее, в районе завода, слышался непрекращающийся гвалт ворон.

Правее, среди тополей, выросших по обеим сторонам улицы, что упиралась в бетонный забор, виднелись здания, относившиеся, скорее всего, к заводоуправлению. Даже спустя двадцать лет разница в состоянии была очевидна. Шал не являлся специалистом, способным с одного взгляда определить срок заброшенности того или иного строения, просто он знал положение дел, которое сложилось здесь двадцать лет назад и даже ранее.

Шуский район не только коноплей славился, на плодородных и богатых подземными водами землях когда-то собирали большие урожаи кукурузы, арбузов, дынь, подсолнечника, сахарной свеклы. И этот завод в лучшие советские времена выдавал большие объемы сахарного песка. Уже потом, после развала Союза, зачахло множество самых разнообразных производств по всей республике. Пустующие строения нагло разбирались и местными жителями, и бизнесменами новой формации. Мало кто отказывался от халявного стройматериала, за воровство которого даже не наказывали по закону, потому что это являлось имуществом уже разрушенной и совсем другой страны.

Забросили и этот завод, но как бы население ни старалось, до конца его не разобрали. Впрочем, это касалось не только предприятий, целые города бросали. Вспомнить хотя бы полуразрушенные Аркалык, Жанатас, Асубулак, Приозерск или Жем. Но такая картина была в порядке вещей на всей территории некогда большого государства. Новые страны, новые приоритеты, новая политика, а от прошлого, каким бы оно ни было, нужно избавляться. Всеми доступными способами. Кому-то так было спокойнее, видимо.

Лемке достал из-за пазухи пистолет и, прихрамывая, направился следом. Деревья давали достаточно тени и еще не было жары, хотя солнце стояло высоко, но Шал все равно обливался потом и недоуменно поглядывал на спутника, которому было комфортно в кожаном плаще и такой же фуражке.

– Слушай, Сашке, давно хотел спросить.

– Что?

– Ты где эту фуражку взял?

– В Музее! Который жертв политических репрессий. Напрягает? – Лемке даже остановился.

– Ты же вроде немец, а нацепил энкавэдешную фуражку. А как же сосланные сюда предки? Совесть не мучает, а?

– Странно это слышать от казаха, одетого в немецкую форму, – усмехнулся Лемке и пошел дальше.

– Чего?! – Шал внимательно осмотрел свою одежду. – Ты что несешь?

– Форма у тебя немецкая, говорю, – бросил дознаватель через плечо. – И расцветка «штрих», которая использовалась Вермахтом во второй мировой. Да ладно, – засмеялся он, – расслабься. Форма-то немецкая, но еще из ГДР. В конце девяностых у нас армию в такую одевали, «афганок» на всех не хватало, а это гуманитарная помощь из Германии. Хорошо сохранилась. Где откопал?

– В «шишиге».

– А! Так это Иргаша добро? Ну-ка, погодь, дай вспомню… Вроде пару лет назад в Кызылорде вещевой склад разграбили. Там и военное обмундирование было. Может, и оттуда. Вот так ходишь в немецкой форме и не знаешь об этом, а меня за советскую фуражку стыдишь. Она просто удобная и сносу нет, потому что кожаная. Или серп и молот на звездочке раздражает? Ммм? Так после развала Союза наша армия почти десять лет не спешила избавиться от этого символа героического прошлого, и никто особых истерик не устраивал. Имеешь сказать что-то против звездочки?

– Нет. Нравится, носи.

– Ну вот. А то, что я этнический немец, фигня. Родился я тут, и это моя родина, а не призрачный фатерлянд. Хотел бы, уехал бы давно, как многие родственники. Ну что мне было делать в Германии, если тут больше нравилось? Да и кому я там нафиг нужен был? Короче, хорошо, что остался. Сдается мне, что нет сейчас Германии, как и еще многих стран. По крайней мере в том состоянии, что были раньше. Может, такие же раздолбанные, как и мы, а может и еще хуже. У россиян-то оружие возмездия ого-го было.

Шал слушал разглагольствования Лемке краем уха, рассматривая сквозь деревья двухэтажные здания. Вроде движение померещилось раз в окнах, но сколько ни смотрел туда, больше не повторялось. Может, ветерок ветку шевельнул. Поток слов дознавателя надоел, и он шикнул на него.

– Все, заглохни, Лемке. Смотри по сторонам.

– Сам вопросы задает, а потом – заглохни. Где логика?

Обиженно замолчав, ускорил шаг, но раненая нога быстрой ходьбе не способствовала. Через пару метров остановился и замер, что-то высматривая в открывшемся пространстве справа. Оглянулся и махнул рукой, подзывая Шала. Тот молча подошел и уставился туда, куда показывал дознаватель. Ничего не поняв, направился к зданию на небольшом пустыре, но внимание привлекла не когда-то искромсанная топором, судя по характеру повреждений, вывеска почтового отделения, а столбы освещения. Кто-то явно хотел придать им далекий от первоначального назначения вид.

Металлическая труба, на которой раньше размещался фонарь, была слегка искривлена, и на высоте нескольких метров над землей примотана поперечная перекладина. Внешне все это могло бы напоминать крест, если бы не ржавые куски металла на концах перекладины, почему-то напоминающие руки, и коровий череп, венчающий вершину. Соседний столб в нескольких метрах был почти точной копией. С той только разницей, что там красовался череп человеческий.

– Мне кажется, – пробурчал Шал приковылявшему Лемке, – надо возвращаться. Фиг знает, кто и когда это соорудил, но лучше убраться отсюда.

– Согласен. Тем более, мне кажется, машины мы объедем, не так уж много их осталось на дороге, а тот просвет, дальше по улице, и есть наша трасса.

– Пошли.

Шал уже вышел на улицу, когда услышал далекие хлопки. По частоте и направлению, откуда они доносились, похоже на выстрелы. Не раздумывая, рванул обратно к машине, где оставалась Фань. Лемке ждать не стал, тот явно сейчас не бегун.

Бежал быстро, но так же быстро выдохся – дыхалка спортивным рекордам не способствовала. Уже издалека заметил открытую дверь кабины с пассажирской стороны. Кое-как добежав до машины, с трудом переводя дух, заглянул внутрь, испачкав руку в чьей-то крови. Девушки там не было…

* * *

Привал устроили в мертвом поселке, коих в области хватало. В дома соваться не стали. Где все жители? Погибли от голода, болезней, руки плохого человека, или все же ушли в города, в которых еще оставались осколки цивилизации? Спросить некого. Просто расположились в огороде на краю поселка, под кронами двух диких яблонь, и разожгли костер. Приготовив ужин, ели молча, погруженные каждый в свои мысли, но потом, уже после чая, потянуло на разговоры. Бахыт вспомнил что-то смешное, хмыкнул и стал рассказывать.

– Привезли нас в Тараз, правда, он тогда еще Джамбул назывался, и деды на полном серьезе спрашивают: косить будете? – Бахыт подкинул веток в огонь и засмеялся. – А я-то молодой еще, понятия не имею, о чем это они говорят. Думаю, нифигассе! Это армия или совхоз? Спрашиваю, а че, у вас тут еще и косят? Да, говорят, косят. Я что-то так расстроился, я же служить шел. Спрашиваю, че, автомат даже не дадите? Сразу косу и косить? Посмотрели как на дебила, – он уже смеялся в голос, а Кайрат с Степанычем заулыбались, прекрасно поняв, о чем говорит товарищ.

– Дали косу? – Кайрат прикурил от ветки, достав ее из костра.

– Ага, дали! Звездюлин знатных. Я потом на два года о косе даже думать забыл.

– Вылечили заранее, – хмыкнул Степаныч.

– Точно! Животворящая сила солдатского кирзача излечивает от всех хворей на пару лет. Эх, молодость… – Бахыт вдруг загрустил, – как клево было тогда.

– А когда я служил, – затянулся самокруткой Кайрат, – у нас два парня были, из Кустаная. Один высокий, Олег звали, тот в первой шеренге стоял, а второй мелкий, Марат, в последних рядах где-то. И их путали. Думали, братья. Хотя Олег – русский, а Марат – татарин. У них одинаковое родимое пятно было на щеке. Только у одного на левой, а у другого на правой. И огребали от черпаков обычно друг за друга. Вот так напрягут Олега старослужащие из автороты родить сигарету с фильтром, он уйдет и потеряется. Народу-то в полку валом, попробуй запомни этих духов. А вот по этому пятну и запоминали. Потом, встретив Марата, предъявляли претензию за нерожденную сигарету ему, а он ни сном ни духом. Ах, ты в отказ идешь, готовь фанеру. Так они и попадали полгода, пока учебка не закончилась и их не раскидали по другим частям. Олега вроде в Луговой, где мы недавно проезжали. Меня в Алматы оставили. Но я часто их вспоминал, по сути приколисты были и особо не парились, что получают ни за что.

– Хорошо служить там же, где и живешь, наверное.

– Да неплохо. Увалы часто. Правда, пока на автобусе дотрясешься. Жаль, в наше время метро не построили, а только потом…

– Слушайте, почему все говорят, что Алматы разрушен? – вдруг спросил Бахыт. – Может, брешут?

Кайрат покачал головой, не сводя глаз с огня.

– Нет, не брешут. Я лично видел тогда взрыв. Большой такой гриб, сука…

– А я так и не успел в метро прокатиться. Ты был там?

– Ага. Красиво там. Было. Желтый жетон покупаешь и едешь через весь город. Станции светлые. «Байконур» понравился. Спускаешься и оказываешься как на космическом корабле. Поэтому так и назвали, в честь космодрома.

– Глубоко спускаться надо было?

– Да нет. Там глубина-то была где пять метров, где двадцать-тридцать. Самая глубокая «Абай». Метров семьдесят.

– Ого! А почему так много?

– Особенности горной местности. Поэтому и строили долго. Больше двадцати лет.

– Долго, – протянул Бахыт.

– Вы удивитесь, – хмыкнул Степаныч, – но строили его двадцать восемь лет.

– Почему это двадцать восемь? – возмутился Кайрат. – Двадцать три же. Откуда еще пять лет взялось?

– Или потерялось? – Степаныч хитро прищурился. – Разговоры о метро ходили давно, еще в семидесятых. Алма-Ата просила у Москвы разрешение на строительство, Москва сказала, вот будет миллион жителей, тогда и построим. В семьдесят восьмом вроде миллион зарегистрировали. Ну раз обещали, надо строить. Пока проекты, проверка грунта, начали копать только в восемьдесят третьем. Помнишь, где станция «Райымбек-батыра» была?

– Помню, – кивнул Кайрат, – недалеко от вокзала. Я жил рядом.

– Вот ее первую и начали рыть в восемьдесят третьем. Снесли несколько домов, выкопали котлован и стали тоннель бить, значит. Все хорошо, грунт поддается, метры идут. А потом приключилась фигня, из-за которой все законсервировали.

– Это ты о чем?

– Сам я там не присутствовал, – поднял Степаныч указательный палец вверх, акцентируя внимание на этом факте, – и официальных подтверждений никогда не было. Но ты знаешь людскую молву. Как бы государство тайну не прятало, найдутся те, кто донесет правду до людей. В общем, нашли там что-то. Непонятное. Не знаю, как называются те, кто на землепроходческих щитах работает. Машинисты или водители. Короче, вот такой водила выбегает из тоннеля, удивленный очень, руками машет. Кинулись туда остальные рабочие и прорабы, а в тоннеле висит какая-то круглая хрень красная и гудит как трансформатор. Работы свернули сразу. Котлован огородили. Охраны нагнали. Приехали люди в белых костюмах, как у космонавтов. Сунулись в тоннель с канистрой. Видать, запихали в нее эту штуку, потому что туда они ее легко занесли, а обратно уже вчетвером еле тащили. Как только вышли из тоннеля, над стройкой закружился большой шар, вроде как НЛО. Канистра у них упала, и шарик тот вылетел из нее. Кто-то из этих «космонавтов» подскочил, запихал его обратно и упал замертво. А может и не помер, но дым от него шел, говорят, точно. Тут наш вертолет подлетел, остальные быстро с канистрой в него сели и улетели. Большой шар за ними. Минут через пять истребители следом пролетели… – Степаныч замолчал, задумавшись.

– Ну, – не выдержал Бахыт, сидевший с открытым ртом, – дальше что?

– Дальше? – встрепенулся Степаныч, – у всех, кто в тот день был на площадке, выпали волосы и кожа язвами покрылась. А водила, что нашел шарик в тоннеле, умер. Хоронили в цинковом гробу, и даже жене не показали. Сказали, радиация сильная изуродовала. Остальных гебешники прессовали, подписки о неразглашении и все такое. Но между делом рассказали, не ушел тот вертолет от НЛО, сбили его над Алтаем. Истребители немного не успели. Метростроевцам язвы залечили, но волосы больше у них не росли. Как и трава с цветами на могиле у первого, кто шар нашел. Закопали котлован с начатым тоннелем, огородили и забыли про метро, потому что, радиация там оказалась. И снова начали копать уже лет через пять, когда уровень радиации упал. Вот так и вышло, что двадцать восемь лет, а не двадцать три.

Кайрат засмеялся и улегся на одеяло, опершись о локоть.

– Степаныч, ты же вроде взрослый человек. Неужели веришь в эту хрень?

– Ну, – тот поджал губы, – не знаю. Но люди говорят, что в том районе города часто видели НЛО. Искал он, получается, шарик тот. А после восемьдесят третьего пропал. Но над Казахстаном часто они летали, и даже падали. Что в районе Эмбы, что за Алма-Атой. Да и над городом часто были, всякие разные. Я и над Гранитогорском видел. Помню, пацаном еще был. Туман стоял, гор не видно, и вдруг из-за сопки вылетает и плывет светящийся шар с длинными штырями сзади, похожий на самый первый спутник, что Союз запустил. Но тот маленький был, я это знаю, а здесь огромный, не может это быть спутником, понимаешь? Вот так летел он медленно в тумане, светился и скрылся за другой сопкой, только штыри еще долго мерцали. И потом уже, когда в «Альфе» служил и нас кидали в другие страны, там тоже часто замечал всякие подобные явления. Что в Анголе, что в Египте. Но не это интересно, братцы. После тринадцатого года не летает ничего. Никаких НЛО не видно. Вообще. Почему так?

– Че тут думать? – Кайрат улыбнулся. – Раньше летали, наблюдали за нами, а как мы друг друга истребили, так и забили на этот сектор Галактики. Ну нас нафиг. Дикари с ядерным оружием. Зашибем кого-нибудь еще по дурости. Или более правдоподобную версию хотите? Не было никогда никаких НЛО. Это люди летали. Изобрели принципиально новые аппараты, на новом топливе, например, ядерном, и летали, не особо афишируя, чтобы не нарушать торговый баланс. Типа секретные разработки. Если есть новый вид двигателя, нафига тогда нефть? А так все живут по старинке, нефть добывают, торгуют, богатеют. Но потом разругались, поубивали друг друга и некому теперь летать, выдавая себя за НЛО. Нормальная гипотеза? Как раз в стиле «НИИ Глюколов».

– Может, ты и прав, – задумчиво произнес Степаныч, и помолчав минуту, поднялся, – ладно, спите, пойду коней проверю и покараулю пока. Кого первого будить?

– Да кого захочешь. – Кайрат улегся на спину и, положив обрез на живот, подложил руки под голову, уставившись в звездное небо. – Но лучше Баху.

– Че это меня первого? – возмутился Бахыт.

– Ты храпишь громко. А так хоть поспим немного.

– Вот, сука, не можешь без подколов, да?

– Не, не могу – Кайрат засмеялся. – Друга подколоть – святое дело.

– Я тебе это припомню.

– Только когда высплюсь, ладно?

Глава тринадцатая. Добро пожаловать… в рай

Июль 2033 года

Жамбыльская область

Шуский Район

Город Шу



Асфальт, покрытый тонким слоем песка, был усеян следами. Кто-то истоптал всю дорогу вокруг «шишиги» босыми ногами, а бурые пятна крови на земле наводили на мысли о бренности бытия. Чьего угодно, но только не Фань. Не хотелось думать, что девушка погибла, пусть даже эта кровь и ее. Рана ведь может быть и не опасной – вдруг просто порезалась о разбитое стекло или даже кого-то зацепила, стреляя.

Пока Лемке доковылял до машины, Шал уже все осмотрел. Нашел стреляные гильзы и даже сам пистолет девушки под колесом. Потеряли, или нападавших не интересует огнестрельное оружие. Следы уходили в сторону завода, и кроме человеческих, присутствовала широкая полоса, будто кого-то волокли. Мертвого или еще живого, но обильно истекающего кровью.

– Ну что тут? – Дознаватель тоже запыхался. Окинул взглядом следы волочения, разбитое стекло в двери и выдохнул: – Китаезы твоей нету, что ли? Опасно тут находиться. Заводи, поехали.

– Куда? – Шал, уже надевший куртку, замер.

– Валить надо, не понятно, что ли?

– Я без Фань не поеду.

– Ты дебил? Видишь кровь? Убили и утащили ее. Уезжать надо!

Шал сунул магазин в правый нагрудный карман куртки, что пришивал специально для боеприпасов, а нож одного из покойных карателей в ножны слева. В левый внутренний карман положил ПМ из бардачка, в правый еще один магазин к автомату. Обоймы к пистолету рассовал по нагрудным карманам немецкого кителя.

– Может, жива еще.

– Ну кровь же!

– И что? Кого-то она подстрелила, а ее забрали живой. Я так думаю.

– Ты не знаешь, кто тут обитает, но все равно собираешься соваться хрен знает куда. Крутой, да?

– Не, левый склон Памира круче, а мне нужно подтверждение ее смерти. Если Фань погибла, уедем. Но если свалим сразу, мысль о том, что она была еще жива, не даст потом спокойно спать.

– Нет, ты только глянь на него! Совестливый, сука, какой! – Лемке хлопнул себя по бедрам и скривился от боли. Про раненую ногу он от возмущения забыл.

– Меня родители воспитали человеком, а не бездушной тварью. И чувство благодарности у меня еще осталось, несмотря на то, что это уже не ценится нихрена. Ты вообще знаешь о такой стороне человеческой души, Лемке? Или в стенах допросного кабинета все свои положительные черты утопил в чужой крови?

– За что благодарность-то?

– Ну, будем считать, она спасла мне жизнь. Не дала подохнуть без воды и еды в Мойынкумах, куда меня отвезли люди Иргаша. Убедительная мотивация?

– Недостаточно. Я б никуда не пошел.

– Потому что ты урод. Моральный. – Шал отхлебнул воды из фляги, закинул ее на сиденье и захлопнул дверь кабины.

– А может она подружка твоя? Ее прелести и в радости, и в горести жить помогают?

Шал замер и медленно повернул голову к Лемке.

– Она мне в дочери годится, дубина!

– Да ладно! Хрен ровесников не ищет. Сам знаешь, старый конь борозды не испортит. – Дознаватель заржал.

– Вернусь, чтоб не было тебя тут, – процедил Шал, – сам выбирайся.

– Ну смотри, как бы потом пожалеть не пришлось. – Лемке прищурился.

– Да пофиг мне на тебя! Думаешь, испугал? – Шал сбил ладонью фуражку с головы дознавателя и развернулся, – бывай!

Успел сделать только шаг, как сзади раздался яростный окрик.

– Стоять, сука! Или пристрелю!

Шал замер, медленно повернулся, и Лемке качнул пистолетом.

– Руки! – И когда Шал их поднял, вкрадчивым голосом продолжил: – Сейчас ты садишься в кабину, заводишь движок, и мы едем туда, куда ты собирался. Понял?

– А то что? – Брови охотника за головами поползли вверх.

– Пристрелю.

– Ну ладно, – согласился Шал, пожал плечами и сделал медленный шаг к Лемке. – Руки-то можно опустить? Или мне с поднятыми в кабину лезть?

– Опусти…

Опускать он не стал. Просто хлестнул расслабленными пальцами сверху вниз по глазам дознавателя. Тот отпрянул, на мгновение потеряв ориентацию в пространстве, а последовавший вдогонку контрольный удар левой отправил его на землю.

Шал презрительно сплюнул, снял «ксюху» с предохранителя и двинулся к заводу по следам, на ходу тряся левой ладонью. Давно так не бил, и для неотошедшей еще от ранения руки удар оказался несколько болезненным. Назад не оглядывался, стараясь не думать о дознавателе. Посмотрит сейчас какое-то время радужные «мультики» и отойдет. Может, умнее будет.

Уговаривать его не имело смысла, у каждого в этой жизни своя мотивация для совершения любых поступков. И плохих, и хороших. Нравится быть подонком в чужих глазах, пожалуйста, делайте все, что хотите, вместе с шоколадом «Виспа». Шал таким становиться не хотел. Даже в собственных глазах. Осталась еще совесть, да. И когда-нибудь умереть можно будет спокойно, с уверенностью, что никто из потомков на могилу гадить не будет.

Следы привели к тому, что осталось от проходной. Железобетонные плиты забора все еще огораживали заводскую территорию, а от небольшого здания пункта приемки на въезде осталась только кирпичная коробка. Деревянные рамы окон и двери отсутствовали напрочь, и внутри уже проросли молодые тополи, выглядывая из проемов и нависая над провалившимися стропилами крыши. Еще лет десять, и творение рук человеческих совсем развалится под нажимом природы, которая всегда отвоевывает назад свое, когда-то занятое человеком пространство, если тот его покидает. Вороны противным гвалтом не давали прислушаться к звукам вокруг и все так же продолжали кружить над одной из кирпичных труб завода. Кровью им там намазано, что ли?

Прав Лемке только в одном: Шал не знал, куда суется. Кто бы ни забрал Фань, их явно больше, а он один и совсем не Рэмбо. Но просто бросить ее не мог, ситуация к этому не располагала. Развернуться и уйти, когда девчонка попала в беду, будет совсем уж не по-человечески, пусть в нынешнее время человечность не особо-то ценится, каждый озабочен собственной шкурой. Но в китайской девушке она есть, эта человечность, как и сострадание к ближнему, что удивляет. Хитрые азиаты своему-то соотечественнику вряд ли помогут, а уж лаоваю или хэймаоцзы[40] тем более, каждому собственная судьба Буддой отмерена и нехрен ее пытаться изменить. Но Фань, наверное, этого не знала, вот и сунулась помогать, а теперь сама попала в подобную ситуацию. Жизнь мало била? Но ведь била, судя по почти прошедшему синяку у нее под глазом.

Следы оставили люди, и если девушка жива, нужно попробовать договориться, только есть вероятность, что из всех доступных языков они могут понимать всего один – язык оружия. Говорил же старый Фаты, что кто уходит в эту сторону, обратно не возвращается. И в этом ли причина, предстоит выяснить. Осторожно, не привлекая к себе внимания. Ну а если договориться не выйдет, по крайней мере, не позволить, чтобы Фань мучилась…

Окинув взглядом заросший травой двор, Шал бросился в тень от производственного корпуса и диффузионной колонны. Здание из нескольких ярусов тянулось вправо и там соединялось с серой коробкой упаковочного склада. В больших прямоугольных окнах стекол тоже не было, и он слышал с улицы, как внутри гуляет сквозняк. У входа в здание Шал замер, оглянулся и у проходной заметил такую же статую, как и рядом с почтой. Только череп другой, с этого расстояния непонятно, какого животного. Безмолвный страж, широко раскинув металлические руки, напоминал статую в Рио. Вот на что пошли части разобранных по округе автомобилей.

Он на мгновение зажмурился и на счет «три» юркнул в дверь. Расчет оправдался, в глазах быстрее исчезло световое пятно, которое всегда делает на время беспомощным и незрячим. Косые солнечные лучи через небольшие мансардные окна давали достаточно освещения, но после улицы первое время глазам нужно привыкнуть к полумраку внутри помещения.

Внутреннее пространство цеха занимали бетонные постаменты, раньше служившие основанием для станков. Все, что имело отношение к металлу, вырезали и растащили еще в девяностых или двухтысячных, когда страну охватила «металлическая лихорадка», являясь единственным источником средств оставшихся без работы людей. Толстый ковер из прелых листьев, нанесенных ветром за много лет, гасил звук шагов по бетонному полу. Шал неслышно пробежал вдоль стены и замер у двери в следующий цех, припав к прицелу. Судя по светившемуся в стене проему, отсюда можно выйти на улицу с противоположной стороны здания. Времени на детальное исследование завода не было, дорога каждая минута, и он считал, что пора бы следам местных обитателей уже обнаружиться. Ну или хоть звук какой услышать, чтобы понимать, куда идти.

Краем глаза заметил справа на стенах пятна на уровне человеческого роста. Особого внимания сначала не обратил, пятна и пятна, мало ли по какой причине они там образовались. Зрение просто зафиксировало всю композицию как нечто чужеродное, вне остальной однообразной цветовой гаммы, и когда Шал оказался на противоположной стороне помещения, оглянулся и увидел все пятна. Не только в Шымкенте есть художники, оказывается.

Бетонная стена в качестве полотна содержала панорамную фреску в детском стиле «курица лапой». По профессионализму до Иеронима Босха далеко, но общий замысел соответствовал классику гротеска – масштабность изображаемых событий. Кудрявая крона своей пышностью могла бы напоминать дерево, но при внимательном рассмотрении оказывалась большим грибом ядерного взрыва с демоническими глазами и широко раскрытым ртом, которым пытался ухватить кусок от вертикально стоявших коробок разной высоты, до боли напоминающих город. Ситуация, виденная в молодости на фотографиях, рисунках и практически воочию. Но дальше начиналась то ли фантазия автора, то ли реальное положение дел.

В другую сторону от погибающего города от самого основания ядерного гриба извивалась широкая, из нескольких сегментов, лента. Оканчивалась она головой, похожей и на змеиную, и на драконью одновременно, с открытой пастью, полной клыков и пожирающей людей. То, что это именно люди, было понятно без объяснений. Так их рисуют дети – черточки и кружочки, только здесь они напоминали черепа с ножками. И таких пляшущих человечков, изображающих разные сцены жизни, хватало.

Вот двое тащат третьего на шесте, словно полинезийские или африканские дикари. Одиночка держит в каждой руке по черепу. Другой, с предметом, который мог бы быть флагом, а по сути оказался топором, разрубает кого-то на части. Толпа людей вокруг высокого человека с колпаком на голове и ножами в поднятых руках. Вождь, шаман, жрец? И везде среди этих человечков присутствовали статуи, виденные у почтового отделения и проходной, изображенные так же схематически, но вполне узнаваемо. Что же это? Не более как чья-то фантазия или все же реальность, настоящая и кровавая? Шалу вдруг расхотелось с кем-либо тут договариваться.

Это был не испуг от созерцания настенной живописи, а тренированная годами интуиция, обостренная реакция охотника на затаившуюся где-то вблизи опасность. Факты заставляли взглянуть на все по-новому. Упоминание Фаты, что никто не возвращается из Шу, исчезновение Фань, и теперь странный рисунок неизвестного художника. Почему-то появилась уверенность, что придется убивать. Вряд ли выйдет договориться с обществом, если на стенах нарисована настоящая жизнь местного социума. Никто просто не станет его слушать.

Сделав шаг в сторону, чуть не упал в бездну за бетонным основанием, но успел отпрянуть назад. Широкая полоса бункера свеклорезки рассекла цех по всей длине. Не хватало еще свалиться хрен знает куда.

– Акем береин шакыарады! – раздалось совсем близко, за стеной, и послышались удаляющиеся шаги.

Родной язык, хоть немного и искаженный, был понятен. «Отец зовет всех». Чей отец, кого всех? Черт, все же кто-то был на улице, еще немного, и его могли услышать. Выдохнув, Шал поправил ремень на плече, неслышно приблизился к дверному проему и тут же отпрянул назад, вжимаясь в стену. Почудилось движение. Бросило в жар – задел-таки прикладом стену. Услышат?

Не почудилось. Дверной проем потемнел, кто-то остановился снаружи и не двигался. Потом все же медленно вошел внутрь. Остановился, вглядываясь в темноту цеха и прислушиваясь. Стоял в полоборота к переставшему дышать охотнику, но если развернется, встретится с ним глазами. Стрелять нельзя, нет глушителя, а если рядом есть кто-то еще, переполошит всех раньше времени и эффекта неожиданности уже не будет.

В профиль вроде человек, пусть и чрезмерно худой. Одет в лохмотья и с оружием явно дружит, судя по тесаку в правой руке. Шалу только не нравился приплюснутый нос и обтянутая бугристой кожей абсолютно лысая голова. Генетическая предрасположенность или местный обычай? Человек сделал шаг в сторону и развернулся. Ну и рожа, маму твою…

Близко посаженные раскосые глаза расширились, увидев Шала. Тот медлить не стал, тем более что рука с топором недвусмысленно взлетела вверх. Шагнул навстречу, ударил левой ладонью снизу вверх в нос, вбивая хрящ глубоко в череп, и правой вырывая из ножен свой нож, за секунду до этого большим пальцем смахнув с рукояти удерживающий хлястик. Обильно хлюпнула заливающая лицо кровь и тело с угасающим в глазах огоньком откинулось назад, рухнув на пол. Слушая бухающее сердце, Шал, выставив нож перед собой, повернул голову к двери, ожидая чужого подкрепления, но на улице не было других звуков, кроме гвалта ворон.

Оттащив тело в мрак цеха, нащупал пульс. Жив, в отключке проваляется долго, и если придет в себя, гнусавить будет всю оставшуюся жизнь. Можно двигаться дальше, только оставлять лысого в тылу не хотелось. Мало ли, найдет кто раньше времени, или придет в себя и побежит предупреждать сородичей. Хотя нет, не побежит, скорее поползет, у него гарантированное сотрясение мозга, башкой о бетон приложился хорошо. Но даже этого допустить нельзя. Раз они, как троянцы, украли у него женщину, значит, война, а на войне диверсанты тылы подчищают. Забрав из расслабленных пальцев топор, подтащил бесчувственное тело к бункеру и без сожаления отпустил в антрацитовую темноту. Скорый шлепок возвестил о близком расположении дна. Ну, выберется, значит, везунчик.

Топор Шалу понравился. Большой диск от циркулярной пилы, вставленный в деревянное древко и зафиксированный шестимиллиметровой катанкой. Судя по отполированному до блеска дереву и местами стертым от заточки зубьям, пользовались им часто. Не исключено, что очень эффективное оружие ближнего боя. Свое оружие на место, придется испытать трофей.

Вороны кружили над стоящим отдельно зданием ТЭЦ. Несколько человеческих фигур растворились среди деревьев, что скрывали в стороне большую серую коробку, и чтобы добраться до нее, необходимо было пересечь большой пустырь. Шал быстро юркнул в высокую траву, присел и гусиным шагом направился к ближайшему бетонному столбу, служившему когда-то основанием для теплотрассы. Несколько таких опор, окруженные кое-где кустами, все еще стояли на одной линии, в направлении котельной. Используя их в качестве укрытия, он короткими перебежками добрался до глухой торцевой стены и замер, переводя дух. М-да, либо надо бросать курить, раз вынуждают быть сторонником активного образа жизни, либо осесть в тихом месте и не напрягать тело подобными марш-бросками. Кровь громко стучала в ушах, а сердце колотилось, словно взбесившийся метроном, грозя в следующий раз пропустить пару ударов или вообще остановиться. Пора на покой, пора.

Гул человеческих голосов был совсем рядом. Из-за угла Шал увидел только окна, звук доносился из них. Сколько ни пытался, разобрать что-то явственно не выходило, мешало эхо большого пустого помещения. Нужно попробовать подняться наверх – пока бежал, видел уцелевшую пожарную лестницу рядом с кирпичной трубой.

Внезапно почувствовал болезненный укол в поясницу. Это еще что? Медленно развернувшись, увидел перед собой подростка. От первого представителя местных аборигенов тот отличался глазами: большие, синие, широко расставленные, с зрачками почти у самых висков. И расплющенный нос с маленькими отверстиями ноздрей. Лысую голову покрывали небольшие бугры в два ряда, как и у взрослого любителя топоров, отдыхавшего сейчас в яме. Склонив голову к плечу, существо рассматривало Шала с интересом, направив на него метровую палку с острым металлическим наконечником. Одно движение, и живот проткнет запросто.

– Ти кьто? Уммм? – голосок прозвучал до противного тонко.

Шал осторожно отодвинул пику в сторону, хотел уже осторожно приложить палец к губам и сказать «тссс», но малец вдруг изменился в лице, глаза расширились еще больше и он открыл рот, набирая полную грудь воздуха, чтобы закричать.

Размахиваться времени не было. Опущенный к земле трофейный топор резко взлетел снизу вверх, с хрустом разрубая лицо от подбородка к носу. Настороженно оглядев окрестности, Шал пинком отбросил бьющееся в агонии худое тельце, сорвав его с жалобно звякнувшего лезвия, и стряхнул кровь с рукава. Хороший топор…



Лемке моргал, тер глаза руками и пытался сфокусировать зрение на автомобиле. Такого он не ожидал, охотник оказался шустрым старичком. Кроме того, Александр, мягко говоря, находился в некотором изумлении и был озадачен поведением Шала. Уж чего-чего, а подобного чистоплюйства от наемника он не ожидал. Из всех его коллег, работающих на Каганат, подобными моральными принципами мало кто озадачивался. Обычно чревато последствиями. Пока будешь проявлять благородство, тебя самого отправят на тот свет. Но в этом, возможно, виноват возраст. Сколько там Шалу, лет пятьдесят? Да, наверное, уже пора задумываться, с каким душевным грузом приблизишься к закату жизни, которая может закончиться в любой момент.

Сам Лемке об этом пока старался не думать. Он младше Шала на пару лет, значит, еще рано. Или нет? Случай в поезде говорил как раз об обратном. Ему тоже пора думать о завершении карьеры дознавателя, иначе вот так прирежут где-нибудь в шымкентской подворотне – и все. Неужели не понятно, что от него решили избавиться именно из-за его должности и только случайно он остался в живых. Нужно во что бы то ни стало вернуться на поезд и отдать под суд тех, кто его скинул. Это даже хорошо, что встретил Шала. Если он появится в Шымкенте через несколько дней после отправления в Алматы, его самого отдадут под суд – генерал Ашимов не поверит, что от него хотели избавиться простые бойцы, объявит дезертиром. Нужно догонять поезд. Только как, если рана на ноге не способствует скорому передвижению?

Еще этот великовозрастный охотничек, вспомнив вдруг о совести, решил поиграть в спасителя, и вообще теперь может не вернуться с этого завода. Сгинет там же, где и китаянка. И кто его подвезет до Отара, откуда до Алматы уже проще добраться? Да даже подождать, когда состав будет возвращаться назад, и то менее опасно, чем предстать перед Ашимовым с видом побитой собаки.

Дознаватель открыл дверь кабины и с трудом влез на водительское место. Шал, сука, ключ забрал с собой! Вот нахрена он ему там? На всякий случай проверил солнцезащитный козырек. Нет, и там пусто. Шал либо не смотрел фильмов, где козырек изображался в качестве места для хранения, либо не считал его надежным, что в принципе правильно.

Лемке стал вспоминать, как завести автомобиль без ключа. Автоугонщиком никогда не был, но довоенный кинематограф, бывало, мог многому научить, особенно если это касалось чего-то противозаконного. Грабить, убивать, угонять, воровать. Учил и любить, но такое интересней постигать самолично и не один раз. Правда, в фильмах у преступников проходило всегда все гладко, не как в реальной жизни. Лемке не был уверен, что получится завести автомобиль. Вроде достаточно обрезать провода с замка зажигания и соединить между собой, но водить-то он не умеет. Принцип знает, а опыта нет, хотя кажется, что ничего сложного. Поэтому и пытался остановить охотника от невыгодных для него действий.

О принципиальности Шала ходило много слухов. Поэтому если сказал убираться, лучше убраться. Начнешь качать права и стращать СБ, может и пристрелить, не посмотрев на положение в Каганате, что он и показал сейчас. Действенно и болезненно. Если девка подохла и он вернется не в духе, точно никакого разговора не выйдет. Все же стоит иногда забывать о своей должности, а когда находишься далеко от привычной обстановки любимого кабинета, тем более. Не везде люди боятся дознавателей из Службы Безопасности. Так что надо было соглашаться и идти с Шалом. Теперь нужно искать другой выход.



С крыши котельной вид на окрестности открывался отменный и развеивал всякие сомнения относительно дружелюбности и гостеприимства местных жителей. Любители подобных скульптурных композиций вряд ли пылают всеобъемлющей братской любовью к чужакам. Общая идея расположения уже знакомых по стилю статуй, вероятно, с земли не так бросалась в глаза, как сверху, и казалась ошибкой нерадивого ландшафтного дизайнера. Окажись Шал около них раньше, решил бы, что их понатыкали в том месте бессистемно, абы как. С крыши было все намного понятней. Чувствовались общность картины и грандиозность задумки. Понять бы еще ее цель…

Странные идолы, собранные из частей автомобилей и труб и увенчанные побелевшими на солнце черепами животных и людей, располагались по спирали, напоминая некий лабиринт, в центре которого стояла трехголовая рогатая статуя большего размера. В отличие от других, она имела туловище, собранное из нескольких двигателей, поставленных друг на друга, а ее металлические руки поднимались над остальными фигурами. Будто специально, для привлечения внимания.

Шал на несколько минут прикрыл глаза, пытаясь спроецировать и уменьшить картинку, чтобы все же понять, что она может означать. И кроме вида свернутой спиралью змеи ничего не видел. Особенно если считать центральную статую головой…

А вороны кружили над этим местом не просто так. Они питались. Жрали то, что висело на раскинутых в стороны руках. Пикируя вниз, рвали длинные, зеленовато-коричневые гирлянды чьих-то внутренностей, и тут же взлетали вверх, вступая друг с другом в битву за кусочек плоти.

Покачав головой, поражаясь фантазии неизвестного декоратора, Шал спустился на пристройку ниже уровня крыши и заглянул в одно из окошек. Голоса стали слышны явственней, и можно было даже разобрать слова.

– …конец всему и есть начало! Грешники, поклоняясь выдуманным богам, сгинули в Пучине Мрака и были уничтожены очищающим Огнем! Но именно Он, возродившись из пепла Апокалипсиса, несет свет Истины в этот новый мир…

Разглядеть все в подробностях было трудно, и Шал сместился к другому окну. Отсюда уже стали видны люди, которые раскачивались в трансе и тихо подвывали в такт, устремив взор куда-то в сторону. Одежды на них было по минимуму, гендерные различия можно увидеть, не пытаясь понять, где у них там инь и янь, и внешний вид, искаженный мутациями, вызывал одновременно отвращение и жалость. Но, главное, их количество не пугало. Всего человек двадцать, или немногим больше, если считать женщин и детей. Патронов, в случае чего, хватит на всех.

– Истину поймет лишь тот, кто верит в ее ценность и не нуждается в доказательствах и чудесах. Свет – это Огонь! Огонь – это Свет! Он – Дитя Хаоса, рожденное Пламенем последней войны! Случится Чудо, и каждый из нас переродится, когда Он обратит на нас свой пристальный взор!

Голос проповедника был полон дикого восторга, с которым он возносил свою речь, и сильное эхо пустого здания только усиливало ее гипнотическое воздействие на слушателей. На искаженных гримасами одухотворенных лицах плясали всполохи горящего где-то огня. Шал метнулся к следующему окну – пора бы уже и мессию узреть, что так старается. И где же, в конце концов, Фань?

– Мы будем днем и ночью призывать Его, моля о том, чтобы озарил Он нас своим благодатным Огнем и Светом. Айдахар дарует нам новую жизнь! Айдахар согреет теплом! Айдахар примет нас в ряды своего войска, и понесем мы Истину тем, кого гложут сомнения! И мы приблизимся к Вратам Рая, где правит Он! Мудрый и сильный дракон… АЙДАХАР!!!

Раздавшийся следом громкий рев людских голосов заставил отпрянуть от окна. Люди вскинули руки и задрали головы к потолку. Не хватало еще, чтобы заметили. Шал сомневался, что к незапланированному зрителю на галерке они отнесутся благосклонно.

«Твою мать, ну и ересь. Айдахар? Это что, новая религия или бред сумасшедшего?»

Про Айдахара он знал. Рассказывали ему в детстве про него сказки. Потом узнал еще несколько вариантов. Один о змее, что правил миром и питался кровью живых существ. Был у него комар помощником, предварительно снимал пробу с очередных жертв, чтобы Айдахар потом употребил их в пищу.

Второй – о птице Самрук, что сидела на вершине Байтерека, Древа Мудрости, и каждый день сносила яйцо, которое на самом деле было Солнцем, и его по вечерам съедал змей Айдахар, живущий у подножия дерева. Но корни этих сказок уходили в глубину веков, когда казахи верили еще в Тенгри, а не в Аллаха.

И третий, более современный, довоенный. Из тех историй, что обычно рассказывали своим семьям пастухи после возвращения с джайляу, и на полном серьезе – глюколовы с красивым официальным названием «уфолог», организуя поисковые экспедиции в подобные «удивительные» места и пытаясь объять необъятное.

Недалеко от Шымкента находилось озеро Кок-Коль. Считалось аномальным, потому что уровень его никогда не изменялся, несмотря на осадки или засушливую погоду, и вода всегда оставалась чистой и прозрачной. Внезапно на его поверхности могли образоваться кипящие водовороты, затягивая в пучину все, что в этот момент там окажется. Пастухи рассказывали, как там исчезали и птицы, и животные. Дайверы, пытаясь опуститься на глубину, не могли достичь дна. И вот там, якобы, обитал Айдахар, доисторический пятнадцатиметровый змей, питающийся домашним скотом и другими животными, что приходили на водопой. Родной братишка или сестренка шотландской гадины из озера Лох-Несс. О ком именно они сейчас лопочут? Какой змей виноват, что кому-то тут снесло крышу?

Проповедника он узнал сразу. Уж очень он походил на человека в балахоне, нарисованного на стене цеха. Как и там, этот тоже держал ножи и размахивал руками. И вообще вся картина бетонной живописи стала понятна. Дракон Айдахар, рожденный в ядерном огне, пожирает тех, кто в него не верит. А эти клоуны, значит, верят и поклоняются, практикуя жертвоприношения. Как, в сущности, оказывается, быстро все возвращается. История предсказуемо циклична и движется по кругу, словно собака, что пытается укусить себя за хвост. Взлеты, падения, жертвоприношения на осколках разрушенных цивилизаций. Ничего не меняется под этим жарким солнцем.

За спиной оратора, вдоль стены, висели полуголые люди. Судя по вялым движениям, живые. Еще пленники, не поверившие в могущество Айдахара? А вот и Фань! Пусть одежда на ней разорвана в клочья, а сама она подвешена за руки на цепь, но девушка жива, а это главное. Интуиция в очередной раз не подвела. Правильно сделал, что не послушал Лемке.

– Так вкусим же плоть нашего брата, погибшего во Имя Его Света от рук проклятой грешницы, ступившей на территорию Его безграничного влияния и не пожелавшей безропотно принять благословление Его Пророка! Наш брат останется в нас, и когда мы войдем в Рай, он войдет туда вместе с нами!

Проповедник стоял перед залитым кровью широким постаментом, на котором лежали два тела. Одно из них, с большим кровавым пятном на месте глаза, уже было выпотрошено, судя по широкой красной линии от паха до горла. Вот, значит, кого ухайдокала Фань и чей ливер сейчас поедает воронье.

Второе голое тело было еще живо и слабо шевелило кровоточащими обрубками рук и ног. По краям постамента стояли бочки, в которых горел огонь, и два полуголых помощника ворочали в них отрезанные конечности бедняги, нанизанные на куски толстой проволоки. Шашлычники, сука.

Ждать больше не стал, и так уже достаточно увидел, чтобы отбросить последние сомнения в нецелесообразности переговорных процессов. Остается только внести некоторые изменения в меню местной ресторации, обильно сдобрив свинцовой приправой. А свинец, говорят, имеет очень плохое влияние на организмы подобных гурманов.

Уже когда спустился по лестнице и собирался идти к воротам на входе в котельную, заметил движение у одной из стен главного заводского корпуса. Приглядевшись, беззвучно выругался. Лемке, гад, хоть и не узнать его без привычных плаща и фуражки. Шал поднялся и замахал руками, привлекая его внимание. Дознаватель увидел и, прихрамывая, побежал через пустырь.

Когда он уселся на землю, вытянув подраненную ногу, Шал рассмотрел все то, что обычно скрывал плащ. Форма «афганка» советского образца. Офицерский ремень, доработанная портупея с двумя подмышечными кобурами и «макарами» в них. Бинта поверх штанов уже не было – перемотал, видать, когда один был.

– Я же сказал уходить. Чего не ушел?

– Нога болит, а мой билет на ваш автобус у китайского кондуктора. – Лемке огляделся. – Кстати, где она, нашел?

– Нашел. В котельной. Там еще люди есть в плену, как и она. На цепях висят. Тут, походу, секта какая-то хитромудрая. Змею поклоняются. Айдахару.

Лемке уставился на здание среди деревьев, почесал кулаком щеку.

– Айдахар, говоришь? Уже и сюда добрался?

– Ты что-то знаешь?

– Служба Безопасности Каганата все знает. А если не знает, то наслышана, и держит руку на пульсе, собирая информацию. Ходят непонятные слухи… Да неважно! Давай вытаскивать твою китаезу. Что там за обстановка?

– Человек двадцать проникновенно слушают одного долбан-бажу, который втирает им про вечную жизнь. Фань и еще четверо мужиков висят на цепях. Ворота там немного приоткрыты, можно зайти, пока проповедь читают. Походу, они сейчас своего жрать будут. Я так понял, Фань одного из них пристрелила, а они сторонники безотходного производства. Чем это от тебя так воняет?

– Бензин.

– Ты его пил, что ли?

– Гонишь? Коктейль Молотова делал!

Лемке вытащил из карманов две бутылки с заткнутыми тряпками горлышками и поставил на землю.

– Гребаный Экибастуз! – восхитился Шал. – Это то что нужно! Очищающий огонь, мать твою! Ты где бутылки взял?

– Пошарил в зданиях.

– Соображаешь! Зажечь есть чем?

– Есть. – Лемке отвернул рукав, показав браслет с китайским огнивом. – Ну что, пошли? Окропим песок красненьким?

Шал хмыкнул и кивнул. Потом улыбнулся.

– Глаза как? Прости, если что.

– А, – отмахнулся Лемке и, прихватив бутылки, встал, – нормально. Посидел с полчаса, проморгался. Зато мозги на место встали. Пошли уже, а то что-то мне тут ни фига не нравится. Хочется куда-то ехать и смотреть в потолок. Классный у тебя топорик, где взял?

– Трофей. Ну, кеттык[41]!

Снаружи у ворот стоял стражник и вместо несения своей службы слушал службу о вечном, заглядывая внутрь котельной. Шал тихонько подкрался ближе, на расстояние нормального замаха, и, сложив губы дудочкой, тихонько подул. Стражник встрепенулся, оглянулся и тут же рухнул, сраженный топором. Вытаскивать его из тела Шал не стал, не нужен уже. Кивнул дознавателю, прислушиваясь к происходящему в здании. Там уже выли. Видать, в предвкушении угощения.

– Зажигай.

Тот поставил бутылки на землю, снял с руки браслет и, чиркнув кресалом по кремню, высек сноп искр. Ткань, пропитанная бензином, на одной из бутылок загорелась сразу же. Лемке поджег от нее вторую, схватил их в руки и бросился в открытую створку ворот. Шал, прижав автомат к щеке, юркнул следом.

На них никто не обратил внимания, все были заняты более важным делом, не сводя глаз с проповедника, разделяющего на части тело их сородича, и в восторге вскидывали кверху руки. Лемке швырнул в толпу поочередно обе бутылки и отскочил к правой стене. Раздался звон стекла, большая лужа растеклась по бетонному полу, мгновенно воспламенилась и огонь охватил беснующихся людей. Они начали в ужасе метаться по котельной, пытаясь найти выход, но тут же раздались громкие выстрелы, перекрывая звук истеричных голосов.

Лемке палил из обоих пистолетов, а Шал бросился влево, к постаментам, на которых раньше стояли котлы, и запрыгнув на один из них, выпустил длинную очередь в толпу. Помощники проповедника кинулись к нему с топорами, подобными тому, что остался на улице. Шал двинулся им навстречу, перепрыгивая на другие постаменты и направляясь к алтарю. Близко подпускать их не стал, просто всадил в каждого по короткой очереди. Пророк Айдахара, не выпуская из рук своего тесака, побежал к выходу, сторонясь горящих людей, но вдруг упал – его догнала длинная очередь из «ксюхи», выпущенная вслед.

Подбежав к пленным, Шал бросился к Фань и заглянул ей в лицо, щупая пульс на шее. Девушка открыла глаза и слабо улыбнулась.

– Потерпи, я сейчас. – Он обернулся к алтарю.

Огонь на полу почти стих, чадили только трупы, наполняя помещение запахом горелой плоти и вызывая тошноту. Лемке ходил между дергающимися телами и иногда вскидывал пистолет, чтобы оборвать чьи-то мучения. Уничтожение секты заняло всего несколько минут. Вот вам и благодатный огонь, очищающий от любой скверны.

Лемке приблизился к пленникам и вгляделся в их лица.

– Твою мааать! Это же наши!

– Кто ваши? – не понял Шал, снимавший Фань с цепи.