— О нет. Я просто был несколько занят. За вами заехать можно?

— Можно.

Тумин и Велярская сидели в отдельном кабинете. На столе стояло вино.

— Знаете, Нина Георгиевна, когда я с вами, я, как говорится в романах, вне времени и пространства.

— Это что же, хорошо или плохо?

— Конечно, плохо.

— Ах, вот как!

— Конечно, плохо. Потому что, значит, вы никак не вкомпоновываетесь в мою обычную жизнь.

— А разве это необходимо?

— Для меня — да.

Велярская откинулась на спинку кресла.

— Если бы мне такое сказал простой смертный, я подумала бы, что он делает мне предложение. Но у вас, коммунистов, это, должно быть, означает что-либо другое.

Тумин замолчал, уткнулся лбом в ладонь.

— Вы не хотите меня понимать.

Велярская засмеялась.

— Ну, идите сюда. Сядьте со мной рядом и не говорите глупостей. Я вас отлично понимаю; только не понимаю, зачем вы себе талмудите голову всякой ерундой, когда все очень просто.

Тумин сел совсем близко и обнял ее. Велярская медленно обернулась к нему лицом. Они поцеловались. Велярская подошла к зеркалу.

— Вот видите, как просто.

— Это-то просто.

— А вам этого мало?

Тумин молчал.

— Чего же вы молчите?

— Мне трудно с вами разговаривать, Нина Георгиевна.

— А вы не разговаривайте.

Села рядом. Тумин молчал.

— Ну чего вы помрачнели? Я вас обидела!

Положила руки на плечи. Заглянула в глаза. Тумин улыбнулся.

— Вы очаровательная женщина, Нина Георгиевна, и потому ничего не выходит.

— А что должно выйти?

— Что должно выйти? Я бы вам сказал, только вы не хотите слушать.

Велярская отсела.

— Ну бог с вами. Говорите. Я буду слушать.

— Вы поймите. Можно с женщиной сойтись и тут же ее забыть. А можно сойтись с женщиной и забыть все, кроме этой женщины. Меня ни то, ни другое не устраивает. Если бы я был буржуй, мне было бы наплевать, но я, к сожалению, коммунист.

— Какой вывод?

— Вывод такой: либо я должен сделаться буржуем, либо вы должны стать коммунисткой.

Велярская улыбнулась.

— Есть еще третий вывод, Тумин. Чтобы вы перестали думать.

Притянула к себе. Обняла. Поцеловались. И долго сидели молча.

— Надо идти.

Вышли лениво, не спеша.

Муж был дома.

— Откуда ты?

— Из театра. Нет ли у тебя «Азбуки коммунизма»?

Велярский расхохотался.

— Нету. А тебе зачем?

— Так. Хотела почитать.

— Роман с коммунистом, что ли?

Велярская не ответила. Прошла к себе.

XVI

Стрепетов подлетел к Соне.

— Здравствуйте, тов. Бауэр. Сандаров у себя?

— Его нет. Должен скоро быть.

— Разрешите подождать?

— Пожалуйста. Зайдите в кабинет.

— Мне одному скучно. Посидите со мной.

Соня улыбнулась.

— Пойдемте.

— Зачем вам Сандаров?

— Тут дельце одно есть.

— А я не могла бы его заменить? Все равно он без меня ничего не сделает.

— Конечно, могли бы, но…

— Что — но?

Стрепетов подсел ближе.

— Дело вот в чем. Есть у вас такой контрагент, «Производитель». Просил отсрочки — отказали. Теперь дела так запутались, что никакая отсрочка не поможет. Необходимо получить деньги. Но деньги можно получить, только сдавши работу, а работу невозможно окончить без денег. Понимаете, какой переплет?

— Ну?

— Значит, надо получить деньги за якобы сданную работу, выписать ассигновку без приемочных актов, по одним счетам. Вот и все.

— Вы с Сандаровым об этом говорили?

— Говорили.

— Ну и что ж он?

Стрепетов глянул в сторону.

— Согласен.

— Странно. Мне он ничего об этом не сказал. Обыкновенно я ему подготовляю ассигновки и проверяю все документы.

— Должно быть, не успел. Да здесь ничего такого нет. Работа будет же сдана, и можно подложить приемочные акты потом.

— Я понимаю.

Стрепетов сел совсем близко.

— Такая услуга не забывается. «Производитель» сумеет отблагодарить.

Соня отвернулась. Стрепетов встал и прошелся по комнате.

— Скажите, а Велярская имеет к этому какое-нибудь отношение?

Стрепетов круто повернулся.

— Велярская?… Почему вы спрашиваете?

— Она, кажется, жена одного из компаньонов?

— Да.

— И Сандаров с ней знаком?

— Не думаю. Но он безумно в нее влюблен и ей тоже очень нравится.

Соня встала.

— Простите. Меня ждут в секретариате.

Стрепетов посмотрел на часы.

— Пожалуй, и я пойду. Сандарова не дождешься. Да он мне теперь и не очень нужен.

Пожал Соне руку.

— Я надеюсь.

И вышел.

Звякнул телефон.

— Тов. Бауэр? Говорит Сандаров. Я буду через полчаса. Приготовьте бумаги на подпись. И не забудьте ассигновки — там, вероятно, накопилось много счетов.

XVII

Тумин заехал за Велярской на автомобиле.

— Почему закрытый?

— Погода дождливая.

Выехали за город.

— Ваша пропаганда начинает действовать, Тумин. Я прочла сегодня обе газеты — «Известия» и «Правду».

— Ну и как?

— Очень скучно.

Тумин бросился целовать ручки.

— Милая вы, очаровательная Нина Георгиевна.

— Ну это ничего не значит. Я твердо решила заниматься политикой и требую, чтобы вы достали мне всякие книжки.

Тумин стремительно обнял ее. Целовал в голову, в глаза, в плечи. Велярская отбивалась.

— Вы с ума сошли. Я вам про политику, про коммунизм, а вы меня целуете. Вы буржуй. Вы меня развращаете.

Хохотали оба. Тумин был вне себя.

— Это замечательно. Это моя величайшая победа на коммунистическом фронте. Это трофей.

— Подождите, Тумин. Рано торжествовать.

— Это не важно. Важно, что есть начало, что Нина Георгиевна Велярская сбита с позиции, что она заколебалась.

Велярская посмотрела ему в глаза.

— А вам это очень важно?

— Ужасно важно. Важней всего.

Велярская прижалась к нему и поцеловала в щеку.

— Милый вы человек.

Тумин схватил ее за руку.

— Вас, должно быть, удивляет, при чем тут коммунизм. Это очень трудно объяснить. Но поймите, мне невыносимо, когда коммунизм делается таким же делом, как торговать или служить в конторе. От десяти до четырех коммунист, а потом делай что хочешь. Для меня коммунизм — все. Где его нет, там пусто.

— Я только неясно понимаю, про что вы говорите, когда говорите «коммунизм». Про политику, про рабочих, что ли?

— Не только про политику, про рабочих — про все. Нет ничего такого, где коммунизм был бы ни при чем. Коммунизм — во всем.

— А книжки про все это есть?

— В том-то и дело, что книжек нет. Есть, да не про все.

— Это печально.

— Не в том суть. Вам бы только войти во вкус. Вы сами книжки напишете.

— Вы обо мне очень высокого мнения.

— Очень. Я считаю, что вы замечательная женщина и если войдете в работу, то развернетесь вовсю.

— Не спешите, Тумин. Вы как будто собираетесь меня уже в партию записывать.

— О нет! Это было бы чрезвычайно вредно и для вас, и для партии.

Велярская хитро сощурилась.

— Пока что вы будете моей партией? Так?

— Так точно.

Подъехали к дому.

— Когда же мы увидимся?

— Приходите в среду вечером ко мне. Муж уезжает в Питер. Я буду совершенно одна дома.

— Слушаюсь.

Велярская вошла в подъезд. Тумин подошел к автомобилю. Шофер открыл дверцы.

— Нет, не надо. Поезжайте в гараж и скажите там, что прождали меня зря, что я никуда не ездил.

Шофер кивнул головой и покатил.

XVIII

Соня пошла с Тарком в столовую обедать.

— Вы были правы, тов. Тарк. Дело принимает печальный оборот.

— Какое дело?

— С Сандаровым.

— Сандаров — погибший человек. После нашего с ним разговора у меня не осталось никаких сомнений.

— Плохо то, что спекулянты начинают его использовать. Этот самый Стрепетов, о котором я вам говорила, проболтался мне вчистую, думая найти во мне сообщницу.

Тарк насторожился.

— Сообщницу в чем?

— В одном грязном деле, на которое Сандаров дал уже согласие.

— А именно?

— Выдать деньги под фиктивную сдачу работы.

Тарк развел руками.

— Приехали.

— Сандаров мне ничего об этом не говорил, и, разумеется, я разговора не начну.

— Понятно. Пусть все идет своим чередом. А когда дело будет сделано, заявите в ЧК.

— Как — в ЧК?

— А как же иначе? Вы обязаны это сделать. Нельзя покрывать спекулянтов. А если Сандаров замешан, то что ж поделаешь. Все равно не в этот раз, так в следующий, но влипнет он непременно. И лучше, чтобы он влип теперь, когда за ним еще мало грешков, чем потом, когда грехов накопится слишком много. Я понимаю, вам это тяжело. Но лучше, если нельзя спасти падающего, его толкнуть. По крайней мере он сразу увидит, куда это ведет.

Соня встала.

— Я тоже так думаю. И, кроме того, у меня нет причин щадить Сандарова, а его спекулянтов тем более.

Когда Соня ушла, к Тарку подошел секретарь ячейки.

— Вы знаете резолюцию М. К. на жалобу Сандарова?

— Нет.

— Признать действия бюро ячейки и тов. Тарка вполне правильными.

XIX

Велярская сама открыла Тумину и провела к себе в комнату.

— Что это у вас за пакет?

— Это книжки. Вы просили.

Велярская засмеялась.

— Спасибо. Но книжки мы теперь отложим. Садитесь вот сюда.

Она усадила его на кушетку. Села рядом.

Тумин улыбнулся.

— Вы сегодня какая-то быстрая, Нина Георгиевна.

— Как всегда.

— Нет, иначе как-то.

— Вам показалось. Я просто очень рада, что вы пришли.

Обнялись, поцеловались.

— Я принес вам все, что мог достать подходящего. Но боюсь, что вас это не удовлетворит.

— Вы про что?

— Про книжки.

— Ах, про книжки. Я посмотрю; если будет скучно, я не буду читать.

Тумин поморщился.

— Мне хочется, чтобы вы все-таки вчитались. А я бы вам потом рассказал самое главное, чего там нет.

— Самое главное — чтобы вы ко мне хорошо относились.

— Я отношусь к вам замечательно.

— Правда? Вы меня любите немножко?

— Не немножко, а очень.

— Правда?

Велярская кинулась ему на шею и крепко поцеловала в губы. Тумин сидел неподвижно. Велярская встала.

— Ужасно яркий свет. Я его не люблю — режет глаза, и неуютно.

Потушила люстру и зажгла маленькую лампочку на столе.

— Вот так куда лучше. А теперь рассказывайте: как и за что вы меня любите?

Тумин опустил голову.

— Я люблю вас за то, что вы обаятельная женщина. Мне хочется увлечь вас, заставить вас делать то же самое, что делаю я, жить так, как живу я. У меня такое впечатление, будто вы пропадаете даром, что вы двигаетесь впустую. И это обидно. Понимаете?

— Понимаю.

Она вытянулась на кушетке и положила голову ему на колени.

— Иногда мне кажется, что это вполне возможно, что иначе быть не может, что такая женщина, как вы, должна рано или поздно захотеть чего-то другого, что вам не может не надоесть жить так, как вы живете сейчас. Значит, вы будете наша, потому что только в коммунистической работе можно все это найти, нигде больше. А иногда я ясно вижу, что все это ерунда, что это безнадежное дело.

— Почему же безнадежное?

— Не знаю, так кажется.

— Глупенький вы.

Велярская притянула его к себе.

— У вас замечательные глаза, Тумин. И губы.

Он наклонился и поцеловал ее. Она выгнулась к нему всем телом. Потом опрокинулась на подушки, сжимая в поцелуе.

Тумин стал тихонько отодвигаться. Она заметила и не отпускала.

— Почему? Ну почему ты от меня уходишь?

Тумин отвел ее руки. Она пустила и отвернулась.

— Я так не могу.

И опять схватила его. Притянула на себя.

Тумин решительно высвободился, встал и отошел к столу.

— Не надо этого.

И тут же Велярская резко поднялась с кушетки.

— А мне, милый мой, вашей болтовни не надо.

Тумин сдвинул брови.

— Я могу уйти.

— Пожалуйста.

— Я уйду, Нина Георгиевна, но только уж больше не вернусь.

— Сделайте одолжение.

Тумин вышел.

Велярская бросилась на кушетку и заплакала. Потом сорвалась, кинулась к двери, в подъезд, на улицу — но Тумина уже не было.



С этого дня Тумин не возвращался. Велярская исходила весь город, надеясь встретить его на улице, но безрезультатно. Тумин исчез бесследно.

XX

Велярская лежала, уткнувшись лицом в подушки.

Вошел муж.

— Нина, Стрепетов просил разрешение войти и объясниться с тобой.

Велярская молчала.

— Нина! Ты слышишь?

Велярская обернулась.

— Что тебе надо?

— Я говорю, Стрепетов хочет с тобой объясниться.

Она опять уткнулась в подушки.

— Что с тобой, Нина? Нельзя слова сказать. Откуда вдруг такая нервозность?

Велярская заплакала.

— Ну, уж это совсем глупо. Тебе, милая, лечиться надо. Ты положительно больна.

Она обернулась, утирая слезы.

— Ну что тебе надо? Оставь меня, ради бога, в покое. Не приставай ты ко мне.

— Мне надо очень немного: чтобы ты помирилась со Стрепетовым. Это такой пустяк, о котором и говорить не стоит.

— Боже мой, как мне все это надоело.

Велярский выждал минуту.

— Ну что? Позвать его?

Велярская не отвечала.

— Позвать?

— Делай как хочешь. Мне все равно.

Велярский кликнул Стрепетова.

Стрепетов вошел, стал на колени, скрестил руки и опустил голову. Велярский рассмеялся.

— Ну посмотри, Нина. Разве можно такого не простить?

Велярская отвернулась.

— Встаньте, Стрепетов. Не валяйте дурака.

— Нина Георгиевна! Дорогая!

Велярский двинулся к двери.

— Ну, ладно, объясняйтесь, а я пойду.

И вышел.

— Нина Георгиевна! Если я что-нибудь не так сказал…

— Бросьте, Стрепетов. Я уже ничего не помню.

— Вы чем-то расстроены, я вижу. Если могу быть полезен — пожалуйста, рад стараться.

Велярская посмотрела на него в упор.

— Можете.

— Чем прикажете?

— Разыщите мне Тумина.

— Кого?

— Тумина.

— Кто это?

— Я ничего не знаю. Знаю только, что зовут его Алексеем и что он работает где-то у коммунистов.

— Он коммунист?

— Да, но не в партии.

— Это все, что вы о нем знаете?

— Все.

Стрепетов задумался.

— Трудновато.

— А вы постарайтесь. И никому про это не болтайте.

— Само собой.

— А для меня это очень важно.

— Приложу все старания.