Шал плеснул воды в уже знакомое эмалированное ведро, достал из рундука обнаруженное мыло и, выпрыгнув из кунга, вручил его девушке.

– Купайся, но за буйки не заплывай.

Фань кивнула и молча полезла в кунг.

Шал обошел «шишигу» и за листом железа, прикрывающим бензобак, увидел какой-то сверток. Вытащив его на свет, обнаружил свою куртку, отобранную у него в пустыне. Молодец, Хызыр, берег, не работал в ней. Закинув ее в салон, Шал полез под кабину. Работы осталось немного, почти все сделали до него покойные каратели.

Раненый Амангельды оказался на редкость разговорчивым, причем особых методов воздействия применять не пришлось. Достаточно оказалось подвесить его к настенным кандалам и стукнуть по раненой руке, чтобы пришел в себя. То ли болевой шок сказался, то ли новый статус, совсем не похожий на привычное доминирующее положение. Мало кому понравится роль приговоренного к смерти, если до этого сам был вершителем чужих судеб. Хошь не хошь, а для смягчения своей участи придется рассказать все, что известно, если не мешает, конечно, идейность или, допустим, махровый патриотизм. Амангельды партизана строить из себя не стал и то, что поведал, заставило задуматься и пересмотреть все ранее намеченные планы.

Как Шал изначально и предположил, они уже посетили место, где его оставили пять дней назад. Естественно, кроме сломанных кольев ничего не обнаружили. Сбиваться с ног и искать исчезнувшую жертву не стали, мало ли куда он мог направиться и в каком состоянии. Может быть, сойдя с ума, в нервном припадке из последних сил и сумел освободиться и сейчас бродит где-то по пустыне, если его уже не сожрали вараны или стервятники. А не сожрали сразу, сожрут потом, ненормальный человек не сможет адекватно оценить опасность и защититься без оружия. В общем, об этом решили Иргашу ничего не говорить – подох и все. Этот вариант меньше разозлит господина, чем реальное положение дел. А то он скор на расправу с нарушителями приказов.

Потом они попали в песчаную бурю. Чтобы не заблудиться, сделали привал, но не предусмотрели возможные последствия – пылью забило воздушный фильтр. Пока Хызыр откапывал колеса от нанесенного песка, Амангельды с Ибраем, как звали его напарника, устраняли причину. Промыли бензином фильтр, смазали маслом и почти установили его на место, но тут появились какие-то женщины и в очередной раз продемонстрировали, что практически все проблемы в мире случаются из-за них. В этом месте Амангельды истерично засмеялся, но увидев тесак, который извлек Шал, ковыряясь в рундуке с инструментом, изменился в лице и стал умолять пощадить его. Бывший пленник пообещал подумать и велел рассказывать дальше. Дальше пошло еще интересней.

Амангельды не входил в круг лиц, постоянно посвящаемых в планы своего господина, но по косвенным признакам и некоторым разговорам сумел составить свое мнение. Месяц назад ремонтная группа под командованием человека по прозвищу Танкист ушла в Отар, станцию на перегоне Шымкент-Алматы, где когда-то дислоцировался батальон танковых войск республики. Отправленные ранее разведчики обнаружили там несколько машин разной степени сохранности, но вполне подлежащих восстановлению, чем группа Танкиста и занималась этот месяц. Вероятно, работы прошли успешно, раз он запросил топливо для полевых испытаний. Желая видеть все собственными глазами, Иргаш как раз и направлялся в Отар, когда почему-то свернули в Луговой. Возможно, на встречу с братом, который оказался там же. До Амангельды еще дошли короткие разговоры о каком-то поезде, но что за поезд и почему он интересует Иргаша, понять пока не сумел. Выяснить это возможности не было, Иргаш вдруг увел колонну в Отар, оставив в Луговом две группы. Одну, чтобы забрали Шала из пустыни, и вторую, штурмовую, из бывших военных. Штурмовать ничего не штурмовали, но через сутки ушли следом за Иргашем. Дождались, когда через Луговой проследует поезд, и ушли.

Полученной информации Шал немного удивился. Надо же, как люди интересно живут в последнее время, – танки для чего-то ремонтируют, поезда пускают куда-то. Как говорил старый знакомый – «чота будет, не зря же затеян весь этот движняк». Ну и ладно, не его это проблемы. Главное, людей Иргаша в Луговом не осталось, можно спокойно туда вернуться, забрать Мейрама с сестрой и отправиться в урочище к шаману. Об остальном подумает потом, например, завтра. Правда, когда Шал услышал от Амангельды, что недостреленный им Ахмед показал брату мальчишку и Иргаш заинтересовался его способностями, настроение резко поменялось. Теперь Мейрам, оказывается, вместе с бандой направляется в Отар. «Тюдесна, твая мать», сказала бы Фань.

Шал поставил на место крышку корпуса фильтра, окинул еще раз взглядом двигатель, спрыгнул на землю и опустил кабину на место. Завелась «шишига» почти сразу. Ну вот, автомобиль в порядке, и топлива, по словам Амангельды, хватит до самого Отара, расстояние всего километров двести пятьдесят. Остается решить, ехать туда или нет. Если размышлять логически, то лучше пока сделать перерыв в затянувшемся рейде за головами, отдохнуть и набраться сил. Ну не получилось выполнить обещание, данное старому Еркебаю. Тем более в нынешнее столь паскудное время переживать нужно больше за собственную жизнь, а озадачиваться чужими проблемами совсем непрактично и небезопасно. Для себя в первую очередь. Но это если мыслить логически. А если отбросить логику под давлением совести, которая иногда, сука, просыпается?

Ладно, о людях, которым что-то обещал, можно благополучно забыть, а для себя придумать кучу оправданий, чтобы не так стыдно было потом перед самим собой. Да хотя бы то, что он один, а подручных у Иргаша много! Чем не правдоподобное объяснение вдруг проснувшихся сомнений в своих силах? Вполне обоснованное и даже здравомысленное. Пускай и заимел он «АКСу» в качестве законного трофея, как тут воевать, патронов-то маловато… Так, а тут же еще один «укорот», с пассажирской стороны торчит, и за сиденьем подсумок… с магазинами… Черт!

Заглушив двигатель, Шал стал обыскивать кабину, что следовало сделать сразу. Рацию, установленную под потолком, включать не стал. Возможно, рабочая. Над крышкой двигателя был смонтирован ящик, прикрытый квадратным куском полированной мебели и, судя по всему, выполнял он роль не только столика, но и бардачка, отсутствующего в стандартной комплектации «шишиги». Подняв крышку, Шал обнаружил в нем пистолет Макарова, несколько обойм к нему и патроны россыпью. Еще поцарапанные солнцезащитные очки и самое приятное – папиросы. Три пачки. Жить можно, в общем. И что характерно, даже воевать. Спасибо Всевышнему за такие подарки.

Вот об этом стоило подумать сразу – не может быть мало патронов у людей, идущих по тропе постоянной войны. Теперь эти боеприпасы перешли к нему, но все равно два автомата, пистолет и некоторое количество патронов к ним не основание для путешествия в Отар. Он будет один против кучи вооруженного народа, Фань не в счет. Следовательно, нечего и рыпаться. Нужно садиться на любезно предоставленную судьбой карету и ехать. И… что дальше? У Еркебая без мальчишки делать нечего, Фань туда не хочет – есть своя наиважнейшая цель. Оставить, как обещал, и пусть идет, куда ей надо, по степи, по железной дороге, где ходил поезд «Шымкент – Алматы»? Так пропадет же, жалко девку. А пацан?

Вот она, совесть. Просыпается, когда не нужно. Почему-то, когда убивает людей, она не так сильно причиняет страдания. Сразу включается защитная блокировка – он вершит правосудие и наказывает виновных, поэтому особого прегрешения в этом и не видит. Но в случае с Фань своим бездействием он обрекает ее на гибель. И пацану вместо того, чтобы жить в относительной безопасности у старого шамана, перенимая его знания, придется пропасть на просторах степи. А ведь он обещал Еркебаю привезти мальчика. В благодарность за его спасенную жизнь. Никто же не просил ни дунганина Фаты, ни старика-шамана бороться за жизнь незнакомца, найденного в степи, но они боролись и поставили его на ноги… Словно в подтверждение мыслей, задергалась мышца на левой руке.

Здравый смысл подсказывал, что в Отар соваться не нужно, это чревато дополнительными проблемами, но совесть была против, яростно сопротивляясь и подкидывая разные варианты решения проблемы. Он давно привык просчитывать шаги наперед и теперь неосознанно искал выход. И чем больше думал, тем явственней видел свои дальнейшие действия.

В чем именно заключаются способности мальчика и как они проявляются, Шал не знал, кроме того, что связано это с животными. Но раз они заинтересовали Иргаша до такой степени, что он забрал Мейрама с собой, это пока гарантировало ребенку относительную безопасность. Ведь не съедят они его в самом-то деле, о каннибальских пристрастиях пустынного воинства сведений не поступало, и нужен он для чего-то другого. Это во-первых.

Дальше, касательно Иргаша. Какими бы ни были его планы, находится он до сих пор в Отаре, и покидать станцию не собирается, судя по времени, отпущенному на доставку туда Шала. Целесообразнее все-таки наведаться туда, чем искать потом его по всей Жамбыльской области. К тому же количество людей у него ограничено, он не привел с собой всю свою армию. То есть шансов выкрасть мальчика из Отара больше, чем из основного лагеря Иргаша, о местоположении которого только известно, что находится тот где-то в пустыне. Мойынкумы достаточно большая территория, и только с востока на запад тянется на пятьсот километров, попробуй найди там что-нибудь. Это во-вторых.

Ну и в-третьих. Ахмед, сука. Он там же, где Иргаш и Мейрам.

И еще танки. Информацию о наличии у Иргаша тяжелой военной техники, возможно, получится продать руководству Каганата.

Выходило, что все дороги ведут в Отар. Точнее, дорога-то одна, а вот цели… В общем, за все сразу хвататься не стоит, а лучше разделить по важности. Мейрам – в приоритете, остальное вторично. Таким образом, выполнит обещание, данное шаману, совесть будет чиста и перед ним, и перед собой. И балаболом не будет казаться, или этим, как его там… у русских есть еще емкий эпитет… Вроде матерный, надо у Фань спросить, она должна знать.

Да, есть же еще гражданка Китайской Народной Республики товарищ Фань Вейци, и что делать с ней, пока не понятно. Все же Шал не оставлял надежды отговорить ее от путешествия в Алматы. Можно взять с собой, все веселей в пути, а при случае пусть машину охраняет. Тем более дорога-то одна, что в Отар, что в Алматы, времени на убеждение должно хватить. Наверное.

На улице послышался шум льющейся под автомобиль воды, и в кунге звякнуло ведро. Через несколько минут послышались медленные шаги, и перед открытой дверью кабины появилась девушка, рукой встряхивая волосы, чтобы они скорее высохли. Одежда, надетая на мокрое тело, соблазнительно облегала стройную фигурку.

– С легким паром, что ли?

– Спасиба, Сталый.

Шал достал из «бардачка» обойму и протянул Фань.

– Я потратил три твоих патрона. Держи, с процентами.

– Спасиба. Ты кусать хатеть?

– Можно и поесть, – кивнул Шал, – но сначала нужно вымыться. Упускать такую возможность нельзя, когда еще столько воды раздобудем. Только мне нужно еще закончить шмон. Так сказать, провести ревизию свалившихся на нас богатств.

Шал вылез из кабины и стал ковыряться за водительским сиденьем, пытаясь вытащить полипропиленовый мешок, бывший когда-то белым, но со временем впитавший в себя множество других оттенков несколько иной цветовой гаммы. Вытаскивался он с трудом, места между спинкой и стенкой было мало, но приложенные усилия обычно вознаграждаются положительным результатом, если поставить себе определенную задачу. На «шестьдесят шестом» Шал ездил, может, пару раз в жизни, и через некоторое время дошло, что водительское сиденье несколько отличается от стандартных, заводских. При ближайшем рассмотрении оказалось, что оно заменено на более удобное и, кроме того, сдвигается с места, что изначально не предусмотрено. После этого мешок свободно предстал для обозрения, и содержимое удивило.

Кто из покойной троицы был хозяином, неизвестно. Если исключить ограниченного умом Хызыра, тогда либо Амангельды, либо Ибрай, но кто-то из них был знатным тряпочником. Или натура такая, стяжательная, или подарки кому-то собирал, потому что мешок оказался полон одежды. Всякой разной. Женской, мужской. И что характерно, чистой. Следов крови на ней не видно, значит, снималась с живых. Шал потянул носом, вдыхая запах какой-то рубашки, и хмыкнул, поняв еще кое-что. Одежду или уже стирали, или не носили вообще. Не ощущался запах пота. Ни от рубашки, ни от мешка. Но если учесть, что в полевых условиях никто не стал бы заниматься стиркой, то вероятно, одежду просто взяли с какого-то склада.

– Смотри, Фань, сколько шмоток. Не хочешь сменить прикид?

– У меня свая одезда есть, – возразила девушка, продолжая сушить волосы.

Внимание привлек темный сверток. Оказалась какая-то форма, не новая, но также чистая. Серо-зеленая, с тонкими вертикальными полосками коричневого цвета и достаточным количеством карманов. Повертев ее, Шал приложил к себе.

– Странный камуфляж, но вроде в пору. Походить на солнце, выцветет и станет нужной расцветки. И всяко лучше моих обносков, как считаешь, Фань? Так, и с обувью у нас выбор хороший.

Он направился к покойникам, уж им-то сапоги за ненадобностью. По пути заглянул в ящик для инструмента, что располагался под кунгом у бензобака, и обнаружил еще небольшой склад.

– Эй, Фань! Иди, принимай провиант! Посмотри, что тут из съедобного есть.

С другой стороны автомобиля такой же ящик использовался уже по назначению. Кроме ключей разных размеров, там обнаружились тагано́к и паяльная лампа, обычно используемые вместо костра. Целесообразно, в принципе, не всегда же в степи можно найти достаточно дров, а на такой конструкции чайник закипает минут за пятнадцать практически в любой ветер.

Отбиваясь от сонма мух, уже облепивших покойников, Шал принялся снимать обувь. Мародерствовать, так до конца. Не ходить же босиком в самом-то деле. Сапоги Амангельды оказались малы, обувь Хызыра, учитывая габариты мертвого узбека, естественно, большая, и ноги Шала в ней болтались, как карандаш в стакане. У Ибрая сапоги были на размер больше, но это даже неплохо. Найденные в мешке рубашки использовать в качестве портянок, и будет в самый раз. Правда, материал ткани для этого не предназначен, износятся слишком быстро, придется из остальной одежды делать запас.

Пошевелив в сапогах большими пальцами ног и прикидывая, насколько толстые нужны портянки, Шал подошел к Фань.

– Ну что, процесс мародерства можно считать оконченным и успешным. Три патрона в обмен на все добро и технику, – подмигнул он китаянке, – думаю, неплохо. Или три жизни? – Он посмотрел на покойников. – Человеческая жизнь, по идее, этого не стоит. Только не окажись они в этом месте и в это время, остались бы живы. Словом, не повезло им.

Фань задрала голову вверх и посмотрела на кружащих в небе птиц.

– Пачиму плахие люди убивают халосых?

– Наверное, извечная борьба добра со злом. Не знаю. Сначала надо понять, что вообще толкает человека на убийство и заставляет сделать первый шаг. Причины же разные. – Он присел на лесенку под задней дверью, достал пачку с табаком и принялся набивать полупустую гильзу папиросы. – У каждого своя правда, которая влияет на его мировоззрение. Кто-то начинает убивать из мести. Потому что убили его родных или нанесли оскорбление, которое смывается только кровью. Кто-то защищается, и убийство – единственная возможность сохранить жизнь себе или близким. А кто-то, почувствовав безграничную свободу и безнаказанность, старается отобрать у других то, чего нет у него. Но так как эти редиски потные отдавать ничего не хотят, их убивают. Вот и получается, что на убийство толкают злость, зависть, жадность и страх. Ты сама как думаешь, убивать плохо?

– Да, – энергично кивнула Фань, – плосто так плоха.

– А если защищаешься? Или в наказание за другое убийство?

– Тагда нет.

– Считаешь, что кровь за кровь – это правильное решение?

– Канечна! Если убил один лаз, убьет и патом. Лутьсе его убить сисяс, стобы длугих не убивал.

– Ты говорила, тоже человека убила. Ты тогда тоже плохая.

– Я, нет! Я засисялась! Так вышла!

– А еще сможешь убить?

– Если плидется, убью, нахлен!

– Вот так сейчас и работает эта система. Оправданное правосудие хаоса и безумия. Любой хороший человек при определенных обстоятельствах превращается в зверя. И сразу возникает вопрос. Если добро пытается победить зло с помощью автомата и заостренной арматуры, может, оно уже не добро?

– А если добло слабая и зыть ахота? – Фань склонила голову набок и прищурилась.

– Тогда надо бороться за жизнь, – кивнул Шал, – и убивать первым. А то убьют тебя, и хрен докажешь, что на самом деле ты добрый и пушистый. Время, когда нужно подставлять другую щеку после того, как тебе двинули по одной, давно прошло. Главное потом самому злом не стать. Ладно, – Шал растоптал окурок и поднялся, – философствовать на эту тему можно долго. Один хрен ответа не найдем. Пойду постираю свой лысый череп, а то падалью от меня несет, аж самому противно. Как ты только рядом со мной находишься, не пойму.

– Пливыкла узе, – вздохнула Фань.

– Иди, готовь поесть. В кабине между сиденьями столик есть, там и накрывай, а то на улице ветер песок гоняет, потом на зубах хрустеть будет…

Открыв дверь кунга, Шал спугнул стервятников, не выдержавших и приступивших к трапезе, как только вокруг автомобиля стихло всяческое движение. Обиженно взмыв в небо, они снова занялись барражированием, периодически напоминая о себе громким криком.

Свежий западный ветерок приятно холодил влажную голову, вчерашняя жесткая щетина которой уже стала превращаться в мягкую поросль, – видимо, легкая была у шамана рука, раз волосы росли так быстро. Не хватало только бритвы, чтобы подправить разрозненные островки растительности на лице. То, что выросло на подбородке и щеках, на бороду походило мало.

Форменная одежда странной расцветки оказалась действительно его размера и сидела как влитая, будто по блату подобранная знакомым старшиной. Шал чувствовал себя почти человеком. Чистый, одетый, обутый. Что еще надо? Поесть и потра… ну, это ладно, не столь важно…

Он залез в кабину и посмотрел на приготовленный дастархан. Фань в свою очередь тоже провела ревизию продовольствия и все съедобное разложила на маленьком столике между сиденьями. Узрев такое количество еды, Шал почувствовал, что дико проголодался. Но помня о возможных последствиях чревоугодия после вынужденной диеты, сдержал порыв нажраться от пуза. Чтобы потом с этим пузом не маяться.

Поставив автомат между колен, хлебнул сначала воды из фляги и задал вопрос, который мучил его последнее время.

– А почему ты мне помогла там, в пустыне?

– Папа гавалил, «зизнь лебенка – эта белый лист бумаги. Каздый чилавек, католого он повстлечает на пути, написет сто-то свае на этам листе». Кагда оказалась, сто ты мне не паказался и тебе нузна помось, лешила памагать. Добло тозе нузна делать.

– Но доверять не доверяешь, да?

– Немнозка, шабудо[34] давеляю, навелна.

– Никому не доверяй. Наших самых страшных тайн. Никому не говори, как мы умрем, – и, заметив недоуменный взгляд девушки, добавил, – песня такая когда-то была.

Захрустев сухарем, он уставился вперед, прикидывая взглядом направление, в котором придется держать путь. Вяленое мясо оказалось на редкость мягким, и он с удовольствием сжевал два кусочка. Но больше налегал на воду – для организма, за несколько дней потерявшего большое количество влаги, она была нужнее. Порадовал запас курта – белых шариков, слепленных из подсоленного творога. Пусть и был он слишком жестким, что говорило о давности срока, когда его сделали, но соль организму необходима.

Фань отряхнула руки и посмотрела на Шала.

– Сто дальсе, Сталый? Куда ехать будем?

– Я не оставляю надежды отговорить тебя от Алматы…

– Не начинай. Пайду все лавно, твая мать. Где зелезная далога?

Шал вздохнул.

– У меня тут планы поменялись. В Луговой мне уже не надо. Пока. Где там твоя карта? И компас давай, теперь нужен, а то что-то я уже запутался.

Фань убрала еду и потянулась к сумке, которую уже засунула за пассажирское сиденье. Разложив карту на столике-бардачке, Шал показал, куда он собирается.

– Видишь, тут и к Алматы рукой подать. Могу подвезти тебя туда. Но при одном условии…

Сразу кивнувшая головой Фань замерла, настороженно ожидая продолжения.

– Ты перестаешь ругаться. Вот всякие там «твая мать», «сука» и все остальное, что ты используешь вместо запятых и точек, ты не говоришь. Вообще. Поняла?

– Сафсем?

– Совсем!

– Ахлинеть!

– Охренеть можно, – кивнул Шал, – сам так говорю иногда. Ну что, согласна? Или пешком пойдешь?

– Сагласна, твая… – стрельнула глазами и выдохнула, – мама халошая.

– Ну это нормально. Вот и договорились.

– А пачиму тебе туда нада?

– А какая твая дела? – поднял брови Шал и улыбнулся надувшей щеки девушке.

Вытащив из мешка первую попавшуюся рубашку, разложил ее на столике, собираясь заняться чисткой оружия. Нужно же посмотреть на состояние механизма трофеев. Бросил быстрый взгляд на Фань.

– Можешь пока в кустики сходить, если найдешь их. По дороге останавливаться буду редко, даже не проси.

– Сто? – не поняла девушка.

Шал вздохнул.

– Не тормози – туалет найди.

Покрасневшая девушка набычилась, не спеша выбралась из кабины, и прежде чем захлопнуть дверь, спросила.

– Длугие сумки куда лазыть?

– Кидай в кунг.

Посмеиваясь в усы и мурлыкая мотив «Мамы Азии», стал разбирать автомат. Слов песни полностью не помнил, но и тех отрывков, что еще сохранились в памяти, отрешиться от тревожных мыслей хватало.

«Мама Азия… там саксаул, кальян и чайхана… Мама Азия… там девушки красивы, как луна… Мама Азия… храни тебя Аллах…»

Глава двенадцатая. Долина вечных снов

Июль 2033 года

Жамбыльская область

Шуский район



Ехали медленно – дороги не было, только примерное направление, которое постоянно сверяли по компасу. Холмы вставали на пути так часто, что приходилось петлять, словно заяц-русак, и с непривычки Шалу казалось, будто крутит баранку с самого утра, хотя ехали всего несколько часов. Уже стал склоняться к мысли, что следовало двигаться на юг, как планировал сначала, и только потом, когда упрется в «железку», сворачивать на восток. Но как ни боролся с сомнениями, маршрут менять не стал, дабы не жечь зазря топливо, пусть и доставшееся на халяву. Как гласил древний лозунг, экономика должна быть экономной.

Степь жила своей жизнью. Вспугнули стаю корсаков, что бросились преследовать «шишигу», нарушая спокойствие бескрайних просторов истеричным визгом и лаем, и неслись вровень с автомобилем, не отставая и упорно держа крейсерскую скорость, остервенело бросаясь на колеса. Шал, посмеиваясь, утопил педаль «газа» в пол, и вскоре, поняв, что старая советская резина зубам не поддается, звери отстали, оставив людей в недоумении. Мало того, что эти небольшие степные лисы, обычно охотящиеся поодиночке, почему-то сбились в стаю, еще и напали на предмет, намного превосходящий их по размеру, возможно, приняв автомобиль за какого-то большого зверя. И насколько Шал успел рассмотреть внешний вид преследователей, они очень изменились за последние годы. Морды удлинились еще больше, клыки стали крупнее и изогнутей. Не хотелось бы испытать их действие на своей шкуре. Что осталось неизменным, так это глаза. Все такие же узкие, как и раньше.

– Смотри, Фань, звери на тебя похожи.

– Пачиму эта? – Девушка, с интересом рассматривая лис в окно, недоуменно обернулась.

– Глаза узкие и хитрые, как у тебя.

– Касахский сутка, да? Сваи гласа видел?

– Они у меня не хитрые, а красивые. – Шал приспустил очки и наклонил голову к Фань, демонстрируя глаза. – Видишь?

– Аха! И сафсем уские, как у тех звелей, блын, – парировала девушка и отвернулась.

Через пару часов, проехав мимо какого-то безымянного озерца, выскочили на широкую, местами заросшую травой полосу, уходившую на юго-восток. Ехать стало легче, и Шал прибавил скорость. Скорее всего та самая старая грунтовая дорога, что на карте обозначена пунктирной линией.

Фань поначалу еще вертела головой, но быстро утомилась унылым однообразием пейзажей и переключила внимание на по-военному аскетичный интерьер кабины. Задавала кучу вопросов, неизменно начинавшихся на «сачем» и «пачиму», и касавшихся всего, что находилось внутри, – стрелок на приборах, моторчика отопителя под торпедо у ее ног и назначения каждого рычага с задней стороны двигателя. Потом полезла к рации, закрепленной на потолке, и крутанула какой-то верньер.

– А сто эта? – вздрогнула от раздавшегося в динамике шума.

– Рация. Чтобы на расстоянии переговариваться.

– Давай пагавалим?

– С кем?

– Не снаю, – она пожала плечами, – кто ответит.

– Я даже знаю, кто ответит, – кивнул Шал.

– Кто?

– Кто-нибудь из банды Иргаша. И они будут знать, что кто-то сидит на этой волне. Поэтому ну нафиг, лишний раз давать почву им для размышлений. Меньше будут знать, лучше будут спать. – Он потянулся и выключил рацию, машинально запомнив номер волны на цифровом табло. – А то еще частоту сменят. Потом будем их слушать.

Холмистая местность постепенно выравнивалась, наливаясь желто-зеленым цветом растущей конопли и боялыча[35]. Чуйская долина. Долина вечных снов, растений и цветов. Начинаясь на берегах реки Чу, раскинулась между песками Мойынкум и низкими склонами Чу-Илийских гор и заканчивалась где-то в Боомском ущелье на территории Киргизии. Место паломничества и поклонения всех советских растаманов и хиппи, благодаря которым и стала известной. Практически сразу после развала большой страны написание большинства географических названий было законодательно изменено согласно национальной политике нового государства, и Чу превратилось в Шу, а Чимкент в Шымкент. Что потом дало повод посмеяться над набившим оскомину вдалбливаемым преподавателями на протяжении многих лет старым правилом русского языка касательно правописания некоторых слогов. «Жи» и «ши» – пиши с буквой «и». «Ага, щас», – сказала Жыбек из Шымкента…

Петляя, грунтовка вывела наконец к старой республиканской трассе «А-358», и Шал, не колеблясь, свернул налево, чтобы не возвращаться в Луговой. Тратить драгоценные время и топливо не хотелось, делая большой крюк, поэтому решил срезать путь через станцию Шу и выйти к нужной «А-2» уже за перевалом. А там до Отара рукой подать. Бешеной собаке три километра не круг, а уж трофейной «шишиге» тем более.

Асфальт тянулся на северо-восток по левому берегу извилистой речушки, потом резко вильнул на юг и вышел к мосту через нее. Раздолбанная и неремонтируемая десятки лет и до Скорби, с момента развала СССР, трасса походила на результат бомбардировки метеоритным потоком, причем поток этот накрыл собой одновременно всю территорию страны, зацепив большинство асфальтовых дорог районного значения. Ужасные ямы разогнаться не давали. Приходилось часто объезжать ухабы, а то и вообще съезжать с трассы и ехать с более-менее нормальной скоростью по заросшей проселочной дороге, идущей параллельно. С опаской, медленно преодолели всю в трещинах бетонную переправу через речку, миновали мертвый поселок на противоположном берегу и выехали к железнодорожному переезду. Проехав будку дежурного, Шал остановил автомобиль, решив сделать короткий привал и отдохнуть от тряски. Впереди еще лежало много километров подобной дороги, и вода, выпитая после соленого курта, требовала выхода.

– Ну что, я думаю, можно оправиться и покурить. Дамы, по традиции, вперед.

– Сто? – Фань, как обычно, не поняла его пространных реплик.

– Видишь, будка стоит? Я считаю, что «Казахстан Темир-Жолы» не в претензии будет, если мы используем это здание в качестве туалета. Ты первая. Или, может, хочешь в травку присесть?

– А! – дошло до девушки, и она с энтузиазмом открыла дверь.

– Бэ! Пистолет где? Проверяй сначала все…

– Аха, – кивнула Фань.

– А то суслик за жопу укусит… – начал стращать Шал, но поняв, что убежавшая девушка его уже не слышит, пробормотал. – И придется тебя пристрелить тогда, чтоб не мучилась от бешенства.

Он закурил и, подхватив автомат, спустился на землю. После долгих автопробегов вообще следует устраивать отдых, иначе тело деревенеет, а после таких экстремальных тем более. Шея уже затекла, и теперь суставы хрустели, словно старый сухой подшипник без смазки; левая рука от долгого бездействия периодически немела, а в позвоночник будто забили лом, и из-за боли в пояснице трудно было разогнуться. Словом, старость не радость.

Сейчас бы полежать с часок на ровной поверхности, вытянув ноги, стало бы полегче. Прохаживаясь вдоль автомобиля, разминал руку и иногда приседал, чтобы разогнать кровь в коленях. Как пелось в старой песне, «если вы уже устали, сели-встали, сели-встали»…

Женский крик раздался внезапно и тут же стих.

– Твою мать! – Он выбросил окурок и на всякий случай снял автомат с предохранителя.

Что там с этой беспечной девицей уже приключилось? Ногу подвернула? Или все-таки суслик куснул куда не следует?

Он подошел к задней части кунга.

– Фааань!

Из-за угла будки показалась пара – спущенные до колен джинсы мешали Фань нормально идти, и она мелко перебирала ногами, удерживаемая за горло. Какой-то человек в черном плаще и такой же черной фуражке позади нее держал у ее виска пистолет. Типичный захват заложника. Видать, на самом интересном месте поймал ее, урод.

– Оружие на землю, и отойти в сторону на десять шагов! Или я ее пристрелю!

– Э! Да мне похеру, можешь стрелять! – Шал отпрянул за кунг. – Только ты подумай, что потом против автомата делать будешь?

Он окинул местность настороженным взглядом, ожидая подвоха и появления новых действующих лиц из-за другого угла будки. Если кто-то тут есть еще, самое время появиться.

– Ты не понял? Я сказал бросить оружие! Мне что, мозги ей выбить?

Новых игроков на поле не появилось. Шал приник к автомату, присел на одно колено и, стараясь не смотреть на стройные ноги девушки со спущенными штанами, высунул ствол из-за кунга.

– Слушай, я знаю ее второй день. Поэтому мне плевать. Стреляй! Но потом я пристрелю тебя. А могу сразу обоих, чтобы время не тратить.

После его слов Фань задергалась и схватилась за руку у себя под горлом.

– Стой, сучка! – Чернофуражечник дернул ее и сильней вдавил пистолет в висок.

Шал поймал в прицел башку, видневшуюся из-за волос Фань, вспоминая, что делается в подобных случаях. Согласиться и опустить оружие или попытаться выстрелить в голову? Такой прием требует хорошей подготовки и частой практики, но он подобного никогда не делал. А если попадет в Фань? Так, есть еще один простой вариант. Выстрелить в ногу заложнику. Удивленный противник на мгновение потеряет преимущество, и тогда… Шал немного опустил ствол. Прости, Фань, если что…

Плащ, фуражка… он вспомнил, на каком человеке уже видел подобную одежду. Офицер из Службы Безопасности генерала Ашимова, что хотел видеть живого Ахмеда, но согласен был и на его голову. Только тот никак не мог оказаться за сотни километров от Шымкента. А если все же оказался?

– Лемке!

Человек замер и выглянул из-за головы Фань, вглядываясь в Шала. Значит, угадал…

Девушке надоело положение заложницы, и она принялась спасать себя сама. Резко дернула рукой, и выскочившее из рукава жало тут же воткнула в ногу Лемке, одновременно запрокинув голову назад и ударив его затылком в лицо. Тот заорал, отпрянул как ужаленный, но пистолетом воспользоваться не успел. Фань стремительно, насколько позволили спущенные штаны, развернулась и снова врезала ему в лицо, теперь уже кулаком левой руки.

– Ну твоюж мать! – Шал вскочил с места, бросился к упавшему Лемке и вырвал у него оружие. От греха подальше, а то пальнет еще.

– Стлеляяяй! – закричала Фань.

– Да нельзя стрелять!

– Пачиму?

– Знаю я его! В Каганате только один дурачок в такой фуражке ходит. Штаны надень.

Он присел на корточки перед корчащимся от боли знакомцем.

– Салам, дознаватель! Ты какого хрена тут делаешь?

Тот перевел взгляд с окровавленной руки, прикрывавшей рану, и скривился, вглядываясь в Шала. Узнал.

– Гребаная тетя, как ты похудела! Шал, сука! То же самое я у тебя хочу спросить! Ты что тут делаешь?

– Ну я-то как раз работаю. И в этот край долины чудной меня завели обстоятельства. А тебя?

Фань уже привела себя в порядок и протянула руку.

– Атдай писталет!

– Это твой, что ли? – Шал повертел ПМ, увидел знакомые выщерблины на щечках рукояти, и протянул его девушке. – Только не пристрели его сгоряча.

– Это кто такая? – Лемке не сводил настороженных глаз с Фань.

– Ты не поверишь, китаянка.

– Откуда?

– Ветром принесло. – Шал обернулся к Фань. – Неси аптечку, видишь, человек ранен.

– Пускай сказет спасиба, сто зывой астался!

– Действительно, Лемке, могла и в пузо пырнуть или горло. Она у нас горячая азиатская девушка.

– А ты сто, сука, меня стлелять саблался, Сталый? – Фань уходить не спешила и решила расставить нужные точки над всеми буквами, что знала. Спросить «за базар», так сказать.

– С чего бы? – Шал удивленно посмотрел на нее снизу вверх.

– Ты скасал, нас двух стлелять будес!

– Так это я господина дознавателя пугал! – кивнул он на Лемке. – Подумала, что и тебя убью? Зря. Ну, тащи-тащи аптечку, а то кончится кровь у него вся, и подохнет у нас на глазах. Отвечать потом за него…

– Ты понимаешь, что она лопочет?

– Конечно, она же на великом и могучем говорит.

– Что-то не понимаю я ее нихрена… Ну и рожа у тебя, Шал. Что с глазом? В прошлую нашу встречу у тебя был более цветущий вид.

Шал потрогал шрам и хмыкнул.

– Издержки профессии. Это нормально. Так как ты тут оказался-то?

– От поезда отстал.

– О как! Что за поезд? – Вторая новость на дню о поездах, курсирующих по старому перегону, уже не удивляла. Как сказал Иргаш, два совпадения – это уже судьба. Очень хреновая, по сути. По крайней мере, Шалу двойные совпадения добра не приносят. Фань притащила сумку с медикаментами и поставила на землю.

– Пасалуста. – Тут же развернулась и ушла в кабину.

– Обиделась. – Шал проводил ее взглядом и принялся копаться в сумке. Достал бинт. – Сам справишься?

– Попробую. – Лемке стал перевязывать ногу, мотая бинт поверх одежды.

– Может, следует снять штаны все же? – хмыкнул Шал.

– В другой раз.

– Так что за поезд-то?

– Обычный поезд.

– У нас, что, пока я по степи мотался, все уже наладилось? Куда поезд?

– В Алматы. И не наладилось ничего. Просто проверить информацию нужно.

– Охренеть! Это что за информация такая, что на ее проверку целый поезд нужно отправлять?

– Важная! Другую не проверяем.

– Ну допустим. А ты что тут делаешь? Нахрена на мою деваху напал?

Лемке посмотрел исподлобья и выдал ехидно.

– Отдыхал я тут! Идти устал, а тут – раз – и машина подкатывает. Почему и не попытаться захватить ее? Чтобы не шагать пешком, а ехать с ветерком. Ты что здесь делаешь?!

– Я же сказал. Работаю. Преследую опасного преступника. Да ты его знаешь. Ахмед Сыдыков.

– И куда направляешься?

– В Отар. Ахмед сейчас там, со своим старшим братцем.

Лемке пристально уставился на Шала. Смотрел долго, с прищуром. Потом выдал.

– Я еду с тобой!

– Эт нахрена? – опешил Шал. – Проверить хочешь? Не пойдет! Щас! Еще бы Каганат в мои дела не совался! Если получится, принесу его голову, нет, значит, останусь без вознаграждения, но контролеров мне нахрен не нужно.

Лемке попытался встать и после неудачной попытки подал руку Шалу.

– Помоги.

Тот рывком поднял его с земли.

– Ты понял? Мне инспекторы не нужны.

– Да понял, понял. – Лемке скривился, когда встал на раненую ногу. – Только взять меня все равно придется. Или ты хочешь оставить представителя власти в опасности? Раненого? – Он поднял голову, пристально вглядываясь в лицо возвышавшегося над ним Шала, – ммм? Места тут дикие. Если со мной что случится? Ммм?

– Ну так никто не узнает ничего, – ухмыльнулся Шал, – был Лемке, и не стало его.

– Охренел, что ли? Ты что базаришь? Ты кто? Ты охотник за головами, мать твою! И работаешь на Каганат! Значит, должен оказывать содействие!

– Да я просто озвучиваю предполагаемое развитие событий. Ты вот скажи, как ты так неосмотрительно отстал от поезда?

– Непредвиденные обстоятельства! Тебя это не касается!

– Ну конечно. Как ехать, так с Шалом. Как ответить на вопрос, так хрен мне на воротник. Да?

– Да ладно, не заводись! – Лемке примирительно хлопнул его по плечу. – Не всю информацию можно открыть, должен понимать же. И потом, я смогу замолвить слово за тебя. Что ты очень благонадежен, и к тому же спас жизнь офицера СБ. Придешь к нам работать, и моя рекомендация очень тебе поможет.

– Что-то я не припомню, чтобы собирался работать в службе безопасности.

– Ну ты сейчас не собираешься, а потом придешь. У нас и паек, и привилегии. А? Или вообще договорюсь, чтобы взяли в «Летучий отряд»! Будешь уже не сам ловить бандосов, а в группе, с хорошим оружием, техникой и прикрытием. Ведь когда спину прикрывают, это лучше, чем не знать, что произойдет через минуту. Не всю же жизнь по степи кочевать.

– А я люблю путешествовать! До войны столько не путешествовал, сколько сейчас приходится. И ты знаешь, мне нравится. Родной край посмотрел. А то раньше все в городе сидел, максимум куда выбирался, это в горы, шашлыков пожарить. Пожаришь, пожрешь под пивко – и домой. Зато сейчас почти каждый уголок в области знаю.

– Выйдешь на отдых, а жить на что будешь?

– Я не планирую свою жизнь на такой долгий период, Лемке. Тут это дело бы закончить. А то уже два раза чуть без мозгов не остался…

Он почесал шрам на виске и прислушался к странному шуму на пределе слышимости, только не мог понять, что тот напоминает. Когда понял, сорвался с места. Окно в кабине только с его стороны было открыто, поэтому шум и казался далеким. Резко распахнув дверь, застал Фань у включенной рации. Однообразный шум в эфире прерывался какими-то фразами…

«…Бэйвэй сы ши сань ду, сань ши фэнь, сы ши эр мяо[36]…»

– Ты что творишь!? Я же сказал не включать рацию! Вырубай!

Фань вздрогнула, щелкнула тумблером и съежилась, не глядя на Шала.

– Что это было? А? – Он схватил ее за запястье. – Что там говорили?

– Я не снаю! – выдернула она руку.

– Не ври! На китайский похоже! Говори!

– Не паняла я! – Девушка повернула к нему злое лицо. – Не снаю я!

– Ее бы к нам в допросную, – подошел сзади Лемке, – мигом бы раскололась. У нас очень убедительные доводы есть. Например…

– Заглохни, Лемке! – бросил Шал через плечо, снова пристально посмотрел на девушку. Та уставилась вперед и делала вид, что взгляда не замечает.

– Жаксы! – Шал с силой захлопнул дверь и повернулся к дознавателю. – Поедешь в кунге. И попробуй, сука, мне мешать в Отаре, пристрелю, и никто не узнает… какой у парня был конец.

– Да нет у меня молодой, – улыбнулся Лемке, – а за понимание спасибо. Не бросаешь, уже хорошо.

Он, прихрамывая, двинулся следом за Шалом. Заглянул в любезно открытую охотником дверь и присвистнул.

– Ого, это что за апартаменты?

– Допросная. Как ты любишь. Осваивай, пока едем. Набирайся опыта у Иргаша.

– Его тарантас? С размахом они подходят ко всему, я думал, байки.

С трудом забрался внутрь и обернулся.

– Слышь, Шал, а есть что пожрать? Несколько дней нормально не ел, черепаху только поймал вчера…

– Потерпишь! В канистре вода. В бочке вода. Выбирай, какая нравится. – Шал сильно хлопнул дверью и пробурчал. – Подвези, накорми. Ваще обнаглевшая рожа.

Забравшись в кабину, он включил рацию. Как и думал, частота уже другая, но сейчас, кроме шума, ничего не было. Запомнив цифры, вернул предыдущую и посмотрел на Фань, старательно изучавшую покосившийся дорожный знак в виде перевернутой буквы «Х».

– Точно ничего не хочешь сказать? Ну-ну.

Ехали дальше молча. Дорога была все такой же отвратительной, и приходилось часто петлять, съезжая с асфальта на проселок и обратно. Раздражала неприятная тенденция – с грунтовки асфальт слева казался нормальным, но как только Шал выезжал обратно на трассу, покрытие снова становилось аварийным и непригодным для движения, и лучше варианта, чем вернуться на параллельную дорогу, не находилось. Вот он, народный постулат, проверенный временем, в действии. Везде хорошо, где нас нет, пока нас там нет. Как только появимся в том чудесном месте, где всем якобы хорошо, вдруг стремительно портится общая ситуация. И небо не такое синее, звезд меньше, трава бледнее, люди злее и в итоге оказывается, что на старом месте было лучше. Казалось бы, что еще надо, есть под жопой автомобиль, и не пришлось идти пешком в такую даль, так нет, хочется нормальной дороги. Шал усмехнулся своим мыслям. Человек всегда чем-то недоволен. Даже тому, что остался жив в большой мясорубке, произошедшей много лет назад, и то не рад порой. Потому что жизнь раньше была лучше. Она и была лучше, потому что осталась в далеком прошлом. И нас там уже нет. Там, где нас нет, всегда хорошо.

Впереди показалось небольшое село. На указателе с трудом читалась выцветшая, местами облезлая надпись – «Татти». Шал и Фань, каждый со своей стороны, напряженно всматривались в пустые глазницы окон, ожидая хоть какого-то проявления человеческого присутствия, но тщетно. Очередное мертвое стойбище людей, когда-то живших в цветущей долине. Без должного ухода строения постепенно разрушались. Некому было следить за саманными домами, и они медленно рассыпались иссохшей глиной и соломой под гнетом ветров и непогоды, растворяясь в земле, из которой были сооружены их стены. Все, что вышло из земли, туда и уйдет. Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху, но, может быть, все же получится оживить мертвые города и села. Люди вернутся в свои родные места. Когда-нибудь.

На развилке Шал свернул левее. Уходившая вправо дорога вела практически назад, в Мерке́, откуда можно было добраться до Лугового или направиться прямиком в Алматы. Или вообще свернуть в Гранитогорск…

За селом попалась станция и еще с десяток отдельно стоящих домов. Дорога из стали черной змеей лежала слева, и словно нить Ариадны, указывала путь за горизонт, где завтра, возможно, получится увидеть, как встает солнце. Если не нарвутся на логово каких-нибудь рожденных ползать мутантов, не к ночи будь они помянуты. Кстати, о ночи. Скоро она наступит и, судя по сигналам, яростно посылаемым желудком, пора бы делать привал, чтобы не готовить ужин в темноте. К тому же мырза дознаватель тоже от голода мается.

Ну вот, еще одна головная боль нарисовалась, как картина Рембрандта «Фиг сотрешь». Встреча с Лемке была неожиданностью, конечно, но бросать его в степи было неосмотрительно. Не столько из-за его обещаний, пусть они и заманчивы. Был бы чужой человек, оставил бы не раздумывая, но неоказание помощи офицеру безопасности – практически смертный приговор. Особенно если тот останется жив и доберется до Шымкента. Тем более Шала он знает, так что не составит труда потом предъявить обвинение, а с него станется. Ну и с другой стороны, если Иргаш действительно в Отаре возится с танками, нужно будет подтверждение, иначе в Каганате не поверят, что что-то проверить в Алматы аж целый поезд заслали и не посмотрели на расход топлива. А так дознаватель СБ – чем не гарантия достоверности информации, добытой наемником? Очень даже нормальная гарантия. Так что придется с Лемке немного посотрудничать и даже накормить. Пару раз.

– Сколько времени на твоих золотых?

– Сто? – удивленно повернулась к нему Фань.

– Часы покажи.

Девушка с готовностью отогнула рукав и продемонстрировала хронометр.

– Нормально. Полвосьмого, скоро стемнеет. Надо бы поесть и спать собираться. Как думаешь?

– Навелна, да. Кусать хатю.

– И гость наш, пингвин питсбургский, проголодался, наверное, – Шал кивнул назад, намекая на Лемке.

– Гость абайдется!

– Почему это?

– Нехолосый чилавек! Убить хател, сука!

– Опять ругаешься? – напомнил Шал уговор. – И невежливо это. Негостеприимно, а у нас, казахов, гостеприимство на первом месте стоит. Ну ты еще многого не знаешь, и как у нас говорится, кто не был глуп, тот не был молод. Так что будь повежливей.

– Как палутится!

Шал вывел «шишигу» на асфальт и заглушил двигатель. Прихватив автомат, выпрыгнул из кабины и медленно обошел вокруг автомобиля, осматривая окрестности. Солнце уже давно было на западе и уверенно клонилось к горизонту, еще немного, и наступят сумерки, а там и ночь близко. Из-за близости к тропику Рака темнота в этих широтах накрывает быстро, словно кто-то поворачивает на небе выключатель, и к девяти часам вечера уже ничего не видно.

Закурив, некоторое время задумчиво глядел в сторону, где садилось солнце и находилась пустыня, в которой чуть не лишился разума. Если вспоминать как плохой сон, то забудется скоро. Он давно заметил, что восприятие мира изменилось. В молодости любое событие, неважно, хорошее, плохое ли, оставалось в памяти долгое время, часто вспоминалось, заставляя проживать его снова, испытывая те же чувства, что и в первый раз. С годами это исчезло. Если случалось что-то важное, оно не производило такого же эффекта, воспринималось как должное и быстро отправлялось в архив памяти, будто перевернули страницу и почти забыли. Было и было, чего лишний раз мусолить. Плохие случаи вспоминать неприятно, а приятные быстро надоедят, и потом вспомнить не захочется. Наверное, поэтому, события юности казались яркими, а зрелые года запомнились серостью и однообразностью. Может, большую роль в этом сыграла эпоха зла и боли, наступившая так неожиданно, убившая в людях все доброе, что когда-то в них было. Или это все-таки мудрость, которая должна когда-то прийти? Кто знает…

Лемке вывалился из кунга и, прихрамывая, отбежал на несколько метров, на ходу расстегивая ширинку. Как только остановился, сразу же зажурчало и послышался вздох облегчения. Ну вот, всю философию утопил в моче, паршивец. Но понять его можно, мочевой пузырь что та же граната, не знаешь, где рванет, усики-то уже разогнуты и чека сама вот-вот выскочит.

Шал растоптал окурок и повернулся к кабине. Фань и не думала выходить, сидела, уставившись в окно. Он открыл дверь.

– Эй, хозяйка! Чего сидим, кого ждем? Ужин пошли готовить!

– Каманды не было выхадить! – огрызнулась девушка.

– Ух ты! Какие мы дисциплинированные, оказывается! Выходи давай. Слуг нету.

Он вытащил из ящика с инструментами таганок и паяльную лампу. Пока девушка доставала припасы, подкачал насос, и через несколько минут ровное ревущее пламя уже грело закопченный чайник бывших хозяев карательного автомобиля. По объему тот оказался побольше, чем у Фань и, учитывая неожиданного попутчика, целесообразней было использовать его. Лемке, потирая руки, подошел к походному очагу и, улыбаясь, спросил.

– Раньше не мог остановить? Напился воды, чтоб жрать меньше хотеть, думал уссусь. Еще трясло как в миксере.

– Дорога видишь какая? Как после бомбежки где-нибудь под Берлином в сорок пятом.

– Или Косово в девяностых, – согласился Лемке. – Ну, какой план у тебя?

– Пожрать и поспать.

– Эти пункты мне нравиться, – кивнул дознаватель, – но я про Отар.

– Там видно будет. На месте разберусь.

– Значит, Иргаш тоже в Отаре?

– Я же сказал. Оба братца там.