— У тебя уже была женщина?

— Один раз.

— Ты очень взволнован?

— Очень.

— Я тоже, — произнесла Грация. — Как странно. Вот, послушай.

Она приложила руку Ненэ к своему сердцу, чтобы он почувствовал, как сильно оно бьется.

Ненэ не подозревал, что спал с женщиной в «Пансионе Евы» в первый и последний раз. По правде говоря, он был бы не прочь повторить, но сие не зависело от его воли.

В жизни Ненэ появилась Джованна. Это произошло таким образом. Месяца через два после той незабываемой ночи с Грацией он задержался в лицее после уроков. Математичка попросила, чтобы кто-нибудь из мальчиков остался и помог оформить кабинет: развесить по стенам портреты великих математиков, таблицы с логарифмами и тригонометрическими формулами. Ненэ вызвался добровольцем, поскольку балансировал между тройкой и четверкой, и ему хотелось завоевать расположение преподавательницы. Часа полтора он честно ползал по стремянке с молотком и гвоздями в руках, а синьора Фабиано все измывалась: то ей криво, то низко, то высоко, то поменять местами Ньютона и Декарта, то Фиббоначчи перевесить из угла класса в самый центр. Наконец синьора удовлетворилась работой и отпустила Ненэ.

Измученный, но довольный, Ненэ брел по пустынному лицею к выходу и вдруг столкнулся с новой учительницей. Ее звали Джованна Капелуччи, она преподавала латинский язык на младших курсах. Учителей не хватало, многих призвали в армию, поэтому дирекция лицея часто приглашала на работу студентов университета. Синьоре Капелуччи было на вид чуть больше двадцати. Она была худенькой, невысокого роста, носила круглые очки. Роскошные густые волосы молодая преподавательница неизменно собирала в строгую прическу, носила белоснежные блузки и легкомысленные юбки, открывавшие блестящие гладкие колени. Ножки у Джованны были легкие, стройные, и еще Ненэ обратил внимание на ее великолепную упругую грудь, которую с трудом сдерживали пуговицы на блузке. Ненэ столкнулся с ней нос к носу у самых дверей. В руках Джованна держала тяжелые сетки с учебниками. От неожиданности оба застыли, и тут Ненэ, решив, что вечер бескорыстной помощи учителям еще не окончился, млея от собственной смелости, предложил:

— Добрый вечер, синьора. Может быть, вам помочь?

— Здравствуй. Да, было бы очень кстати, если ты поможешь дотащить эти книги из библиотеки до дома. Ты ведь из Монтелузы?

— Из Вигаты. Но вы не волнуйтесь, я еще успею на последний автобус.

Ненэ услужливо подхватил из рук девушки тяжелые сетки, и они отправились к дому Джованны. По дороге они разговорились, и Джованна сообщила, что учится на третьем курсе университета и снимает в Монтелузе небольшую квартирку. Джованна знала наизусть стихи Вергилия, Катулла и Овидия и звучно декламировала их по-латыни, а Ненэ, в свою очередь, развлекал ее строфами из Ариосто и Кардуччи. Когда они подошли к дому Джованны, то чувствовали, будто знакомы тысячу лет.

— Спасибо, Ненэ. Ты мне здорово помог. Я так рада, что познакомилась с тобой.

— Это я рад.

— Знаешь, я живу одна, и здесь довольно скучно по вечерам. Так что приходи в гости, когда будет время.

— Правда? — Ненэ не верил своей удаче.

— Да. Хочешь, зайди послезавтра. Я буду ждать, — с этими словами Джованна протянула ему руку для прощания.

Ненэ схватил ее горячую сухую ладонь и задержал в своей руке. Джованна внимательно посмотрела ему в глаза. Есть! Ненэ почти не сомневался в ее намерениях.

— Ну, беги, а то на автобус опоздаешь!

В душе у Ненэ все пело и ликовало. Вдоль дороги на Вигату пролетел штурмовик и дал символическую очередь. Водитель остановился, и пассажиры бросились в сторону от дороги. Ненэ так и остался сидеть на своем месте. Он не слышал ни стрельбы, ни криков. Перед глазами стояла изящная фигурка Джованны, ее прическа, ее стройные ножки. Прикосновение жаркой ладони, пронзительный взгляд карих глаз из-под роговой оправы, чарующая музыка слов: «Я буду ждать». Многообещающее начало для занимательного романа.

Обеспокоенной матери Ненэ дал сбивчивые объяснения о сверхурочных работах в лицее и налете на автобус.

Через два дня, едва закончились занятия, Ненэ предстал у дверей Джованны в отглаженных брюках, с букетом цветов и корзинкой со снедью. Памятуя уроки «Пансиона», Ненэ предусмотрительно захватил хлеба, сыра, оливок и бутылку вина. Он откашлялся, пригладил волосы и постучал. Джованна распахнула дверь. Боже, как она была хороша! Густые волнистые каштановые волосы рассыпались по плечам, белоснежная накрахмаленная блузка похрустывала, а от самой Джованны исходил неповторимый, тонкий, волнующий аромат кориандровых духов. Ненэ смутился и застыл на пороге, очарованный обликом своей новой подруги. Джованна явно готовилась к его приходу.

— Входи, входи, не стесняйся, — засмеялась девушка, — можешь снять обувь, у меня здесь чисто.

— Это тебе, — пробормотал Ненэ и протянул букет.

Джованна вспыхнула и тоже засмущалась, но потом решительно взяла Ненэ за руку и повела в комнату. Квартира Джованны была совсем маленькой: ванная, кухня, небольшая комната со шкафом и кроватью, но в ней царил образцовый порядок — полы чисто вымыты, кровать аккуратно застелена, на мебели не пылинки. На кухонном столе уже стояли тарелки и приборы. Два бокала сверкали. Джованна налила в кувшин воды и поставила букет Ненэ.

— Раз уж ты мой гость, — произнесла Джованна, — я хочу тебя угостить. Вино пьешь?

— Разумеется! — гордо отвечал Ненэ, доставая заготовленные яства из сумки.

Он откупорил бутылку и разлил вино. Джованна, улыбаясь, смотрела на него. Ненэ взял бокал и галантно произнес:



Вино, как женщина, пьянит меня, дурманит,
Но губы милой слаще во сто крат.



Они пили вино, ели сыр с хлебом и болтали. Джованна рассказала Ненэ, что ее родители еще до войны эмигрировали в Соединенные Штаты, а она осталась, чтобы присматривать за престарелыми дедушкой и бабушкой. Кроме того, она хотела окончить учебу в университете и получить диплом. Война обязательно окончится, говорила Джованна, и тогда она сможет уехать к родителям в Америку. У Ненэ не было никаких далеко идущих планов, глаза его постоянно соскальзывали на блестящие коленки девушки, на круглую грудь под туго натянутой блузкой с едва заметными горошинами сосков.

Вино потихоньку делало свое дело. Рука Джованны лежала на столе, Ненэ набрался мужества и положил сверху свою ладонь. Девушка руку не отдернула, а просто погладила ладонь Ненэ другой рукой. Тогда Ненэ потянул ее руку к себе, Джованна поднялась со своего стула, молча подошла к Ненэ, села ему на колени и обняла за шею. Пальцы гладили его затылок. Все так же молча девушка приблизила губы к губам Ненэ, и они впились друг в друга долгим страстным поцелуем.

— Пойдем в комнату, — шепнула Джованна. — Только… только будь нежен со мной…

Дрожащими руками они принялись раздевать друг друга. Джованна расстегивала его пиджак, ремень, рубашку, Ненэ негнущимися пальцами воевал с проклятыми пуговицами на ее блузке, боясь вырвать их с корнем. Наконец Джованна освободилась от блузки и юбки и осталась в трусиках и бюстгальтере. Кожа девушки была почти бархатной, золотистого оттенка, распущенные каштановые волосы казались гривой молодой кобылицы, глаза горели страстным огнем. И этот ее запах, запах! Чарующий, обволакивающий. Тут Ненэ ждало еще одно испытание. Сомкнув руки на лопатках Джованны, он лихорадочно пытался расстегнуть лифчик. Чертовы крючки! Пауза затягивалась, и Ненэ снова и снова целовал губы Джованны, ее шею, ключицы, мочки ушей. Наконец бастион пал, и перед восхищенным юношей открылись полные молодые груди с золотисто-коричневыми пятнами вокруг острых набухших сосков. Ненэ принялся ласкать их губами. Джованна издала глубокий горловой стон и увлекла его на кровать.

Их встречи с того дня стали постоянными. Ненэ, чтобы иметь возможность приходить к Джованне по вечерам, убедил мать, что ездить каждый день на автобусе стало слишком опасно, обстрелы не прекращались, и что лучше всего ему было бы перебраться в Монтелузу до самого окончания школы. Тогда мать устроила ему комнатку в доме какой-то дальней родственницы.

Тем не менее Ненэ, Чиччо и Джаколино продолжали посещать «Пансион Евы» по понедельникам. Ненэ ходил туда не столько в надежде воспользоваться очередным счастливым случаем, сколько в поисках новых откровений. История Эмануэлы заставила его над многим задуматься.

Внимая рассказам девушек, Ненэ стремился понять что-то важное о жизни, о мире. У него была возможность каждые пятнадцать дней встречать новых подруг, общаться с ними, слушать их истории. Ненэ окончательно убедился в том, «что невозможно нигде отыскать виды растений более редкие, нежели едва распустившиеся цветы» (но эти слова Пруста он прочитает лишь много лет спустя).

Часть четвертая

ЧУДЕСА И ЗНАМЕНИЯ

Теперь же приступим к описанию предметов, достойных удивления: таковые сами по себе являются замечательными и поразительными в силу своего необычного характера. Джиральдо Камбренсе, Ибернийская Топография
Однажды утром на уроке греческого языка преподавательница разбирала оду Пиндара, которую тот посвятил жителю Монтелузы по имени Мида. Этот самый Мида, играя на флейте на Пифийских играх, удостоился венка. Во время состязаний у его инструмента треснул язычок. Однако Мида ничуть не растерялся, он просто перевернул флейту и продолжил играть на ней, как на свирели. И победил в состязании. Эта история пробудила любопытство Ненэ, его охватило желание побольше узнать об истории Монтелузы во времена античных греков и римлян.

Ненэ записался в старую библиотеку и в один прекрасный день, копаясь в архивах, нашел свиток начала восемнадцатого века. В этой рукописи один монах составил своего рода карту Монтелузы и ее окрестностей с описанием происходивших изменений. Оказалось, что в поселке Вигата, как раз на месте «Пансиона Евы», когда-то находился храм, который был частью первой линии оборонительных сооружений вокруг поселения. А еще раньше на этом месте стояло греческое святилище, после его разрушения римляне возвели новый храм, и он также был разрушен. Впоследствии христиане построили на развалинах часовню для торговцев и мореплавателей, которая, как описывал ее монах, уже в те годы «превратилась в руины». Это было непростое место, или, лучше сказать, святое.

— Ну и что, по-твоему, нам там делать, в «Пансионе»? — спросил Чиччо, которому Ненэ поведал о своем открытии. — Стоять на коленях? Молиться?

— Ну и дурак же ты! Я тебе говорю, что если столетиями это место считалось святым, то, значит, есть там что-то особенное!

— О, я предложу отцу Джаколино переименовать «Пансион Евы» в «Храм Венеры»!

Сарказм друга никак не смутил Ненэ и не поколебал его в убеждения, что в «Пансионе Евы» вполне может произойти всякое чудо. И оказался прав.

Ну не чудо ли, не волшебство ли, как хотите это называйте, что Джаколино, который каждый день ходил в «Пансион Евы» брать уроки у мадам Флоры, стал вдруг отличником по греческому и латыни? Он милостиво позволял теперь Ненэ и Чиччо списывать у него упражнения!

— Быть такого не может! — восклицала учительница Фернанда Гарджиуло в полном недоумении, не находя объяснений столь впечатляющей перемене.

Два года подряд, когда Джаколино ходил в первый и во второй класс, его постоянно оставляли на осень по этим предметам. После повторного экзамена его переводили в следующий класс только по личному предписанию директора лицея. И то исключительно потому, что господин директор получал на этот счет распоряжение от самого господина федерале. Сам же федерале получал — нет, не предписание, а нижайшую о сем просьбу — отца Джаколино, который, как было известно всему миру, поставлял ему девиц. Однако в третьем классе лицея чудовищное невежество Джаколино и его полная неспособность постичь трудную грамматику древних языков сменились блестящими знаниями. Теперь Джаколино с легкостью, и даже с некоторой элегантностью оперировал сложнейшими формами. Казалось, что он родился в Парфеноне или прямо на римском Форуме.

Синьора Гарджиуло, проверяя работы Джаколино, все пыталась найти хоть одну, хоть самую маленькую ошибку, но ни единого исправления красными чернилами так и не следовало. Она ставила оценку пять с минусом (хотя, конечно, Джаколино заслуживал полновесной пятерки, но это уж дудки, не дождетесь!) и сидела в полном ступоре, обхватив голову руками.

— Невозможно! Невозможно!

Однажды бедная учительница не выдержала. Утеряв над собой контроль во время урока, она набросилась на Джаколино. Училку трясло от злобы, аж смотреть было страшно, казалось, ее вот вот хватит удар:

— Встань, Джаколино, смотри на меня. Ты ведь еще совсем недавно смыслил в греческом и латинском не больше коровы или свиньи. У тебя нет никакого права — ты понял? никакого — делать из меня дуру! Ты должен немедленно дать объяснение, каким образом ты стал отличником, иначе, даже если ты напишешь сочинение лучше самого Демосфена или Цицерона, клянусь, больше единицы я тебе не поставлю! И я готова отстаивать свое мнение и перед директором, и даже перед федерале!

Все ученики в классе повернулись к Джаколино, который стоял у своей парты. Обычно Джаколино все было по фигу, но сейчас он сообразил, что рассказывать об уроках мадам Флоры было бы неуместно. И тут его осенило.

— Я не могу об этом громко говорить, — произнес он с безмятежным выражением лица.

Джаколино не имел успехов в итальянском языке, столь же впечатляющих, как в греческом и латинском, тем более что иных учительниц бордель не предоставлял.

— Тогда ступай сюда, на кафедру.

Джаколино подошел к учительнице и стал громко шептать ей на ухо, так, что в классе было слышно:

— Я, однажды ночью, когда спал…

— Кто спал?

— Я. Когда я спал, в мою комнату залетела голубка, такая вся белая-белая. Она начал кружиться вокруг меня, почти задевая крыльями мою голову, а потом исчезла. А окно было закрыто.

— Как же эта голубка к тебе залетела?

— Вы меня спрашиваете?

— Хорошо, но при чем тут голубка?

— Не знаю. Но дело в том, что с того самого момента я начал понимать и греческий, и латинский. Вы верите, синьора? Иногда мне даже и словарь не нужен. Слова сами собой в голове всплывают.

— Ты это правду говоришь? — спросила учительница. Как у глубоко верующей женщины, у нее сразу же возникли сомнения относительно земной природы белой голубки.

— Клянусь. Поскольку в тот день было воскресенье, я пошел в церковь и принял святое причастие.

Наглая ложь. Джаколино и носу в церковь не казал с тех самых пор, как в шесть лет причастился в первый раз.

Чиччо и Ненэ, и все остальные одноклассники слушали с восхищением. Более талантливой игры они еще не видели, это был настоящий спектакль, бенефис великого актера.

— И я молился, молился, я благодарил Господа за его милость, за то, что я стал отличником по греческому и латинскому. А потом я подошел к священнику и рассказал, как ко мне залетела голубка.

— И что тебе сказал священник?

— Он ответил, что это не иначе как Дух Святой снизошел на меня.

О чудо! Если все так и произошло, как рассказывал Джаколино, то, вне всяких сомнений, на нем почивала благодать Божья. Синьора Гарджиуло побледнела, перекрестилась и отправила Джаколино на место. С тех пор она ни о чем больше не допытывалась и со спокойной душой ставила ему пятерки.

Не чудом ли было (а если принять в расчет финал этой истории, то можно назвать это скорее недочудом) приезд в «Пансион» Татьяны, девушки из Редджо Эмилии, настоящее имя которой было Тереза Бьяджотти, ровно через два дня после того, как адвокат Антонио Мандзелла вышел из заключения? Адвокат провел в тюрьме целых четыре года по приговору особого фашистского трибунала за подрывную деятельность и принадлежность к коммунистической партии.

Нужно добавить, что у Терезы, смешливой и веселой дамы лет тридцати, отец уже восемь лет сидел в тюрьме за то, что был коммунистом. Да и сама Тереза, как выяснилось, была убежденной коммунисткой. Она выполняла для партии особые поручения, поскольку каждые пятнадцать дней переезжала из города в город и заранее знала, куда должна отправиться. Товарищи по партии передавали с ней секретные письма, а также приказы, распоряжения и другую конспиративную информацию. Все было очень надежно: кому пришло бы в голову заподозрить в проститутке члена компартии?

Через два дня после своего приезда в «Пансион Евы» она вышла полураздетая в салон, и тут один из клиентов спросил ее имя.

— Татьяна.

— Идем.

Новый клиент был суровый мужчина лет сорока, одетый в строгий черный костюм, на носу очки в золотой оправе. Они вошли в комнату, и Татьяна уже было принялась снимать трусики, как мужчина поднял руку и произнес:

— Остановись. Тебе привет от дяди из Редджо Эмилии.

Это был пароль. Татьяна села на кровать, а мужчина продолжал стоять.

— Завтра к тебе придет наш товарищ. Он вышел на свободу после четырех лет тюрьмы. Мне сообщили, что, когда твоя смена здесь закончится, ты отправишься работать в Трани. Так?

— Да.

— Хорошо. Это очень удачное совпадение, что ты отсюда поедешь в Трани. Товарищ, что придет к тебе, должен как раз передать важные сведения товарищам в Трани. Но будь внимательна, ты сама должна его выбрать, так чтобы он понял, что именно ты наш связной. Он не может спрашивать твое имя, как я сегодня, это бросилось бы в глаза.

— Но как же я узнаю его?

— У него отсутствует фаланга на левом мизинце. Да, и вот еще что… ты не удивляйся, если он захочет… человек четыре года женщины не видел… понимаешь?

— Он не женат?

— Был. Но сразу же после его ареста жена ушла. Такое впечатление, что она этого ждала. Мы даже подозреваем, что это именно она его и заложила, правда, доказательств нет.

Они посидели еще минут пять в молчании. Потом Татьяна измяла простыню, вымылась, вытерла руки. Горничная должна была увидеть все в должном виде. Потом они спустились по лестнице, мужчина расплатился по общему тарифу, и Татьяна вернулась к своей работе.

Татьяна внезапно проснулась среди ночи. Она думала о мужчине, с которым должна была встретиться завтра и который отсидел четыре года в тюрьме. И еще Татьяна вспомнила своего отца, который провел в заключении вдвое больше времени и еще должен был сидеть два года. Придя в крайнее возбуждение, Татьяна решила приготовить назавтра этому мужчине приятный сюрприз.

Следующим вечером она сразу же его узнала. Выделить его среди десятка других клиентов, которые сидели на диване и выбирали девушек, было несложно: мужчина был один, вернее, казалось, что он сидит один посреди пустыни, окутанный аурой одиночества. Ни с кем не разговаривал, не смеялся над сальными анекдотами, которые остальные громко рассказывали друг другу. Он держал сигарету в левой руке, так что сразу было заметно отсутствие фаланги на мизинце. Не теряя времени, Татьяна встала перед ним, широко расставив ноги, и распахнула халат. Одной рукой она оглаживала бедра, другой мяла свою грудь.

— А ты кто такой? Кто ты? — вызывающе заговорила она. — Я, как только тебя увидела, сразу вся загорелась! Я знаю, ты сможешь свести меня с ума! Пойдем со мной, я сгораю от страсти!

Мужчина, а это был адвокат Мандзелла, под таким натиском весь задрожал и побагровел. Татьяна же взяла его за руку, заставила подняться с дивана и повела за собой вверх по лестнице.

В комнате адвокат сразу рухнул на стул. Он был весь в поту и судорожно вытирал лоб носовым платком. Спектакль, который устроила Татьяна, был для него почти смертельным ударом, учитывая зверский мужской голод после четырехлетнего воздержания.

— Прости, но я должна была как-то тебя увести, иначе… — начала Татьяна, сочувствуя его бедственному положению.

Адвокат сделал знак, что, мол, ничего страшного. Однако было видно, какие адские муки он испытывал, находясь в одной комнате с хорошенькой девушкой, на которой из одежды был всего лишь жалкий халатик. Ну, разумеется, товарищ по борьбе, но до чего же, черт возьми, соблазнительный товарищ! Наконец адвокат собрал волю в кулак и начал говорить, героически устремив взгляд на умывальник.

— Итак, когда ты будешь в Трани, к тебе должен прийти…

На протяжении целых трех минут он сухо и точно излагал поставленную задачу. Закончив, мужчина наконец оторвал глаза от умывальника и уставился на Татьяну. Казалось, он намертво прилип к стулу, челюсть у него отвисла.

— Вот. Это все. Я сейчас пойду…

Но не смог подняться на ноги. Ясное дело, адвокат безумно хотел женщину, но он не мог предложить своему товарищу по партии, пусть даже и проститутке, банально потрахаться. Он же пришел сюда по партийным делам, разве нет?

— Стой! — скомандовала девушка.

Нет, не могла Татьяна отпустить боевого товарища, четыре года не ведавшего женской ласки, не солоно хлебавши. И еще она приготовила ему приятный сюрприз. Татьяна подошла к гостю и принялась снимать: пиджак, галстук, рубашку. Затем, присев, сняла с него туфли, стянула брюки и трусы. Тут, наконец, мужчина нашел в себе силы встать со стула. Его мужское достоинство напряглось и побагровело, так что Татьяне оно с первого взгляда показалось размером не меньше граната.

Адвокат изо всех сил старался не взорвать свой склад с боеприпасами до начала сражения и стоял, зажмурив глаза. Дыхание его было жарким, прерывистым.

— Сейчас, одну секунду, — ободрила его Татьяна.

Она отвернулась, достала из кармана халатика какой-то предмет, очевидно, подарок отца, который бережно хранила и постоянно носила с собой. Потом сбросила халат и укрепила это что-то прямо на самом интимном месте.

— Открой глаза и взгляни! — торжественно воскликнула Татьяна, раскинувшись на кровати.

Адвокат в изумлении вытаращился на нее.

К густым завитушкам на лобке был прилеплен алый бантик с круглым медальоном. На медальоне было цветное изображение вождя: усы, военная фуражка, недобрый взгляд — как живой.

Вот он, светоч народов, непобедимый полководец, непостижимый и всемогущий вождь! Он сам!

Казалось, вождь лично присутствует на торжественной встрече адвоката Мандзелы, приветствуя его у самого входа с отеческим напутствием:

«Ну, же, товарищ, вперед! Покажи, на что ты способен!»

Чтобы усилить впечатление, Татьяна негромко, но с пафосом запела:



Аванти, пополо, алла рискосса!
Бандьера росса! Бандьера росса![5]



Выпучив глаза, девушка увидела, как «гранат» из красно-лилового вдруг стал желтым, потом начал бледнеть и скукоживаться, пока не стал совсем сморщенным и малюсеньким.

Татьяна печально убрала медальон, едва не плача из-за досадной оплошности, и принялась использовать лучшие из достижений своего искусства, дабы оживить увядший плод. А что еще оставалось делать?

Пришло время поведать о том, что произошло в тот памятный понедельник, когда мадам Флора за столом отсутствовала, поскольку воспользовалась выходным днем, чтобы навестить в Палермо тяжело больную сестру.

В тот самый вечер, который запомнился как «эпический», или «вечер метаморфоз», произошло, по крайней мере, три счастливых стечения обстоятельств.

Во-первых, Джаколино притащил в «Пансион Евы» две бутылки зеленоватой настойки с непонятным названием. Джаколино частенько приносил всякие продукты, добытые непонятно как у немцев (вернее, понятно как, поскольку его отец вел с немцами дела). Так вот, пятьдесят капель этой жуткой настойки вызывали в глотке настоящий пожар, а добавив толику сей жидкости в крепкое вино, можно было получить коктейль такой невиданной силы, что человек отключался напрочь, а похмелье длилось дня три, не меньше.

Во-вторых, у Ненэ оказался с собой «Неистовый Роланд», которого ему вернул товарищ именно в тот момент, когда Ненэ шагал к «Пансиону».

И, в-третьих, довольно необычным был состав очередной пятнадцатидневной смены. Из шести вновь прибывших накануне девушек, пятеро казались испеченными в одной и той же форме. Они все говорили на странном диалекте, все были низкорослые, худощавые, с тяжелыми ягодицами. Сразу было видно, что это обычные крестьянки, привыкшие к тяжелой работе в поле. Они не стеснялись говорить непристойности (обычно девушки позволяли себе такое только перед клиентами) и были готовы запросто согласиться на любое бесстыдство. Шестая девушка сильно выделялась в этой компании. Высокая, рыжеволосая, с блестящей кожей, очень хорошенькая и молчаливая. Ее псевдоним был Джузи.

Когда девушка заметила, что Ненэ оставил на буфете книгу, она скромно подошла и начала листать ее.

— А, это «Неистовый Роланд»! — обрадовалась Джузи.

Ненэ с любопытством посмотрел на нее.

— Ты читала Ариосто?

— Да. Мы проходили в школе.

— А ты что закончила?

— Я доучилась до второго курса лицея.

Было видно, что девушке не хотелось сильно болтать о себе, и Ненэ оставил ее в покое.

По мере увеличения количества съеденного и особенно выпитого языки развязывались, смех становился все громче. Одна из девушек принялась рассказывать историю, которая случилась с ней в одном из борделей в Пьемонте.

В первый же вечер она заметила одного клиента, который, увидев ее, уже не спускал с нее глаз. Он все смотрел и смотрел безотрывно, но почему-то все никак не выбирал. Она уходила с клиентами, возвращалась, а тот мужчина все продолжал сидеть и пожирал ее глазами. На следующий вечер все повторилось и на следующий тоже. Так прошли пятнадцать дней, и в последний вечер мужчина наконец встал с дивана, сделал ей знак идти, и она повела его в свою комнату. Девушка, снедаемая страхом и любопытством, уже приготовилась было к насилию в извращенной форме, как вдруг мужчина, в полном молчании, усадил ее на кровать, а сам, не раздеваясь, опустился на пол и положил голову на ее колени. Он замер, не двигаясь и не говоря ни слова. Так прошло четверть часа, а мужчина все стоял на коленях, у нее аж мурашки поползли по коже. И тут клиент достал из кармана пакетик с леденцами, взял одну конфетку, медленно развернул ее и положил себе в рот. Потом достал изо рта, внимательно рассмотрел и засунул в рот девушке, предупредив:

— Не надо жевать.

Через какое-то время он приказал:

— Отдай леденец.

Забрал конфету и опять сунул себе в рот.

Так они и сосали этот леденец по очереди, пока он не закончился.

— Это было чудесно, благодарю вас, — произнес мужчина.

Пошел и заплатил за полчаса.

Все рассмеялись.

— Однажды в Милане, — начала рассказ вторая девушка, — ко мне пришел клиент. Мы разделись, и он приказал мне стоять смирно, потом встал предо мною, прижал правым указательным пальцем мой левый сосок и издал такой звук «джююююю», будто автомобильный сигнал. Потом левым пальцем нажал на правый сосок и просигналил уже по-другому «биииииип». Потом взял в правую ладонь левую грудь, и стал сжимать и отпускать ее, будто клаксон, издавая при этом «пепе-пепе-пепе». Потом левой рукой начал делать тоже самое с моей правой грудью, но сигнал клаксона уже поменялся: «потипоти-потипоти». Мужик очень похоже имитировал все эти сигналы, просто здорово. И понеслось: «пепе-пепе-джююююю-потипоти-бииии-ип»… все быстрее и быстрее, казалось, что мы находимся в центре Милана, в самой гуще машин. Мужчина весь побагровел, распалился, а в самый кульминационный момент вдруг поднял руки и издал самый настоящий паровозный гудок. Так громко и похоже, что все в панике повыскакивали из своих комнат.

Все громко хохотали, даже скромная Джузи рассмеялась.

— А знаете историю про братьев-близнецов? — начала третья девушка. — Я тогда работала в Болонье, в одном из самых дорогих борделей. А мадам у нас была француженка, цветущая, решительная дама, на пяти языках говорила, даже на русском. Так вот, как-то вечером приходит один клиент, мужчина молодой, лет тридцати, собою видный. Посидел минут десять и сразу ко мне. Недолго выбирал. И на следующий день опять пришел. Я смотрю: он, да не он. Одет по-другому, но галстук тот же. И за кончик носа себя двумя пальцами щиплет, в точности как вчера. Опять взял меня. А назавтра опять пришел, тот, первый. И снова меня выбрал. Я его спросила, нет ли у него брата-близнеца. Он ответил, что, мол, есть, по имени Марко, но они с ним не видятся и не общаются. Давняя история: Марко отбил у него невесту. Невеста та давно уж сбежала с одним богатым англичанином, но вот они с братом с тех пор во вражде. Так эти двое и ходили, через день. Других девушек не выбирали, только меня.

Второго брата звали Марио, и он мне поплакался, что жена его, мол, бросила, а брата он и знать не желает. А в последний вечер пятнадцатидневки братья заявились одновременно — и оба ко мне. Спор стоит, ругань — кто первый подошел. Ну, мадам и предложила: без ссоры, без спору, бросьте, мол, жребий. Один бросил монетку — орел выпал. Марко схватил меня за руку и наверх потащил, а Марио орет, нет, мол, нечестно, опять Марко у него девушку уводит! А мадам ему говорит, что все честно, жребий так выпал. Тогда Марио достает тысячу лир и кричит, что готов перекупить девушку у этого негодяя. А мадам ему и заявляет, что если мсье не жалко тысячи лир, то она обслужит его самолично и предложит специальную программу, дабы компенсировать неудачный жребий.

Синьор в отчаянии махнул рукой, я встала за кассу, а мадам увела его в личные апартаменты. Через сорок минут они потребовали в номер шампанское, фрукты и мороженое. Еще через сорок минут мадам затребовала кучерский хлыст, бельевую веревку и корзину куриных яиц. Через час они заказали гитару, молоток и двенадцать маленьких гвоздиков. Еще через час из соседнего ресторана им доставили огромного живого судака, а рассыльный принес рыболовные снасти и большие резиновые сапоги. Потом еще жареных перепелов, шампанского и русской водки. Потом дюжину свечей, охотничье ружье и барабан. Потом не помню что. Уж и не знаю, что за специальную программу предложила ему мадам, а только вышел он из борделя к закрытию, вернее, его вынесли на руках охранники и посадили в вызванный мадам лимузин. Такого изумленного и блаженного выражения лица у мужчин я никогда в жизни не видела.

Чиччо разлил вино по бокалам и предложил тост за француженок.

— Вот вам еще история, — продолжила четвертая девушка. — Я тогда работала в Козенце. И в первый же вечер в салон заявился крупный, высокий мужчина с наголо обритой головой. Он был одет в мундир черного цвета и такого же цвета галифе. Портупея, широкий кожаный ремень и высокие сапоги дополняли грозный облик. Выбирая девушек, он не смотрел ни на сиськи, ни на ляжки, ни на лицо, как большинство клиентов. Каждую из девушек этот страшный мужчина заставлял громко кричать: «Встать! Смирно! Хайль Гитлер! Вива Дуче!»

Наконец, не знаю почему, чернорубашечник выбрал меня и повел в номер. В комнате он без промедления заставил меня раздеться догола, но сам не раздевался, оставаясь в мундире и в сапогах, только штаны расстегнул. Потом лысый достал из левого кармана френча черную повязку, плотно завязал мне глаза, подвел к комоду и заставил опереться на него обеими руками. Я услышала, как он что-то ставит на комод у моей головы, какой-то предмет, портрет или фотографию. Потом лысый мужчина имел меня сзади и при этом безостановочно лепетал визгливым голосом: «О любовь моя! Ты моя единственная услада и отрада! Мед губ моих и светоч очей моих!» Он очень поэтично и красиво признавался в любви неведомому предмету обожания.

Наконец лысый в конвульсиях кончил и замер на минуту или на две. Я стояла ни жива ни мертва. «Можно снять повязку — давит?» — спросила я. «Молчи, грязная шлюха!» — завизжал лысый и больно шлепнул меня по ягодицам. Он, не торопясь, убрал фотографию в карман френча, застегнул штаны и только потом разрешил мне развязать повязку.

Дня через два лысый мужчина в черном мундире появился снова, опять выбрал меня, и вся сцена повторилась в точности как в первый раз. Потом еще раз. И еще. Сценарий не менялся. Моя пятнадцатидневка подходила к концу, и мне было безумно любопытно, кого же трахает лысый в моем, так сказать, лице. В последний вечер лысый заявился как обычно, мы с ним заперлись в номере, он завязал мне глаза, установил на комод портрет своей возлюбленной и яростно отымел меня сзади, не уставая причитать и изливать свои любовные признания. Наконец он закончил и в изнеможении опустился на кровать.

Я продолжала стоять неподвижно, руки на комоде, но от ритмичных толчков повязка ослабла и немного сползла. Подвигав бровями, я сдвинула ее еще больше и украдкой взглянула на портрет, стоявший на комоде. Мадонна миа! Я чуть не умерла на месте от страха, вы не поверите: это была фотография Адольфа Гитлера!

— А помните, когда клиент хотел ногами кверху, стоя на голове?

— А когда клиент сжег сам себя, потому что, как он говорил, совершил страшный грех?

— А когда один клиент одевался, и у него из кармана выпали молитвенник и четки?

— А когда…

Девушки рассказывали свои истории. Ненэ слушал их, и эти рассказы были для него подобно дождю, орошавшему иссушенную землю. Через некоторое время все пятеро заявили, что стало невыносимо жарко, и поснимали блузки, оставшись в одних бюстгальтерах. Они говорили на своем диалекте, а потом стали о чем-то громко спорить. Дошло до того, что они чуть было не вцепились друг другу в волосы. Но потом тон разговора смягчился, и девушки опять начали смеяться. Они отодвинули стол в угол, поставили три стула в ряд, усадили на них Ненэ, Чиччо и Джаколино, а сами выстроились перед ними.

Джузи в их разговоре не участвовала, по-прежнему оставаясь в блузке. Она подошла к буфету и принялась перелистывать «Неистового Роланда».

— Раз! — скомандовала одна из девушек и завела руки за спину.

Все девушки сделали то же самое.

— Два!

И девушки расстегнули свои лифчики.

— Три!

Девушки сняли лифчики и побросали на пол.

— Ну, у кого самые красивые сиськи? — воскликнула та, которая была заводилой.

— Матерь божья! — вытаращил глаза Джаколино. — Выбор Париса!

— А трогать можно? — спросил Чиччо.

— Можно, — ответила главная.

Полчаса, не меньше, парни рассматривали их груди вблизи, издалека, трогали, сжимали, пробовали на вес.

— Я думаю, самые красивые сиськи у той, что крайняя слева, — заключил Ненэ.

— А я считаю, что у крайней справа, — ответил Чиччо.

— У всех красивые, — подытожил Джаколино.

— Ну, давайте, решайте, — настаивала главная.

Но тут дело стало принимать иной оборот. Вино в сочетании с зеленой настойкой давало себя знать. Чиччо раздраженно взглянул на Ненэ.

— Позвольте вам заметить, синьор, — начал Чиччо, перейдя на «вы» и заговорив по-итальянски, — а даже если и не позволите, то мне наплевать, и я все равно скажу, что вы ничего не смыслите в женской красоте.

Ненэ стал пунцовым:

— Знаете ли, синьор, я имел женщин уже в ту пору, когда вы считали, что детей приносят аисты.

Чиччо вскочил, взбешенный:

— Получите пощечину, синьор!

— К вашим услугам! Я пришлю своих секундантов. Секундантами могли быть только двое: Джаколино и Джузи. Ненэ выбрал себе Джаколино, а Чиччо Джузи. Джаколино церемонно подошел к Чиччо и спросил, когда и каким образом тот желает устроить дуэль. Чиччо ответил, что ему необходимо предварительно посоветоваться с секундантом.

Они долго о чем-то шептались. Джузи раскрыла «Неистового Роланда», и что-то доказывала Чиччо. Наконец Чиччо согласился, и Джузи объявила:

— Мой доверитель желает драться здесь и сейчас. Оружие — копья. Дуэлянты должны биться верхом на лошадях. Господа, выбирайте себе скакунов, — и она указала на девушек.

Как и следовало ожидать, Ненэ выбрал себе девушку с самыми красивыми сиськами. Чиччо же взял ту, которая, по его мнению, должна была стать победительницей в этом конкурсе красоты.

— И лошади, и дуэлянты должны участвовать в поединке раздетыми, — приказала Джузи. — Публику просят освободить центр комнаты и занять свои места.

— Публика тоже должна быть раздетой! — закричал Джаколино и начал расстегиваться.

Остальные, заливаясь смехом, последовали его примеру. Одна только Джузи оставалась в одежде. Она вышла из комнаты и вернулась, держа в руках две швабры. Одну вручила Чиччо, другую Ненэ.

— Вот, господа, ваши копья.

Девушки, которым выпала честь участвовать в поединке в качестве лошадей, совершенно голые, закалывали шпильками волосы.

— Нет, — запротестовал Ненэ, — у лошадей же гривы! Так не пойдет.

Но Джузи вмешалась:

— С распущенными волосами они могут за что-нибудь зацепиться.

— Каковы правила поединка? — осведомился Ненэ, забираясь на спину своей лошадке.

Девушка крепко обхватила его руками за ляжки. Ненэ прочно держался в седле, тем не менее наклонился и спросил у своего скакуна:

— Байард, ты меня выдержишь?

— Да ты легкий, как пушинка! — заверил Байард.

И девушка громко заржала, Из противоположного угла комнаты ей в ответ заржала лошадь, на которой сидел Чиччо.

— Если твоего скакуна зовут Байард, то моего коня зовут Рабикан.

— Так, значит, ты Астольфо? Ха-ха-ха!

— А ты, выходит, Ринальдо? Ха-ха-ха!

— Пора начинать поединок, — возгласила Джузи. — Прекращаем по моей команде. Кто упадет с лошади, тот проиграл. Готовы?

Ненэ поднял копье и продекламировал:

— Скачи быстрее, мой верный Байард, сейчас мы сделаем из Астольфо котлету!

Чиччо ответил тем же:

— Скачи быстрее, мой верный крылатый конь, Ринальдо со своим Байардом жалкие трусы!

— Ну, готовы? — нетерпеливо повторила Джузи.

Всадники наставили копья.

— Принимаются ставки! — заорал Джаколино.

— Пошли!

Два всадника поскакали друг другу навстречу.

— Тыгдым-тыгдым-тыгдым, — Джаколино организовал звуковое сопровождение.

Когда столкновение казалось уже неизбежным, оба скакуна вдруг резко свернули с курса и разошлись. Первый приступ окончился переменой позиций на ристалище.

Потрясая копьем, Чиччо воскликнул:

— Сдавайся, Ринальдо, не то понаделаю дырок в тебе я, как в сыре швейцарском!

Ненэ не уступал:

— Ну же, Астольфо, давай, наступай, покажи нам отвагу. Одним лишь ударом копья повергну я наземь беднягу!

Они наставили свои копья, то есть зажали швабры под мышками.

— Марш! — скомандовала Джузи.

Рыцари снова бросились в атаку. Лошадки бодро заржали, голые пятки шлепали по полу, груди подпрыгивали. Но тут Рабикан неожиданно споткнулся и упал на колени. Астольфо, потеряв равновесие, выронил копье и попытался ухватиться за гриву, то есть за волосы, но не удержался и слетел с коня. Байард, чтобы не затоптать Рабикана, резко остановился. Ринальдо, в свою очередь, вылетел из седла, отпустил копье и грохнулся на пол.

Все смеялись. Два отважных, непобедимых рыцаря лежали на полу пузом кверху, а их орудия, вернее, их природные копья, которыми они терлись о потные спины девушек, гордо торчали маковками к небу. Тут-то и произошли чудесные метаморфозы. При виде такого великолепия лошадка по имени Рабикан решила стать рыцарем Астольфо. Она с диким ржанием села верхом на своего хозяина, поудобнее устроилась и пустилась в безумную скачку, подбадриваемая ревом зрителей. Не теряя времени, тот же фокус проделала и лошадка по имени Байард, вмиг превратившись в Ринальдо. Скачка получилась долгая и беспощадная, пока наконец оба скакуна не распростерлись на полу в полном изнеможении.

Кавальере[6] Кальчедонио Лардера было восемьдесят лет с небольшим. Каждый вечер, как люди ходят в кино или в цирк, кавальере приходил в «Пансион Евы» и сидел там до самого закрытия. Жена у него умерла, детей не было. Грубый и неуживчивый по натуре, Лардера не имел ни друзей, ни родственников и жил на ренту, которой ему едва хватало.

Говорили, что когда-то он был богат и еще слыл большим бабником. Со временем не стало ни денег, ни мужской силы, чтобы привлечь женщин, и кавальере коротал вечера, совершая безобидные походы в бордель, где, за неимением лучшего, мог вдохнуть аромат женского тела и услышать женский смех. Он пунктуально приходил ровно в девять, садился на свое обычное место (много лет там даже висела табличка с надписью «Забронировано кав. Кальчедонио Лардера»), чинно складывал обе руки на инкрустированный слоновой костью набалдашник трости, клал сверху подбородок и наблюдал за происходящим. На большее он был уже не способен. Те, кто немного знал кавальере, часто спрашивали у него совета относительно девушек из новой смены.

— Кавальере, что скажете об этой Инес? Стоит ее взять?

Лардера, вздыхая о былых временах и похождениях, не имея возможности пережить еще одно, всего одно, пусть самое маленькое приключение, внимательно смотрел на девушку и выносил суждение. Не ошибался никогда!

В ту пору война подошла уже совсем близко, бомбардировщики налетали часто и порой без всякого предупреждения. Но кавальере Лардера не обращал внимания на сигналы воздушной тревоги и ежевечерне появлялся на своем месте.

Однажды вечером бомба разорвалась всего в трех шагах от «Пансиона». Кавальере в тот момент направлялся к двери. Вокруг бушевала метель из огня и железа, гремели взрывы, раздавались пулеметные очереди, ухала канонада. Старика отбросило взрывной волной к стене здания. Сотни осколков очертили контур вокруг его тела. Метатель ножей из бродячего цирка не смог бы исполнить номер искуснее. Ни один осколок не задел кавальере! Бомбежка закончилась так же неожиданно, как и началась. Все, кто находился в тот момент в «Пансионе Евы» в ужасе уставились на входящего кавальере, который держался обеими руками за живот и кричал:

— Ради бога, быстрее! Быстрее! Ради бога!

Перекрывая испуганные возгласы гостей и визг девушек, раздался уверенный голос мадам:

— Вызовите доктора! Скорее несите аптечку! Кавальере ранен!

— Какое, к черту, ранен! — отозвался Лардера, вырываясь из рук мадам Флоры. — Женщину мне, быстро!

— Женщину?! — изумленно переспросила мадам.

Но кавальере не стал уточнять, он бросился к девушкам, стоявшим в центре салона, схватил за руку первую попавшуюся, по имени Манола, и потащил за собой вверх по лестнице.

— Бегом, Манола, бегом!

Волнение в пансионе утихло, все в молчании расселись по диванам, ожидая возвращения кавальере. Что это с ним? Столько лет с зачехленным орудием… нет, невозможно…

Прошло пять минут, потом еще десять.

— Может, он умер? — предположил один из гостей.

— Не думаю, Манола сразу бы прибежала, — отозвалась мадам Флора.

Было тихо. Истекала тридцатая минута, когда кавальере и девушка наконец появились на лестнице.

— Ну, просто как мальчик двадцатилетний! — щебетала Манола. — Он меня всю измучил!

Все вскочили со своих мест и зааплодировали.

— Кавальере оплачивает полчаса, — гордо объявила Манола и протянула квиточек.

— За счет заведения! — отрезала мадам Флора.

С той поры, едва начиналась бомбежка, кавальере выходил на улицу и шатался под бомбами, надеясь, что одна из них сможет повторить чудо и вернуть ему молодость на полчаса. Ничего подобного, бомбы падали далеко от него. Тогда Лардера решил обзавестись огромным фонарем на батарейках, который работал в двух режимах — давал постоянный свет и мигающий. Как только раздавался сигнал воздушной тревоги или налет начинался неожиданно, кавальере выходил на открытое место, включал свой фонарь и размахивал им, надеясь таким образом привлечь внимание бомбардировщиков. Но вместо этого за два дня до высадки американцев старик привлек внимание офицера из отряда самообороны. Тот принял кавальере за вражеского шпиона и застрелил.

В первый же день по прибытии в «Пансион Евы», а именно двадцать седьмого августа, Надя получила письмо от своего брата Филиппо, который сидел в миланской тюрьме. Филиппо писал, что добился пересмотра решения суда, приговорившего его к двадцатилетнему заключению, и что есть все основания полагать, что новый суд его полностью оправдает. Ведь брат был, как он утверждал в тысячный раз, совершенно невиновен. На новом процессе его должен был защищать один из лучших адвокатов Милана. Однако расходы по новому процессу составили бы ни много, ни мало десять тысяч семьсот пятьдесят лир.

Где ему взять такие деньги? Могла ли Нинетта (для гостей Надя) каким-то образом помочь ему? Если нет, то ничего не поделаешь. Он проведет двадцать лет в тюрьме.

Надя горько заплакала: всех ее сбережений всего-то было тысячу триста лир, явно не хватит для оплаты судебных издержек. Ночью ей никак не удавалось уснуть, она ворочалась в постели, плакала, молилась и Господу, и Пресвятой Богородице, и святому Амвросию. Она дала обет, что никогда не станет заниматься любовью для собственного удовольствия (работы это, разумеется, не касалось), пока не изыщет деньги для освобождения брата.

Утром мадам Флора увидела зареванную Надю с опухшими и красными, как помидоры, глазами, отозвала ее в сторонку, и Надя поведала ей о письме Филиппо. Мадам Флора, как могла, постаралась утешить девушку.

В следующую ночь Надя опять не спала и молилась святому Амвросию. Внезапно она почувствовала острую головную боль. Она поискала таблетки, но не нашла, и тут вспомнила, что оставила их в ящике комода, в комнате, где обслуживала клиентов. Надя отправилась туда совершенно голая, поскольку было очень жарко. Спустившись по лестнице на первый этаж, она открыла дверь комнаты, зажгла свет и чуть не лишилась чувств.

Посреди комнаты на стуле сидел очень красивый молодой монах с густой бородой. На нем была белая ряса и черная накидка. Но больше всего Надю поразило, что кожа у монаха была очень темной, почти черной, хотя на негра он никак не походил.

— Как вы сюда зашли? — пролепетала изумленная девушка.

— Я могу попасть в любое место, куда захочу, — ответствовал монах.

— Что вы хотите от меня? — спросила Надя, немного успокоившись.

Гость сидел на стуле и улыбался. Монах или не монах, но мужчина был редкой красоты, и от него исходила какая-то невыразимая теплота, добрая энергетика, притягательная магнетическая сила. Надя забыла и о головной боли, и о Филиппо, ей безумно захотелось сесть к нему на колени, обнять за шею, поцеловать.

— Чего хочу? Того же, что и все мужчины, приходящие сюда, — произнес монах, разглядывая ее грудь и бедра.

Надя ощутила его взгляд всей кожей, это было почти физическое прикосновение, медленное, чувственное, полное страсти, у нее даже коленки ослабли.

— О нет… Простите меня, я… я не в настроении, — пробормотала она. И добавила, чтобы мужчина не подумал, будто он ей не нравится: — Не могу, потому что сейчас заведение закрыто и мы не обслуживаем клиентов в нерабочее время.

— А если я тебе хорошо заплачу?

— Даже так.

— Откуда ты?

— Из Милана.

— Стало быть, твой покровитель святой Амвросий.

— Да.

— И ты молишься ему?

— Да.

— Покровитель здешних мест святой Калоджеро. Сан Кало. Раз уж ты приехала сюда, тебе стоит молиться ему. Милан далеко.

Пока монах говорил, Надя, сама того не замечая, подходила к нему все ближе и ближе. Ее ноги двигались сами собой, она не могла противиться притягательной мистической силе, исходившей от мужчины. Его тело, скрытое под рясой, его глаза, которые были словно черное глубокое озеро, его губы неудержимо тянули к себе.

И она приникла к его устам и поцеловала его крепко, самозабвенно.

Надя испытала такое пронзительное удовольствие, как ни разу до этого в своей жизни. Достаточно было еще одного поцелуя, чтобы она…

Стоп! А как же данный ею обет? Ее торжественное обещание? Нет, ради любви к своему брату Надя никак не могла нарушить обет. Она вскочила с колен мужчины, который ее так и не обнял, не ощупал, более того, даже не ответил на поцелуй.

— Простите, я не могу.