— Ты почему не кушаешь? Ешь давай! — И обратилась к своей сестре Тризине:

— Ну же, расскажи мне о женихе Анжелы.

— Это хороший парень, его зовут Марко, ему двадцать три года, и он работает…

Анжела в Каммарате нашла себе жениха!

Эта новость прозвучала для него ударом грома, и молния поразила его в самое сердце. Ненэ не слышал более ничего, поскольку шум в ушах усилился, но на этот раз это был рев моря во время шторма. Бедняга побледнел, как покойник, комната со всеми людьми и мебелью завертелась вокруг него, так что ему пришлось схватиться за стол, чтобы не свалиться со стула.

— Что с тобой? Тебе плохо? — услышал он голос матери откуда-то издалека.

Ничего не ответив, он заставил себя подняться и, пошатываясь, направился к двери.

— Не пугайся, — сказал маме дядя Стефано, — он полбокала вина выпил, я сам видел.

Ненэ вышел на лестничную площадку, разделявшую квартиры, дошел до своей комнаты, бросился на кровать, закрыл голову подушкой и разрыдался.

После обеда Анжела пошла навестить дедушку и осталась там до ужина. Ненэ болтался дома, никакого желания выходить на улицу и общаться с Чиччо у него не было. Тут ему под руку попался Неистовый Роланд, — история обезумевшего от несчастной любви рыцаря. К горлу подступил комок.

Ненэ бросил книгу, растянулся на кровати и уперся взором в потолок. Так он и лежал, пока его не позвали к столу. За ужином Ненэ ел через силу, аппетита не было никакого, и он поспешил уйти к себе. Он проворочался всю ночь и заснул только на рассвете, часов в семь. Когда мать пришла будить его, Ненэ был совершенно разбит.

— Просыпайся. Мы все идем в церковь, а потом навестим синьору Палюмбо, она болеет. Открой шкаф, там для тебя приятный сюрприз.

Едва мама прикрыла дверь, Ненэ скатился с кровати и бросился к шкафу. Он нашел там то, чего так долго ждал. Мама выполнила обещание, которое дала месяц назад: купила сыну настоящий мужской костюм, и наконец-то с длинными брюками. Такие костюмы мужчины надевают по воскресеньям, и сегодня был как раз тот самый день.

Как мечтал Ненэ избавиться, наконец, от коротких штанишек — этого позорного атрибута малолеток! Все его приятели, и даже Чиччо, уже давно щеголяли в длинных штанах, лишь он один продолжал сверкать голыми коленками. Хорошо еще, они уже не были разбитыми, как в детстве. Брюки!

Ненэ сбегал в ванную, умылся, оделся и взглянул на себя в зеркало: брюки были длинноваты, сильно топорщились на ботинках, но в целом костюм шел ему. И пиджак был хорош на диво. Ненэ на минуту представил, как он пойдет по улице, одетый как взрослый мужчина, а когда все будут выходить из церкви, его таким увидит Анжела. Вздохнув, Ненэ отбросил эту мысль и снял пиджак.

В этот момент из кухни донесся страшный шум, будто на пол упала большая кастрюля. Кто там мог быть? Разве не все ушли из дома? Ненэ пошел проверить. На кухне оказалась Анжела, босоногая и в ночной рубашке. Анжела стояла к нему спиной и что-то искала над буфетом. У Ненэ перехватило дыхание, во рту пересохло, ноги задрожали. Он подвинул к себе стул и сел.

— Кто тут? — воскликнула Анжела, поворачиваясь.

У Ненэ не было сил произнести ни слова, тело дрожало и горело огнем. Когда его кузина повернулась, он заметил, что на ней была одна лишь прозрачная ночная рубашка, а под рубашкой ничего. Под тонким полотном вырисовывались крепкие груди, просматривались бедра, кружевной подол касался стройных щиколоток. Вконец смутившийся Ненэ уставился на ее узкие стопы с розовыми ногтями.

— Я думала, что ты пошел в церковь, — произнесла Анжела спокойно.

— А я думал то же самое про тебя, — выдавил Ненэ.

— Ты не знаешь, где твоя мама держит специи?

— Нет.

— О, да на тебе брюки! Дай-ка посмотреть!

Ненэ заставил себя подняться со стула. Анжела с улыбкой рассматривала его, глаза ее блестели.

— Ты стал мужчиной, Ненэ! — воскликнула Анжела и протянула к нему руки.

Мгновение, и вот уже они стоят, крепко обнявшись. До боли, до беспамятства. Ненэ вдыхал аромат ее волос, запах ее кожи. Они не были похожи на знакомые с детства запахи, и от этого Ненэ испытывал непонятную радость, которая немного отдавала грустью. Он сжимал тело своей давней, такой близкой подруги. Но чувствовал тело взрослой чужой женщины. И тут, не размыкая рук, Анжела залилась слезами.

— Отчего ты плачешь? — спросил Ненэ, пытаясь освободиться от объятий и взглянуть ей в лицо.

Но Анжела удерживала его.

— Они хотят обручить меня с Марко, но я не хочу за него замуж, — прошептала она, и на своей шее Ненэ почувствовал ее слезинки.

— А ты не выходи.

— Не могу.

— Почему же?

— Потому что… меня заставили отдаться ему. Это случилось в тот день, когда…

Но Ненэ уже не слушал, что говорит Анжела. Он слушал свое тело. Как только Анжела призналась, что принадлежала другому, его тело, как ему показалось, напряглось, раздулось и затрепетало. Он чувствовал, как кровь густеет, как она все быстрее и быстрее устремляется по венам вниз, вниз, и собирается где-то в одном месте, там, внизу живота, и бьется, бьется, бьется в отчаянном поиске выхода, чтобы горячим фонтаном извергнуться вон из тела. И это означало стать мужчиной? Кровь бросала ему вызов, причиняя мучения, требуя ответа на вопрос, насколько он был силен, насколько бесстрашен?

Сам не понимая, что делает, Ненэ схватил Анжелу, рванул бретельки, потянул, и рубашка упала к ее ногам.

Анжела, оставшись совершенно нагой, инстинктивно прикрыла грудь, а другую руку прижала к низу живота.

— Нет… нет, — взмолилась она странным, хриплым голосом. — Мы не можем больше это делать.

— Я только хочу на тебя посмотреть, — произнес Ненэ не своим голосом. — Опусти руку.

Как мечтал он увидеть вблизи, наяву женские груди! Гравюры Доре только распаляли воображение, он приходил в неистовство от двух строчек Ариосто:



Две груди круглые молочной белизны
Средь камыша неясно различались.



Анжела медленно убрала руку, кисть безвольно опустилась вдоль бедра. Какое молоко! Какая там белая бесформенная сметана! Груди Анжелы были нежно-розовые, с коричневыми сосками и по твердости, казалось, не уступали мрамору.

Пораженный Ненэ опустился на стул. Он во все глаза рассматривал застывшую перед ним девушку, взор его туманился. Да, все остальное также соответствовало описанию:



Как стройны ее бедра и божественно лоно,
Гладью зеркальною блещет живот умащенный,
Белые чудные ляжки изваяны, словно
Фидия тонким резцом иль другою рукой изощренной.



Ненэ дважды сглотнул. Горло пылало, отчаянно требуя глотка воды или воздуха.

Он произнес хрипло:

— Другую руку убери.

— Нет.

— Убери! — Из его горла вырвался сдавленный крик, который не был ни угрозой, ни приказом, но скорее мольбой о помощи. Анжела, не отводя глаз, опустила вторую руку. Взору Ненэ открылось самое запретное, самое притягательное, самое пугающее.

— Подойди.

Анжела шагнула вперед, ее ноги коснулись колен Ненэ, который продолжал сидеть на стуле, опасаясь, что Анжела заметит набухший, трепещущий бугор у него между ног. Юноша протянул руки, положил обе ладони на девичьи груди и принялся ласкать их. Анжела стояла с закрытыми глазами. Руки Ненэ оглаживали ее грудь и плечи, потом медленно соскользнули на бедра и замерли на V, такой черной, что она казалась нарисованной. Указательный палец Ненэ инстинктивно совершал круговые движения вокруг заветной точки. Потом он запустил правую руку чуть дальше, и ладонь оказалась между плотно сжатыми ногами девушки. Ненэ почувствовал что-то влажное и теплое. Больше он свою руку уже не контролировал, она двигалась по своей воле, совершая осторожные движения вперед и назад.

Анжела тяжело дышала, а дыхание Ненэ скорее напоминало шипение змея. От девушки исходили жаркие волны, ее бедра и живот трепетали. В какой-то момент Анжела вдруг расслабилась, так что Ненэ мог повернуть свою руку между ее ногами ладонью вверх, продолжая движение. Девушка запрокинула голову и громко застонала.

— Больно?

— Нет, — ответила Анжела. — Все, хватит.

Обеими руками она крепко обхватила его запястье, не давая пальцам двигаться. Ненэ почти корчился от боли, которая становилась все сильнее и сильнее, поднимаясь снизу, заполняя его всего, так что он не мог произнести ни слова. Он не понимал, что происходит, не контролировал ни себя, ни свою плоть. Густой женский аромат заполнял ноздри, туманил глаза, разрывал грудь на части.

Анжела в мгновение ока набросила на себя рубашку. Потом манерно подошла к Ненэ, наклонилась и поцеловала его в губы, в точности, как это делали актрисы в кино. Другой же рукой она как бы случайно дотронулась до вулканизирующего под брюками бугорка.

— Адьё, — сказала она.

И ушла.

Чтобы успокоиться, Ненэ побежал в ванную, налил в ванну воды и плюхнулся зуда. При этом правую руку он держал на отлете, время от времени поднося пальцы к носу и жадно втягивая ноздрями сокровенный аромат Анжелы. Вода потихоньку расслабляла его тело, и Ненэ принялся напевать. Он был очень горд, что наконец-то ощутил себя мужчиной, и это чувство заглушало горечь потери Анжелы.

«Теперь я могу тра-ха-ться!» — удовлетворенно подумал он.

Он уже подходил к дому Чиччо, как внезапно его охватило сомнение. А вдруг Анжела прекрасно знала, что он не пошел в церковь, и что она проникла в их квартиру в одной ночной рубашке без белья, потому что надеялась организовать все так, как это и случилось, и что она нарочно опрокинула кастрюлю, чтобы он зашел на кухню?

Возможно, Анжела все это специально подстроила, чтобы побыть с ним в последний раз.

Была ли она искренна, когда сообщила, что не желает выходить замуж за Марко? Или сказала так, чтобы он никому не болтал? Оставив ему взамен теплые воспоминания? Так или иначе, заключил про себя Ненэ с определенной долей удивления, вся эта история с замужеством не имела для него большого значения. Пожалуй, это был еще один признак того, что он стал мужчиной.

Чиччо похвалил длинные брюки. Сам-то он носил такие штаны уже несколько месяцев. Друзья решили прогуляться к молу. Ненэ не удержался и пересказал другу всю сцену с Анжелой, от начала до конца. Рассказывая, он время от времени подносил пальцы к носу и обнюхивал их.

— Можно узнать, чего ты все играешься со своей рукой? — спросил Чиччо.

— Я ее нюхаю, на ней остался запах Анжелы.

— Правда? Ну-ка, дай и мне попробовать.

— Нет.

— Да я не украду, дурак, запах останется при тебе. Я только нюхну и все.

Но Ненэ упорно отказывался, даже не зная, собственно, почему. Он просто думал, что так будет правильно.

Чиччо обиделся и повернул обратно в город.

Ненэ остался сидеть один, рассматривая лодки и паруса на горизонте. Время от времени он подносил руку к носу. Постепенно соленый морской ветер унес прочь пряный запах Анжелы.

Желание испытать те же приключения, что и с Анжелой, только с другой женщиной, неотвязно преследовало Ненэ, хотя не прошло и месяца со дня отъезда кузины.

На протяжении всего дня, утром, когда он ехал на автобусе в гимназию Монтелузы, и вечером, когда возвращался, когда делал уроки вместе с Чиччо, во время прогулок с друзьями и во время посещения кинотеатра, он беспрестанно думал об этом, эта мысль занозой сидела в его голове. По субботам Ненэ обычно ходил на собрания юных фашистов, а потом изнурял себя до безумия на спортплощадке: прыгал с шестом, через козла, лазил по канату, бегал стометровку, и чего только не делал, чтобы к вечеру добраться до дому смертельно уставшим и моментально заснуть. Не тут-то было. Ломаный, переломанный, живой или мертвый, но едва Ненэ ложился в постель, как его начинало крутить.

В мозгу внезапно возникали отчетливые воспоминания, как в тот раз Анжела стояла нагая перед ним. Будто мистический проектор прокручивал фильм, проецируя кадр за кадром на стену перед кроватью. Вот она опускает руку и открывает груди. Безупречные, круглые, манящие, как на гравюрах. Вот она убирает руку с лобка. Тончайшие ощущения, такие нежные и пронзительные, которые он испытывал, лаская ее плоть, возвращались снова и снова, будили в нем безумные желания, заставляли задыхаться.

Сны, однако, не приносили облегчения. Во сне Ненэ являлась то сестра Чиччо, то голая Анжела. Девушки гладили его, обнимали. На Ненэ налетал теплый сладостный ветер, он подхватывал его, уносил вдаль, то убаюкивая, то швыряя глубоко в пропасть. На зеленой шелковой траве распускались розовые цветы, и роса на их лепестках была похожа на капельки воды вокруг темно-розовых женских сосков. Ветер шевелил кроны деревьев с серебряной листвой, листья трепыхались на ветру, дрожали, тряслись, как плотные женские груди, Ненэ срывал эти листья, и в его ладонях они превращались в упругие полушария. «Расслабься», — шептал жаркий ветер, деревья с серебряными листьями превращались в обнаженных девушек. Они сцеплялись за руки и со смехом водили вокруг него хоровод, шепча «расслабься», а потом прижимали его руки к своим грудям, к бедрам… Ненэ просыпался в липкой лужице и, стыдясь непонятно чего, прокрадывался в ванную. Видения не отпускали.

Иногда перед сном, не в силах противостоять истоме, Ненэ запирался в ванной, вооружившись томиком Ариосто. Он надеялся утешить себя. Гравюры Доре служили неважной заменой живой женской плоти, но неясное пугающее томление, которое так жгло его изнутри, на время отпускало.

— Чиччо, я никак не могу уснуть по ночам.

— Когда совсем не вмочь, попробуй успокоить себя руками.

— Один раз попробовал.

— И что?

— Мне не понравилось. Сначала было смешно, а потом стало совсем грустно.

— Чудак ты человек, Ненэ. Но ты все-таки сумел заснуть?

— Да.

— Ну вот, видишь, помогает. Ты хотя бы будешь спать нормально.

Как-то вечером Джаколино, которого они не видели целую неделю, заявился к друзьям с отросшей бородой и усами. Хоть ему и было семнадцать лет, но выглядел он на все двадцать.

— Ну, что скажете? Если я пойду туда вот так?

— Пойдешь куда?

— В «Пансион Евы». Может быть, они примут меня за совершеннолетнего, ведь там не надо предъявлять документы, я пройду без проблем.

— А если тебя расколют?

— Ну, выгонят, в крайнем случае отцу пожалуются. Попытка не пытка!

И у него таки получилось! На следующий день Джаколино, переполненный восторгом, рассказал друзьям все, вплоть до мельчайших подробностей. Ненэ не был завистником, но с того раза зависть поселилась в нем и начала его пожирать.

Джаколино рассказывал, что он был с одной проституткой, которую звали Дзуна. Она была безумно красива и говорила по-итальянски. Дзуна сама раздела его, а потом, усадив голого Джаколино на кровать, стала исполнять нечто вроде танца, оглаживая себя по груди и бедрам. Так, танцуя, она сначала скинула свой халатик, потом повернулась спиной и медленно-медленно расстегнула лифчик. Лифчик упал, а Дзуна, не прекращая танца, приблизилась к Джаколино и потерлась грудями о его лицо. Тот вцепился в ее бедра, и тогда девушка попросила его снять с нее трусики. Когда девушка оказалась полностью раздета, она легким толчком опрокинула парня на кровать и сама села на него сверху… Так вот, после того, как все произошло, он ее помыл, а потом…

— Постой, — перебил Ненэ. — Ты что, ее мыл?

— Ну, таким дезинфицирующим средством, марганцовкой, кажется. Мамма миа, какие у нее были сиськи! Я тут же захотел вдуть ей еще разок.

— И что, удалось?

— Нет. Дзуна мне заявила, что в таком случае надо платить двойной тариф. Денег у меня не было, и я ей пообещал, что вернусь на следующий день, то есть сегодня. Но она мне сказала, что ее пятнадцать дней уже закончены и сегодня она уезжает. Ничего не поделаешь. Главное, что меня впустили, и теперь там меня уже знают.

Ненэ и Чиччо почти одновременно задали один и тот же вопрос:

— Какие еще пятнадцать дней?

— Каждые пятнадцать дней шестерых проституток из «Пансиона Евы» меняют. Их увозят в другой бордель, а девушек из того борделя привозят сюда.

Ненэ, вернувшись домой, принялся усердно рассматривать себя в зеркале. Чуть-чуть волосков на лице уже появилось, но они были как у только что вылупившегося цыпленка, так, легкий пушок. На настоящую бороду и усы это никак не тянуло. Тогда ему пришла в голову мысль, не использовать ли карнавальную маску с фальшивой бородой, может быть, тогда его пропустят в «Пансион Евы»?

Ах, пресвятые угодники! Ничего не оставалось, как вооружиться терпением и дожидаться восемнадцатилетия. Или же надеяться на милость фортуны.

Фортуна улыбнулась ему, и, как ни странно, из-за того, что Ненэ слабо успевал по математике. Как-то вечером мать поставила ему в пример Маттео Арджиро, который учился в том же классе и был отличником. Молчун по природе, Маттео имел рыжие волосы и замкнутый характер. Отец его умер пять лет назад. Мать, сорокалетняя женщина по имени Бьянка, оставшись вдовой, жила на пенсию.

— Спроси у своего друга, можно ли тебе делать уроки вместе с ним? Может, он тебе объяснит, чего там и как, и ты, наконец, поймешь хоть что-нибудь в этой проклятой математике, — предложила мать.

Ненэ долго размышлял над советом матери, прежде чем решился обратиться с этой просьбой. Маттео Арджиро ответил просто:

— Ладно.

И они договорились, что Ненэ по вечерам будет приходить к Маттео домой.

Дом Арджиро был маленький, уютный и чистый. Ненэ и Маттео сели делать уроки в столовой. Через час из своей спальни вышла синьора Арджиро. Протянув руку к Ненэ, она ласково потрепала его по волосам, а потом спросила, не хотят ли мальчики чего-нибудь попить. Ребята отказались, и тогда синьора напомнила Маттео, что на кухне все готово, и, если он захочет есть, пусть разогреет суп. Потом предупредила сына, что вернется поздно, и ушла.

На Ненэ вдова Арджиро произвела оглушительное впечатление. Черноволосая, зеленоглазая, высокая, стройная, элегантная, с точеными формами. От нее исходил аромат померанца. Но больше всего Ненэ взволновал брошенный на него оценивающий взгляд: он почувствовал, как за одно мгновение его раздели, взвесили, ощупали и прикрепили соответствующий ярлычок.

Когда Ненэ в четвертый раз пришел к Арджиро, дверь дома была приоткрыта. Тем не менее Ненэ решил позвонить. Изнутри, издалека раздался голос синьоры Бьянки:

— Это ты, Ненэ?

— Да, синьора.

— Входи и закрой дверь. Я специально оставила ее открытой, а то я как раз решила принять ванну.

Стало быть, голос синьоры Бьянки звучал так звонко, потому что она лежала сейчас в ванне, голая, расслабленная.

— Маттео придет с минуту на минуту.

Ненэ сел на свое привычное место в столовой, раскрыл учебники и тетради и начал было готовить уроки. Но ему никак не удавалось сосредоточиться: ухо напряженно ловило доносившиеся из ванной звуки — плеск воды. Он живо представил себе, как она намыливает свои груди, живот, промежность. Его даже пот прошиб.

Черт, когда же вернется Маттео? Тут Ненэ услышал голос синьоры уже совсем близко, похоже, она вышла из ванной и теперь была в своей спальне, мурлыча какой-то мотивчик. Неожиданно пение смолкло.

— Ненэ, пожалуйста, ты не мог бы зайти ко мне на минутку?

Спальня всегда была для Ненэ сокровенным, запретным местом. Даже в спальню своих родителей Ненэ если и решался заходить, так только в случае крайней необходимости, зная наверняка, что никого в ней не застанет. Спальня одинокой незнакомой женщины представлялась Ненэ алтарем, в который доступен вход только немногим посвященным. Он нерешительно приоткрыл дверь.

Посреди спальни стояла роскошная двуспальная кровать, аккуратно застеленная дорогим шелковым покрывалом и с кружевным бельем на подушках. При всей небогатой обстановке в доме Арджиро было очевидно, что постель для синьоры — святое.

В ногах кровати стоял туалетный столик, а на нем зеркало. Синьора Бьянка сидела на табуретке перед столиком, на котором в беспорядке громоздились флакончики с духами, расчески, баночки с кремом, разные щеточки, вазочки, кисточки. На плечах синьоры было полотенце, сколотое булавкой на груди. Бедра обернуты другим полотенцем, закрывавшим колени. И ничего больше.

Ненэ весь вспыхнул. Но синьора, которая смотрела на его отражение в зеркале, казалось, ничего не замечала. Она спокойно подкрашивала глаза, не переставая мурлыкать.

— Ты не мог бы попудрить мне плечи?

— Ддд… да.

— Спасибо, — улыбнулась синьора, расстегнула булавку, стащила полотенце с плеч и небрежно прикрыла им грудь. — Пудра вот в этой коробке.

В коробке лежала еще и большая пуховка.

Дрожащими руками Ненэ стал пудрить ее плечи. Тут синьора отпустила руки, и полотенце свалилось на пол.

— И еще грудь, если не трудно.

Ненэ принялся исполнять ее просьбу, стараясь держаться у синьоры за плечами. Ее груди отражались в зеркале, и он смотрел на них во все глаза. Белые, плотные, с едва заметными голубыми прожилочками. Розовые соски были необычайно крупными, с хорошую виноградину.

Его «дружок» внизу сильно напрягся, хотя Ненэ и держал пуховку двумя пальцами, изо всех сил стараясь избежать случайного прикосновения. Достаточно было чуть дотронуться до кожи синьоры, чтобы случилась катастрофа.

«Хорошо еще, что она не видит, что у меня там», — подумал он.

И как раз в этот момент синьора Бьянка чуть откинулась назад, чтобы получше рассмотреть, хорошо ли наложена тушь. Ее спина как бы случайно наткнулась на твердый, напряженный бугорок. Явно ощущая, что это дело упирается ей прямо между лопаток, синьора даже не сдвинулась. Более того, она лишь плотнее прижалась к нему, слегка поерзывая, потираясь спиной о его набухающий холмик, и при этом не переставала краситься.

Малейшее ее движение стоило Ненэ ужасных мук, будто электрические разряды проходили через его тело. Он терял самообладание. Не в силах себя больше сдерживать, Ненэ схватил женщину за плечи, плотно прижался к ней и стал тереться членом о ее спину, все быстрее и быстрее, пока, наконец, его Везувий не взорвался лавой и пеплом… Ненэ стоило неимоверного усилия сдержать стон, он замер, как истукан, окостеневшими руками сжимая плечи синьоры. Боль прошла, и в низу живота теперь ощущался холодный вакуум.

Продолжая как ни в чем не бывало краситься, синьора, которая в течение всей сцены не промолвила ни слова, произнесла:

— Спасибо, Ненэ. Можешь идти заниматься. Если тебе нужно, зайди в ванную, пока Маттео не вернулся.

Маттео долго объяснял ему домашнее задание, но Ненэ вообще ничего не понимал. На следующий день он схватил двойку.

Через два дня Ненэ опять надо было идти к своему товарищу. Однако Ненэ колебался. Что-то скажет ему теперь синьора Бьянка?

Он вел себя по-свински, как настоящий бесстыдник: бедная женщина без каких-либо задних мыслей попросила сделать ей маленькое одолжение, а он этим воспользовался самым беспардонным образом. Наверное, он ее обидел. В тот раз она ничего не сказала, может быть, просто из-за того, что все случилось так неожиданно. А теперь с каким лицом предстанет Ненэ перед ней?

Кроме того, он чувствовал себя виноватым перед товарищем, который так терпеливо занимался с ним. Может быть, стоит все ему рассказать и попросить прощения? В душе Ненэ чувствовал себя наполовину ослом, наполовину львом. Наконец он решился пойти, чтобы в первую очередь посмотреть, как отнесется к нему синьора. Если она будет раздражена, то он просто поздоровается и уйдет, и они больше никогда не увидятся.

Маттео открыл перед ним дверь и сказал:

— Мама тебе приготовила сюрприз.

Ненэ удивленно уставился на него: Маттео не казался рассерженным. На обеденном столе стоял огромный торт.

— Мама для нас сегодня утром испекла.

Ненэ вновь почувствовал себя чистым и невинным, как едва вылупившийся цыпленок. Синьора Бьянка оказалась воистину благородной женщиной! Этот торт означал, что недоразумение было прощено.

— Позови маму, я хочу сказать ей спасибо.

— Ее нет, она уехала в Монтелузу. Только вечером вернется.

На следующий день Ненэ получил по математике четверку.

Прошло восемь дней. Придя к Маттео, Ненэ опять обнаружил приоткрытую дверь. Он позвонил.

— Ненэ, это ты?

— Да, синьора.

— Входи и закрывай дверь. Я отправила Маттео за лекарствами, а то я неважно себя чувствую. Он поздно придет, потому что в нашей аптеке их нет и он поехал в Монтелузу.

Ненэ сел, раскрыл учебник. Синьора опять позвала его:

— Ненэ, ты не мог бы зайти?

Ненэ заглянул к ней в спальню. Синьора Бьянка полулежала в постели, опираясь на подушки. Под простыней вырисовывалось ее тело, а край простыни женщина придерживала рукой на груди. Она вовсе не казалась больной, наоборот, ее красивое лицо было в полном порядке, синьора была ухожена и тщательно накрашена, как на праздник. От нее исходил тончайший аромат померанцевой эссенции.

— Побудь со мной немного. Сядь сюда.

И она указала ему на кровать. Слегка смутившись, Ненэ робко присел рядом с ней. Краска стыда залила его лицо.

Синьора спросила:

— У тебя есть девушка?

Ненэ еще больше покраснел.

— Нет.

— Почему? Ты такой красивый мальчик! — с этими словами синьора Бьянка прикоснулась к его руке.

Так Ненэ в первый раз познал женщину. После этого он перестал ходить домой к Маттео делать уроки, потому что не мог заставить себя смотреть другу в глаза. Пусть даже его оставят по математике на осень. Впрочем, так и случилось.

— Чиччо, у меня была женщина.

— Наконец-то! Тебе понравилось?

— Ну-у…

— Что значит — ну-у? Тебе понравилось или нет?

— Как тебе сказать…

— И кто же это?

— Вдова Арджиро. Но больше я этого делать не буду. Маттео мой друг, я себя чувствую предателем, вытворяя такое у него за спиной.

Чиччо расхохотался.

— Стало быть, ты теперь можешь отправляться в дальнее плавание.

Ненэ удивленно уставился на него.

— Что значит «отправляться в плавание»?

— Знаешь, как в поселке называют вдову Арджиро? Учебное судно — вот как ее называют! Лет пять как в этих местах нет ни одного парня, который не совершил бы с ней свой первый выход в море!

У Ненэ был один-единственный вопрос:

— А Маттео знает?

— Разумеется, но делает вид, что не в курсе. В общем, ты можешь ходить к ней сколько угодно.

Ненэ, немного поразмыслив, сказал:

— Нет, я туда больше не вернусь.

Ну, когда же, когда же наконец исполнятся эти чертовы восемнадцать лет?

И тогда можно будет ходить в «Пансион Евы» и спать с любой из женщин, не испытывая при этом угрызений совести, не чувствуя себя последним мерзавцем!

Часть третья

ПОД СЕНЬЮ ЦВЕТУЩИХ ДЕВУШЕК

Это было в тот период… когда мне открылись новые горизонты счастья… это он привел меня в первый раз в дом свиданий. Марсель Пруст, Под сенью девушек в цвету
— А знаете новость? — неожиданно спросил Джаколино, когда они все вместе гуляли у мола в одно из октябрьских воскресений. — Моему отцу поручили управление.

С первого раза Ненэ и Чиччо не поняли, они говорили о войне, о том, что дела там идут все хуже, и поначалу они подумали, что с доном Стефано Джаколино случилась какая-то беда.

— Что у твоего отца? — спросил Ненэ. — Давление?

— Какое еще давление! Я сказал, что ему поручили управление.

— Управление чем?

— Умер дон Тано Сарако, старый управляющий, и мой отец будет теперь управлять «Пансионом Евы».

Дон Стефано Джаколино был мужчина видный, всегда безукоризненно одетый. За словом в карман не лез, говорил веско, степенно. Как говорится, хлеб с таким человеком следовало делить осторожно. В своей жизни он проворачивал разные делишки, не гнушаясь буквально ничем: мошенничество, ложные аукционы, незаконное присвоение собственности, обман недееспособных лиц. У него возникли проблемы с правосудием, и казалось, что удача отвернулась от него. Но в этот момент он встретил человека, который круто изменил его жизнь. Этим человеком был федерале[2] Адельки Коллеони, главарь фашистов Монтелузы, о котором говорили, что у него три яйца. Видимо, федерале сильно нуждался в разрядке и потому взял дона Стефано в качестве поставщика женщин. По правде говоря, дон Стефано идеально подходил на должность управляющего борделем.

Поначалу от этой новости Чиччо и Ненэ не стало ни холодно, ни жарко.

— Ну, тебе-то, Джаколи, все равно, так ведь? Ты в «Пансион» давным давно ходишь. Или ты боишься, что твой отец, став управляющим, запретит тебе там появляться?

— Я рассказал папе свою историю про бордель, но он только рассмеялся. Он сказал, что ему нравятся смелые парни.

— Ну ладно, — произнес Ненэ. — А для нас-то с Чиччо что от этого изменится? Что, если мы твои друзья, значит, твой отец нас так сразу туда и пустит?

— Нет, он этого не разрешит, закон надо уважать. Но я кое-что придумал и, надеюсь, это вам поможет.

— В самом деле? — обрадовался Ненэ.

— И что же ты придумал? — нетерпеливо спросил Чиччо.

— Сейчас расскажу. Я уже с папой переговорил об этом, и он приказал немного подождать. Он хочет закрыть «Пансион» на пару месяцев, а потом устроить торжественное открытие в первый день нового года. Там надо сделать ремонт и вообще все переделать, чтобы заведение перешло из третьей во вторую категорию. А еще он пригласил из Палермо мадам, одну свою давнюю знакомую.

Чиччо и Ненэ, знали, что таких женщин называют «мадам». Мадам — госпожа и хозяйка, начальница и надсмотрщица. Она принимает деньги в кассу, считает выручку, в общем, управляет всей работой заведения. Мадам должна уметь окоротить не в меру шумного посетителя, полюбезничать с приличным клиентом. У нее должен быть зоркий глаз и железная хватка.

Ни в ноябре, ни в декабре у Ненэ не было возможности помыслить о женщинах. Налеты вражеской авиации и беспрестанные бомбежки не оставляли места для праздных мыслей. Горячее дыхание войны обжигало мирный поселок. Люди гибли под обломками собственных домов. Многие получали ранения и оставались калеками на всю жизнь.

Большинство молодых мужчин были мобилизованы. Из оставшихся сформировали отряды самообороны, которые патрулировали побережье в поисках диверсантов, а также расчищали завалы после бомбежек, вытаскивали убитых и раненых.

В поселке появились немецкие и итальянские солдаты. Они жили в казармах в порту, неся службу на тральщиках и судах береговой охраны. На высотах близ Вигаты размещались батареи противовоздушной обороны. Канонада зенитных орудий, рев английских бомбардировщиков и разрывы снарядов стали основным музыкальным сопровождением и фейерверком рождественских ночей.

Бомба разнесла в клочья Лоренцу Ливантино, девочку из их школы. Ненэ и Чиччо целый день просидели, слушая безутешный плач ее родственников. Еще одного парня, их друга и одноклассника Филиппо Портеру, извлекли на белый свет полумертвого из разбомбленного дома, в котором он жил со своим отцом. У Филиппо была разбита голова, и его отправили в госпиталь в Монтелузу. Через две недели Ненэ и Чиччо зашли к его отцу, дону Винченцо, спросить о здоровье Филиппо. В глазах отца было отчаяние.

— Ему лучше, опасности для жизни больше нет. Но он не разговаривает со мной, он не хочет меня видеть. Стоит мне подойти к его койке, как он начинает кричать и ругаться, и тогда санитары выталкивают меня из палаты. Ребята, вы можете сделать доброе дело?

— Да, пожалуйста.

— Не могли бы вы навестить его? После школы, хотя бы на полчаса. Может быть, вам он расскажет, почему так меня возненавидел?

И они отправились к Филиппо.

Госпиталь был переполнен больными и ранеными. Они лежали повсюду, даже в коридорах и на лестничных площадках. В помещении стоял удушливый запах лекарств, гноя, мочи и кала. Кто-то стонал, кто-то молился, кто-то плакал, иные громко звали своих родных: мать, отца, сына, дочь, мужа, жену. Санитар катил тележку с цинковым тазом. В тазу грудой лежали окровавленные бинты и ампутированные конечности. Ненэ и Чиччо проходили мимо одного несчастного, который визжал как резаный, а перед ним стоял врач, и, выкатив глаза, орал диким голосом:

— Ну нет, нет у нас морфия! Ты понимаешь или нет? Все, что я могу для тебя сделать, — это пристрелить.

Филиппо лежал в палате, где кроме него находилось еще человек десять раненых. Едва он увидел товарищей, как прямо весь засветился от счастья и протянул к ним руки. Ребята взволнованно обнялись. У Филиппо вся голова была забинтована, открытыми оставались лишь рот и глаза. Они сели прямо на его койку, никаких стульев в палате не было.

— Чефтоф мудак! — выпалил Филиппо.

Ему трудно было говорить, рана причиняла боль, да и бинты туго стягивали челюсти. Конечно же, Филиппо мог называть мудаком только виновника своего несчастья.

— Кто, Черчилль? — спросил Чиччо.

— Муссолини? — понизив голос, почти шепотом, уточнил Ненэ.

— Да нет! — почти заорал Филиппо. — Папа!

— А что тебе такого сделал дон Винченцо?

— Фачок, — ответил Филиппо.

Что еще за «фачок»? Чиччо и Ненэ непонимающе смотрели на него.

— Ну фачок же! — сердито повторил Филиппо.

И рукой показал, будто бы дергает за веревку или цепочку сверху вниз. Тут до Ненэ дошло: фачок означает бачок! Но при чем тут сливной бачок в уборной и почему Филиппо так злится на своего отца?

— Я понял, сливной бачок, — закивал головой Ненэ. — Но почему ты сердишься на отца?

— Потому фто он его плохо прикрепил. Он на фтене не держалфя, и я этому мудаку говорил, фто рано или поздно он упадет, а он его так и не фделал.

— Хорошо, но тогда…

— Ну вот, я за цепочку потянул, а фачок упал прямо на меня и разбил голофу. Это фее чефтов мудак виноват!

Сёйте Мацумото

Филиппо был уверен, что попал в госпиталь из-за того, что ему на голову упал сливной бачок. Он даже не услышал, что началась бомбежка, когда он был в уборной.

СРЕДА ОБИТАНИЯ

— Фили, о чем ты говоришь! Какой к черту бачок? Когда ты потянул за цепочку, на ваш дом упала бомба!

Филиппо вытаращил глаза:

КОНЧИНА ПРЕДСЕДАТЕЛЯ

— Бомба? Вы сефьезно говорите? Тогда передайте моему отцу, пуфть приходит!

Смерть председателя правления Восточной сталелитейной компании Сугинумы была столь же необычна, как и вся его жизнь. Нередко смерть человека как бы символизирует прожитые им годы, и случай с Сугинумой — блестящее тому подтверждение.

Тут бы им всем и посмеяться, но ни у Чиччо, ни у Ненэ не было ни малейшего желания. Они вышли из госпиталя, не проронив ни слова.

В течение первой половины своей семидесятичетырехлетней жизни Сугинума практически из ничего сколотил огромное состояние. Этому способствовало стремительное развитие сталелитейной промышленности в послевоенные годы.

Днем самолеты почти не прилетали, разве что один-два, дадут очередь и улетят, но вот ночью они появлялись всегда около полуночи и бомбили, не переставая, до трех или четырех часов утра.

Восточная сталелитейная объединила под своим контролем множество смежных компаний и фирм, и, хотя каждая из них имела собственный бюджет, все они были подвластны Сугинуме. Надо сказать, что Сугинума не был особенно разборчив в средствах — он тайно скупал акции конкурирующих компаний, насильственно присоединял их к себе, не останавливаясь перед тёмными махинациями.

Люди в основном сидели не по домам, а в убежищах. Нервы у всех были на пределе. Во время бомбежек и зенитной стрельбы заснуть не удавалось никому, любой пустяк мог вызвать поток ругательств и проклятий.

Однажды Сугинуму привлекли к политической деятельности, и он одно время занимал пост министра в каком-то министерстве, но, не на шутку испугавшись неуёмных аппетитов политиков, тянувших из него деньги, раз и навсегда отказался от всякой политической карьеры.

Тем не менее жители Вигаты изо всех сил старались поддерживать хотя бы видимость нормальной мирной жизни. Днем были открыты кафе и таверны. Туда часто по утрам заходили немецкие офицеры выпить по чашечке кофе. Работали аптека, банк и муниципалитет. Время от времени в маленьком кинотеатре прокручивали довоенные фильмы о любви. Перед фильмами в обязательном порядке демонстрировались кадры военной кинохроники. Диктор бодро рапортовал об успехах войск Третьего Рейха и, разумеется, доблестных итальянских войск на фронтах в Африке и России.

Прошло время, экономическая деятельность в стране несколько стабилизировалась, и Сугинума уже не мог, как прежде, прирезать к своей империи новые куски. Энергию девать стало некуда, и он как-то сразу одряхлел. В ту пору ему исполнилось семьдесят лет. Предприятиями его концерна руководили верные люди, работа шла по накатанной колее, и Сугинума решил передать президентские полномочия своему сыну Коити, а сам занял пост председателя правления.

Кино показывали теперь крайне редко, и Ненэ старался не пропускать ни одного сеанса. Он зачарованно впитывал отблески какой-то далекой, сказочно красивой, богатой жизни, когда люди ездили на роскошных автомобилях, жили в высоких домах, обедали в дорогих ресторанах, пили, развлекались, любили друг друга. Любовные сцены особенно волновали Ненэ. Он представлял себя Кларком Гейблом, высоким рыцарем с мужественными усами, как он обнимает за обнаженные плечи ослепительную красавицу и дарит ей страстное лобзание. Иногда в сценах, когда главный герой и героиня, слившись в поцелуе, падали на кровать и герой начинал расстегивать на девушке платье, заезженная пленка обрывалась, и тогда в зале поднимался топот, свист и неимоверный шум. Хромой киномеханик Лоренцо лихорадочно заправлял пленку между валиками проектора, а публика орала ему: «Сапожник! Перекрути назад!»

Однако это не означало, что Сугинума ушёл на покой. И хотя сын его стал президентом компании, реальная власть по-прежнему оставалась в руках Сугинумы. Президенты компаний, входивших в концерн, в том числе и Коити, раз в неделю собирались по утрам в его резиденции, докладывали о работе и получали от Сугинумы соответствующие указания.

Таким образом, Сугинума по-прежнему оставался неограниченным диктатором и на утренних совещаниях разносил своих высших служащих, а те покорно выслушивали его ругань.

Каждое утро, перед тем как сесть в автобус и отправиться в лицей в Монтелузу, Ненэ ходил проверять, стоит ли еще «Пансион Евы» или ночью его уже разбомбили.

В семьдесят два года Сугинуму поразил инсульт, частично парализовавший правую руку и ногу. Несколько оправившись, Сугинума стал снова объезжать свои предприятия на машине, в которой было специально оборудовано для него кресло на колёсиках, пуще прежнего ругая нерадивых управляющих.

Дон Стефано Джаколино торжественно открыл обновленный «Пансион Евы» ровно в восемь вечера второго января тысяча девятьсот сорок второго года.

Что же поддерживало энергию в этом старце? Женщины!

По правде говоря, перед этим, где-то около четырех часов пополудни, состоялась еще одна закрытая инаугурация, в которой приняли участие лично федерале Коллеони и его заместитель Аньелло, одетые в штатское. Оба начальника подвергли тщательной инспекции всех имеющихся в наличии женщин и пришли к заключению, что представленный товар, несомненно, хорошего качества. Настолько хорошего, что федерале Коллеони пришлось обслужить дважды.

Сугинума до сих пор не мог спокойно уснуть, если рядом с ним не было женщины. В сорок пять лет его обслуживали семь любовниц. Теперь осталось только две. Правда, те, от которых он отказался, не были забыты: каждой он подарил собственный особняк и установил пенсион, который им выплачивался в общем отделе концерна. Причём Сугинума ни копейки не платил из собственного кармана — все расходы шли через фирму, один из директоров которой специально ведал всеми вопросами, касавшимися женщин Сугинумы.

В поселке сразу же стали говорить, что «Пансион Евы» — это нечто, что это стоит увидеть своими глазами, что это настоящее чудо, просто роскошь. Во всех комнатах теперь были установлены умывальники и биде, а крыша переделана в обширную террасу, на которой располагались шесть огромных резервуаров с водой. Разумеется, цены выросли, зато все девушки там были что надо, первый сорт.

Через десять дней после инаугурации, когда Джаколино, Чиччо и Ненэ сидели в кафе «Эмпедокле» и ели шоколадное мороженое со сливками, Джаколино раскрыл свой план:

После того как старика хватил инсульт, характер его изменился до странности: на ночь он приказывал нескольким молодым женщинам ложиться в постель, сам укладывался между ними и так засыпал. Своих ближайших друзей он убеждал, что именно в этом секрет его долголетия.

— Я переговорил с отцом, и он дал разрешение. Более того, он уже предупредил мадам. Эту мадам зовут Флора. Я и сам с этой Флорой говорил. Так что вы сможете свободно приходить в пансион, но только один раз в неделю.

Подобные развлечения не мешали Сугинуме внимательно следить за деятельностью концерна. Лишившись возможности ходить в зал заседаний правления, он приказал оборудовать для этих целей соседнюю со спальней комнату в своём особняке — отныне именно там происходили заседания мозгового треста концерна. Поддерживаемый женщинами, волоча ногу, он появлялся в этой комнате, а когда совещание заканчивалось, женщины уводили его обратно.

От удивления Ненэ буквально онемел, ему хотелось расцеловать Джаколино. Чиччо же немедленно предложил:

Однажды Сугинума отправился в загородный особняк на полуострове Идзу. Особняк был оборудован всем необходимым для отдыха лучше любого первоклассного отеля. В одном лишь бассейне, для которого было построено отдельное помещение, могли одновременно принимать ванну не менее тридцати человек. Вода в бассейн поступала непосредственно из горячих минеральных источников. Когда проектировали этот загородный особняк с бассейном, служащие компании были извещены, что все они смогут им пользоваться для укрепления здоровья, и, само собой, деньги на строительство пошли из бюджета компании. Особняк был построен, но доступ в него получили лишь несколько наиболее преданных Сугинуме директоров.

— Прямо сегодня вечером и пойдем.

В тот раз Сугинума пригласил на Идзу десяток гейш.

— Погоди, — возразил Джаколино, — я еще не все сказал. Посещать «Пансион» официально вам еще нельзя, как мне ни жаль, но об этом и речи быть не может. Если полиция узнает, что вас туда пустили, а вам еще нет восемнадцати, у моего отца отберут лицензию.

Совместное купание доставляло старому Сугинуме колоссальное наслаждение.

— И?.. — разочарованно протянул Чиччо.

Выкупавшись, он вылез из бассейна и улёгся на матрас, расстеленный на кафельном полу. Женщины тут же окружили его и стали массажировать голову, плечи, руки, ноги. По лицу Сугинумы разлилось блаженство, и он удовлетворённо закрыл глаза.

— Но ты же сам только что говорил… — запротестовал Ненэ.

Обычно после такого массажа Сугинума, довольно покряхтывая, вставал. На этот раз, к удивлению присутствовавших, он был неподвижен.

— Подождите, подождите, не балабоньте. По понедельникам во всех учреждениях выходной день, и театры и парикмахерские закрыты. «Пансион» тоже по понедельникам закрыт. Выходной. Значит, вы можете по понедельникам приходить туда к девушкам, только не как к проституткам, а как к подружкам, вроде как в гости.