— Почему?

— Потому что…

— Говори.

— Потому что с вами я могу получить наслаждение.

— И что?

— Я дала обет, который не могу нарушить.

Добавить к этому было нечего. Надя с трудом вышла в коридор, затащила себя вверх по лестнице, доплелась до своей комнаты и рухнула в постель. Силы оставили ее, и девушка провалилась в сон. Наутро жар прошел, вызывать доктора не было нужды. Надя чувствовала всего лишь смятение, решив, что и на этот раз ей привиделся какой-то кошмарный сон. Тем не менее она решилась спросить у мадам Флоры, не мог ли кто-нибудь прийти ночью в «Пансион» незамеченным.

— Да ты с ума сошла! — последовал ответ.

Утром тридцать первого августа Надя проснулась от звуков барабанов. Она раздвинула жалюзи: двенадцать мужчин, одетые в белые рубашки и черные брюки, с цветными платками, повязанными на головы, отбивали ритм на барабанах разной величины.

— Начинается праздник Сан Кало, — пояснила мадам Флора девушкам, поскольку все они были с континента. — Завтра первое воскресенье сентября, праздничный день, и поэтому «Пансион» будет закрыт. Сан Кало — народный святой, покровитель всех несчастных, больных, страждущих и голодающих. Празднество стоит увидеть. По городу пройдет процессия, впереди понесут статую Сан Кало, к ней обычно выносят больных детей. Из окон и с балконов кидают специально испеченный хлеб, и ни один кусок не падает на землю — люди ловят хлеб и приносят в дар святому.

— А вы, мадам, пойдете на праздник?

— Обязательно. Если хотите, можете пойти со мной. Святого будут выносить из церкви завтра ровно в час дня.

На следующий день девушки наскоро перекусили и ушли на праздник. Только Надя осталась лежать в своей комнате. Часов около шести раздался гул барабанов, процессия приближалась к «Пансиону». Надя поднялась с постели и выглянула в окно. Первое, что она увидела, была статуя святого. Сердце девушки оборвалось, а потом забилось так сильно, что чуть не выскочило из груди. Сан Кало был одет в точности как тот монах в ее комнате, и темная кожа, и глаза, и фигура — все было то же самое, только по возрасту он был стариком, и борода его была седая и гораздо длиннее. Тут ей на секунду почудилось, что святой взглянул прямо на нее, голова ее закружилась, и Надя лишилась чувств.

Она решила рассказать все мадам, но та лишь рассмеялась:

— Ты Сан Кало увидела сразу же, как только приехала сюда!

— Где?

— В моей комнате. Пойдем, покажу.

Да, так оно и было. Статуэтка святого из папье-маше стояла у мадам на комоде. Судя по всему, Надя увидела статуэтку, но не обратила внимания, а потом его образ всплыл в ее воспаленной от жара, бессонницы и тяжелых мыслей голове. Таким образом и появилась эта история о монахе, который приходил к ней по ночам.

Наступил последний день пятнадцатидневки. Надя укладывала вещи и вдруг увидела письмо Филиппо, которое хранила в чемодане. Она взяла в руки конверт, и он показался ей подозрительно тяжелым. «Что я туда могла положить?» — подумала Надя, сунула руку в конверт, нащупала там что-то и остолбенела. Медленно и осторожно она извлекла из конверта пачку денег — десять банкнот по тысяче лир, семь по сто лир и одну — пятьдесят. Точная сумма, которая была ей так необходима. Надя потрогала лоб — холодный, температуры не было.

«Сейчас я проснусь и пойму, что это все сон», — думала она, шлепая себя по щекам.

Шлепки причиняли боль, значит, она не спала. Все происходило наяву. Деньги, которые она искала для брата, лежали на ее постели. Надя пересчитала их — да, ровно столько, сколько требовалось. Как такое могло быть? И тут она поняла! Вся дрожа, кинулась к двери, позвала мадам срывающимся голосом:

— Синьора Флора, прошу вас, идите сюда скорей!

Мадам поспешила на встревоженный голос девушки.

— Заходите, прошу вас, только закройте дверь. Вы видите? Вот, на постели?

— Вижу много денег.

Заливаясь то смехом, то слезами, сбиваясь и глотая слова, Надя бросилась обнимать мадам:

— Он сотворил чудо! Вы видите, я была права! Видите, он два раза приходил испытывать меня! Он хотел убедиться, что я честно исполняю обет!

Мадам стояла потрясенная, не в состоянии вымолвить ни слова.

— Что мне теперь делать? — спросила Надя, успокоившись.

Мадам немного подумала.

— А что делать? Ничего. Отошли эти деньги брату. Но прежде сходи в церковь и поставь свечку Сан Кало. Одной свечки ему вполне хватит. Да, и вот еще что. Не рассказывай об этом никому, очень тебя прошу. А то будут еще говорить, что по ночам Сан Кало шляется по борделям. Нам это надо?

Лоренцо Дз\'Дима был молодой задиристый парень, любивший приударить за девушками. Коренастый, сухой, с крючковатым, как у ястреба, носом Лоренцо рос без отца, но мать держала его в строгости, что не мешало Лоренцо регулярно появляться дома с синяками и кровоподтеками. Дз\'Дима нравился девушкам за бесстрашие и готовность вступить в схватку за даму с любым противником. К тому же он был парень неглупый, учился прилично, и, когда настало время идти в армию, Лоренцо направили на учебу в Чивиттавеккья в военно-морскую школу радистов. Командование ВМС специально набирало ребят из южных провинций. Парни могли общаться в прямом эфире практически открыто, ни один английский шифровальщик был не в состоянии понять их чудовищный диалект.

После школы радистов, где Дз\'Дима не только получил технические навыки, а еще и выучил английский язык, его распределили помощником радиста на флагман королевского флота линкор «Адмирал Джакомо Амилькаре». Лоренцо проплавал на линкоре почти год, ходил и в Атлантику, и к берегам Абиссинии и уже было собирался на дембель, но тут начались военные действия, и Лоренцо пришлось остаться на флоте. «Адмирал Амилькаре» принимал участие в героических военно-морских операциях у Гибралтара и у Мальты, но однажды английская субмарина сумела подкрасться к линкору и торпедировала его. Потопить не потопила, но нанесла столь серьезные повреждения, что командование вынуждено было надолго поставить линкор на ремонт в доки Генуи. Экипаж был частично списан на берег, частично распределен по другим судам. Дз\'Дима откомандировали на немецкое транспортное судно, перевозившее военные грузы из Данцига в Мессину.

Командир английской подводной лодки, увидев в перископ обычный немецкий транспорт, решил атаковать его торпедами. Так как охраны рядом не было, он решил немного всплыть и выпустить торпеду по судну, в котором с виду ничего особенного не было — так, только грузовики перевозили на палубе. Оказалось, что транспорт был таким образом замаскирован, а на самом деле перевозил боеприпасы, которые, сдетонировав, послали один из грузовиков в полет. Грузовик, упав на лодку, утопил ее со всем экипажем…

Лоренцо повезло: в момент торпедной атаки он находился на верхней палубе, возвращаясь с вахты. Когда рванули ящики со снарядами, парню оторвало ногу и взрывной волной его вынесло далеко за борт. Оглохший, контуженный, не чувствуя ног, Лоренцо вынырнул на поверхность и инстинктивно схватился за обломки корабельной шлюпки. Вода вокруг него кипела, грохот стоял адский, с шипением падали обломки. На транспорте один за другим раздавались мощные взрывы. Лоренцо последним усилием подтянул тело на доски и потерял сознание.

Моряка подобрали через четыре часа. Выжил Дз\'Дима, можно сказать, чудом. Его направили в военно-морской госпиталь, и он там провалялся несколько месяцев. Ему обещали протез, но ввиду военного времени предложили пока походить на деревяшке. Списанный на берег вчистую, Лоренцо так и вернулся в Вигату на деревяшке, на манер пирата Джона Сильвера. Матушка его к тому времени умерла. Один в доме, без семьи, без детей, без работы, калека… Лоренцо понял, что его жизнь окончена. Лучше погибнуть в бою, чем влачить жалкую участь никому не нужного, безногого ветерана.

В один из вечеров Лоренцо решил, что пришел его час. Он еще не знал, как покончит с собой, но был уверен, что это его последний вечер на неласковой земле. Хватанув две кружки граппы,[7] он вышел в вечернюю темноту. Ноги (вернее, одна нога, деревяшка не в счет) сами несли его туда, где пульсировала жизнь, где были красивые женщины, витали душистые ароматы, был яркий свет и кипело пиршество плоти — в «Пансион Евы».

В салоне играла музыка — дон Стефано доставил недавно в заведение патефон и кофр с пластинками. Это были в основном танго, фокстроты, несколько оперных арий и даже пара военных маршей. Полураздетые девушки вальяжно прохаживались по салону, прилично одетые синьоры сидели на диванах, оживленно болтали, курили. В этот момент на пороге появился Лоренцо на своей деревяшке, небритый, с дикими глазами, одетый в морскую робу с гюйсами и орденской ленточкой. Вид его был настолько пугающим, что разговоры в салоне моментально смолкли. Казалось, Дз\'Дима начнет сейчас все вокруг крушить, ломать, рвать на части. Через пять секунд доиграла пластинка и наступила вязкая, напряженная тишина. Тогда одна из девушек по имени Линда, у которой брат служил на флоте, гулкими в тишине шагами подошла к патефону, поставила новую пластинку, прокрутила ручку, опустила иголку — и зазвучал вальс. Волнующий, чарующий, волшебный. Его звуки принесли всем явное облегчение. А Линда решительно пересекла зал, подошла к Лоренцо, взяла его левую руку в свою правую, потом взяла его правую руку и опустила на свою талию. Дз\'Дима, не отрываясь, смотрел девушке в глаза.

— Раз, два, три, раз, два, три, — негромко, почти шепотом начала Линда и стала легонько переступать с ноги на ногу.

Дз\'Дима зачарованно принялся следовать ее движениям, сначала неловко, а потом все более и более уверенно, притоптывая своей деревяшкой, и вот уже пара кружилась — угловато, рывками, но в ритм, в такт, в резонанс с чудесной музыкой, напоминавшей о том, что жизнь продолжается и что на свете существуют еще любовь и тепло.

Пластинка окончилась, а Дз\'Дима все держал Линду за руку и, не отрываясь, смотрел ей в глаза. Девушка улыбнулась и повела Лоренцо за собой вверх по лестнице. Моряк безропотно подчинился.

Через час он твердо ступил на верхнюю ступень лестницы, как на капитанский мостик, обвел салон орлиным взором и стал медленно, с достоинством постукивая деревяшкой, спускаться в зал. Утомленная Линда, устало пошатываясь, скромно следовала сзади. Казалось, она несет за ним шлейф адмиральской мантии. Дз\'Дима наотрез отказался от скидки и гордо оплатил два получасовых тарифа из остатков своей ветеранской пенсии.

На следующий день к нему в дом зашел дон Джузеппе Салина, владелец кинотеатра «Одеон» и предложил работу киномеханика.

Говорить этот мальчик начал в том возрасте, когда все дети обычно начинают говорить, но и папа, и мама, и дедушка, и бабушка, и все дяди и тети, словом, все сразу в семье поняли, что Доменико Пиоло по прозвищу Миникуццо, страшный заика. Он ни слова не мог произнести, не запнувшись. Это было невероятным мучением как для него самого, так и для тех, кто его слушал.

В первом классе учительница знакомилась с учениками:

— А тебя как зовут?

— До… До… До…

— … ре-ми-фа-соль-ля-си, — продолжал хором весь класс.

Бедняга пытался произнести фамилию:

— Пио… Пио… Пио…

— Ку-ка-ре-ку! — откликался класс. — Кудах-тах-тах!

Миникуццо быстро выучился читать и писать и постоянно таскал с собой листок бумаги. Слова ему было проще писать, чем произносить. Он получил диплом бухгалтера и пошел работать в муниципалитет.

В сорок пять он женился на женщине, которая была на пять лет его моложе, но всю жизнь провела в доме отца и матери, выходя только в церковь. Через полгода Миникуццо понял, что его жена Луизина готова заниматься с ним этим делом не чаще одного раза в месяц, причем в полнейшей темноте и даже в ночной рубашке, поднимая ее лишь до строго установленных пределов. Пока муж трудился на ней, Луизина тихо шептала «Отче наш» и другие молитвы.

— За… за… за… зачем т-ты мо… мо… мо… молишься?

— Чтобы не совершить плотский грех.

Не прошло и семи месяцев, как Миникуццо Пиоло снова заявился в «Пансион Евы», куда похаживал до женитьбы. Мало-помалу он втянулся и начал исправно посещать заведение каждый вечер по субботам. Так прошло что-то около года.

— Куда собрался? — спрашивала Луизина, когда муж выходил в субботу из дому.

Она была немного туповата и ситуацию до конца не просекала.

— Я иду играть в карты с дядей Тано, — корябал на листочке Миникуццо.

Отчасти это было правдой. Миникуццо быстренько отыгрывал партейку, а потом мчался в «Пансион». Но так случилось, что через два года дядюшка Тано скончался.

— Как же ты идешь к дяде Тано, охальник, ведь он умер?

Г-м-м, какая незадача! Тогда Миникуццо, который привык говорить либо правду, либо ложь, написал:

— Иду в «Пансион Евы».

Тем более Луизина и понятия не имела, что это за «Пансион» такой. Могло ли ей прийти в голову, что это бордель? Да и знала ли Луизина, что такое бордель? Нет, Луизина не знала, поэтому и спросила:

— Вот как? А зачем?

— По субботам там ведет прием один врач. Он обещает излечить меня от заикания, — написал Миникуццо.

Как-то раз в пятницу, беседуя в церкви со священником, которого Луизина аккуратно посещала раз в два дня, она поведала, о том, что муж начал проходить курс от заикания.

— О, молодец! А у кого он лечится?

— У доктора, который живет в «Пансионе Евы».

— Где?!

— В «Пансионе Евы», мне так Миникуццо сказал.

Священник моментально пришел в неистовство и стал возмущаться тем, какой же Миникуццо лживый и недостойный тип.

— Но почему же?

И тогда священнику пришлось объяснить Луизине, что собой представляет на самом деле «Пансион Евы», что за женщины в нем обитают, и для чего на самом деле туда ходят мужчины. Луизина восприняла все это спокойно, без плача и истерик. Она вернулась домой ледяная, как куриный окорочок, как обычно, приготовила ужин, как обычно, легла спать. На следующий день, когда в половине девятого вечера Миникуццо собрался из дому, Луизина уточнила:

— В «Пансион» пошел?

— Да.

Надо сказать, что еще утром Луизина узнала у соседки, где находится этот срамной дом. Она оделась поприличнее, взяла свою сумочку и положила туда подобранную на дороге железяку, килограмма на два. Потом, не торопясь, вышла из дома и гордо направилась к «Пансиону». Постояв немного, Луизина решительно распахнула дверь и вошла внутрь. И надо же случится такому совпадению — в вестибюле она столкнулась нос к носу с собственным мужем. Тот как раз покидал пансион с довольным и счастливым выражением лица. Миникуццо, как увидел ее, так весь и обомлел. Луизина молча подняла сумочку, раскрутила ее и шарахнула что есть мочи мужу по башке. Потом все так же молча развернулась и пошла прочь. Миникуццо, держась обеими руками за разбитую голову, весь в крови ввалился обратно в салон, вереща, как резаная свинья:

— Всю голову мне разбила! На помощь! А-аа, помогите же мне! Спасите! Мне жена голову разбила!

А потом вдруг замолчал, потрясенный. Он внезапно понял, что произнес всю тираду на одном выдохе, гладко, ни разу не запнувшись!

Что ж, курс лечения в «Пансионе Евы» явно пошел ему на пользу. С тех самых пор Миникуццо Пиоло больше не заикался.

А еще было незабываемое явление ангела. Среди девушек, приехавших в «Пансион» отрабатывать последние пятнадцать дней тысяча девятьсот сорок второго года, была одна, за плечами которой не меньше тридцати если не лет, то городов, где она поработала. Девицу величали Марианна Дзунич, псевдоним Амбра.

Она появилась с двумя чемоданами, маленьким и большим. Войдя в спальню, Амбра раскрыла маленький чемодан и достала оттуда несметное количество иконок со всевозможными святыми: св. Луиджи Гонзаго, св. Игнатий Лойола, св. Альфонс Лигурийский, св. Тереза, Младенец Христос, св. Женевьева, св. Рокко, св. Марта — все в аккуратных рамочках и с лампадками, а также дюжину четок и две бутылки со святой водой. Иконки Амбра развесила по стенам, а над комодом укрепила здоровенное распятие. Когда мадам Флора увидела всю эту красотищу, она сильно обеспокоилась и поинтересовалась у других девушек, не мешает ли такая религиозная мания Амбры работе с клиентами.

— Что вы, синьора! Работе — никогда!

Ладно, это ее личное дело, когда перед отходом ко сну Амбра на коленях у постели молится, покуда не переберет все четки до последнего шарика. Ее личное дело, когда каждое утро она проводит как минимум полчаса в молитве. Ее личное дело, когда она ополаскивает святой водой из бутылочек части тела, коими грешила. Вне всякого сомнения, если кто-нибудь неосведомленный случайно зашел бы ночью в комнату Амбры, его вполне мог бы хватить удар, настолько все эти мрачные лики с горящими лампадками создавали ощущение кладбища.

На рассвете четвертого дня после прибытия Амбры в порт зашла и пришвартовалась U-Boot, немецкая подводная лодка, матросы которой в течение восьми месяцев не видели ничего, кроме морской воды. Вечером, получив увольнение, весь экипаж помчался в «Пансион». Господа же офицеры на берег сходить не желали, героически оставаясь на борту и демонстрируя озабоченность только одним: победой фюрера и Третьего рейха. Однако мысль о том, что всего в каких-то сотнях метров от них находятся доступные всем женщины, не давала покоя, и к вечеру обер-лейтенант Эрнст Грисар не выдержал. Он обратился к командиру с просьбой о трехчасовом увольнении. Командир презрительно посмотрел на него, но дал добро:

— Только не выходите на берег в мундире, не позорьтесь.

Обер-лейтенант надел штатские брюки, свитер на пуговицах, сверху напялил пиджак. Для пущей секретности воротник пиджака он поднял, а на голову нахлобучил нечто вроде шляпы с отвисшими полями. В этом одеянии он был похож на полярника. Оказавшись на суше, бравый подводник тут же наткнулся на одного из членов экипажа, и тот выдал всю необходимую информацию. Идти было недалеко, буквально три шага. Обер-лейтенант, который уже находился на пределе возможностей, двинулся туда бегом, ворвался в «Пансион», набросился на первую попавшуюся женщину (а это была, естественно, Амбра) и заревел:

— Комм шон!

Амбра и зайти-то в комнату еще не успела, как офицер уже скинул ботинки, штаны и трусы. Девушка робко освободилась от халата.

— Шнель! Шнель! — командовал обер-лейтенант, показывая ей, что надо снять лифчик и трусики.

Амбра исполнила приказание, а немец тем временем освободился от пиджака и свитера.

— Кондом? — Амбра знала несколько немецких слов, которые были порой так необходимы в ее ремесле.

— Йа.

Пока немец снимал свою шляпу, завязанную тесемками на подбородке, Амбра подошла к комоду, достала упаковку и повернулась к мужчине… Эрнсту Грисару едва минуло тридцать, он был высок ростом, в области ребер у него был ужасный шрам, след от ранения. Кроме того, офицер носил длинные, до плеч, рыжеватые волосы и для полного комплекта такого же цвета бородку, которая аккуратно обрамляла его лицо. Амбра повернулась к нему как раз в тот момент, когда немец, разминая руки, вытянул их в стороны. Амбра побледнела, как покойница, ей показалось, что распятый Христос над ее комодом вдруг ожил и явился к ней во плоти. Да, никаких сомнений: это был Он! Она заорала так, что напугала всех в салоне, потом упала на колени и принялась целовать немцу ноги.

Ошарашенный обер-лейтенант схватил ее за волосы и попытался поднять с колен, обслюнявленные ноги доставляли ему мало удовольствия. Но Амбра упиралась, и лейтенант что-то яростно завопил по-немецки. Снизу прибежали мадам Флора, три постоянных клиента и еще две девушки. Распахнув дверь, они увидели Амбру, лежавшую на полу в полном экстазе. Тело ее было изогнуто, губы раздвинулись, обнажив зубы, глаза вывалились из орбит. Обер-лейтенант, матерясь по-немецки, подобрал одежду и ботинки, схватил в охапку одну из прибежавших девушек и поволок ее в ближайшую свободную комнату. Вышел он оттуда только через два часа.

Вечером за столом девушки и мадам Флора обсуждали происшествие.

Амбра, запершись в своей комнате, беспрестанно молилась. Мадам Флора вовсе не осуждала девушку:

— Ничего странного, она вела себя сообразно своей природе, увидев перед собой этого немца, который и по облику, и по фигуре был точной копией распятия…

Еще пару ночей все было более или менее спокойно. А в третью ночь через поселок прошла первая волна американских «либерейторов».

Они летели с моря на низкой высоте, и гул их мощных моторов, казалось, мог обрушить стены домов. Никогда до этого поселок не слышал столь ужасного рева. Сразу же открыли огонь батареи ПВО и боевые суда на рейде. Четыре или пять немецких истребителей бросились в неравный бой против одиннадцати американских самолетов. Все девушки, включая мадам Флору, скрылись в убежище.

Все, кроме Амбры. Оставшись в пансионе в одиночестве, она громко молилась, а здание сотрясалось, как в эпицентре землетрясения. Через некоторое время Амбра вдруг решила, что ее молитвы вернее дойдут до Господа, если она прокричит их в небо прямо с террасы. Девушка поднялась по лестнице, открыла дверку и оказалась посреди огромных резервуаров с водой. Луны не было, но в воздухе беспрестанно вспыхивали и гасли сотни, тысячи огней.

Некоторые были похожи на звезды, они проносились, подобно кометам, и падали на землю. Небо наполнено разрывами снарядов и следами трассирующих пуль. Амбра опустилась на колени и возвела очи к звездам. Неожиданно темноту прорезал мощный луч прожектора и сразу же пропал, но в этот краткий миг она узрела его. Да, в небе был ангел, она заметила за его спиной большие крылья, она видела, как он медленно и тихо слетает на землю.

Стрелок-радист американских ВВС, внук эмигрантов Анжело Коламоначи, не знавший ни слова ни по-итальянски, ни по-сицилийски, оказался единственным уцелевшим в подбитом и охваченным пламенем «либерейторе». Его комбинезон загорелся, он успел каким-то чудом сорвать его, застегнул парашют и выбросился из падающего самолета. И теперь плавно опускался, проклиная безветренную погоду, надеясь, что его не заметят и не расстреляют из ракетниц.

Дрожа и вытаращив глаза, Амбра ожидала второго чудесного пришествия. Вот опять луч прожектора выхватил на мгновение из темноты обнаженного летящего ангела и скользнул дальше. Скоро Амбра услышала шелест и увидела, как ангел приземлился на террасу. Он кувыркнулся пару раз через голову, потом выпрямился и поспешно стал освобождаться от опавших крыльев. Тут «ангел» вздрогнул и замер: перед ним стояла коленопреклоненная фигура. Фигура оказалась женщиной, она подползла к нему на коленях и спросила:

— Ты ведь ангел, правда?

— Йес, — ответил Анжело, потрясенный, что женщина знает его имя.

Тогда женщина поцеловала ему руку. Коснувшись в темноте ее лица, Анжело ощутил, что оно мокро от слез. Он поднял ее с колен и жестами показал, что ему необходимо спрятать парашют.

«Если он хочет спрятать крылья, значит, не желает, чтобы его признавали за ангела», — подумала Амбра, радуясь, что у нее теперь с ангелом есть один общий секрет.

Девушка подвела его к резервуару, который был поврежден осколком и поэтому стоял без воды. Анжело снял брезент, подумав, что внутри, пожалуй, не то что парашют, но и сам он без труда поместится. Наступило затишье, самолеты улетели, стрельба прекратилась. Снизу раздался голос мадам Флоры:

— Амбра, ты на террасе?

— Иду, — откликнулась Амбра.

«Ангел», очевидно, не хотел быть увиденным никем, кроме нее, потому что при первом звуке голоса мадам забрался в резервуар. Амбра поправила брезент и спустилась в дом.

На следующий день за столом Амбре пришла в голову неожиданная мысль: а едят ли ангелы? Она тихонечко заныкала свою порцию хлеба и немного сыра. Ночью пробралась на террасу к резервуару и позвала:

— Эй, ангел!

Брезент зашевелился, и появился Анжело. Он увидел ее и заулыбался. Не переставая улыбаться, в два счета расправился с бутербродом. Этот ангел, наверно, долго голодал, решила Амбра. Да и внешне ангелы выглядели точь-в-точь как мужчины! Голый ангел не только хотел есть, но и дрожал от холода. Вот чудо-то! Амбра решила раздобыть ему одежду. Но где же взять мужские вещи? Она сделала ангелу знак ожидать, сбежала вниз и постучалась в дверь к мадам Флоре.

— Это я, синьора.

— Входи, Амбра. Что случилось? — спросила мадам, зажигая свет.

Глаза у девушки горели, как у сумасшедшей, рот разъезжался в идиотской улыбке.

— Синьора, на террасу прилетел ангел. Он сейчас там.

Добрый вечер, здрасьте. У девицы совсем крыша съехала. Сумасшедший дом какой-то. Надо попытаться удержать ее смирной до завтрашнего дня.

— Хорошо. Завтра, если он не улетит…

— Но, синьора, он умирает от холода, надо поспешить!

Ангел, который умирает от холода? Мадам решила, что здесь что-то не так.

— Ладно, идем.

Так был спасен американец. Увидев парня и парашют, синьора спустилась в дом и вернулась с двумя шерстяными одеялами, подушкой, огромным караваем хлеба, двумя сырыми яйцами, пакетиком оливок, бутылкой воды и бутылкой вина. Она убедила «ангела», чтобы он сидел себе спокойно в резервуаре, а уж она обо всем позаботится. В этот момент Амбра подала голос:

— Это мой ангел!

Мадам с мягкой улыбкой заверила девушку, что никто не тронет ее ангела и пальцем. Что он только ее и больше ничей. И что она может ночью приходить к нему.

После этого мадам переговорила с кем надо. А еще через пару дней на террасу поднялись два каменщика для починки резервуара. Поднялись двое, а спустились трое. (Потом девушки признались Ненэ, что одним из каменщиков был почему-то его отец, дон Канджалози). Той же ночью Амбра, которая тем временем открыла для себя, что ангелы занимаются любовью не хуже мужчин, да что уж там говорить, намного лучше, просто по-ангельски, пришла на террасу и обнаружила резервуар, заполненный водой. Она поискала на террасе, заглянула в остальные резервуары — ее ангел исчез. Вся в слезах, Амбра разбудила мадам.

— Его нигде нет! Он обиделся на меня?

— Нет, Амбра. Он ушел, когда ты работала. Он просил передать, что он тебя любит, и с радостью бы остался, но его ждут в раю, похоже, у них там много дел. Он благодарит тебя за все, а это тебе от него на память.

Синьора нагнулась и достала из-под кровати огромное белое перо какой-то редкой птицы, которое когда-то, много-много лет назад, привез ей из Африки единственный в ее жизни мужчина. Перо она всегда держала при себе, но вот сейчас без всякого сожаления вручила девушке.

Часть пятая

СЕЗОН В АДУ

Когда-то, помнится, моя жизнь была праздником, на котором сердца открывались, а вино лилось рекой. Однажды вечером я посадил к себе на колени Красоту. Мне она показалась горькой. Артюр Рембо, Сезон в аду
В первых числах марта тысяча девятьсот сорок третьего года война подошла совсем близко. Самолеты бешеными собаками налетали утром, днем и ночью. Люди, чтобы управиться с самыми неотложными делами, имели не больше получаса времени между бомбежками. К силам англичан теперь присоединились американцы. Американские бомбардировщики сбрасывали бомбы беспорядочно, куда попало, не разбирая цели. Англичане же, наоборот, бомбили с толком, с расчетом: порт, корабли, электростанцию, вокзал. Американцы разрушили половину поселка. Десятки мирных жителей погибли под бомбами, остальные запаслись провиантом и одеялами и не покидали убежищ, разве что в самых крайних случаях. Сообщение между населенными пунктами было нарушено, автобусы и поезда подвергались постоянным обстрелам. С континента больше не поступали ни почта, ни газеты, ни медикаменты, ни другие необходимые вещи. Ни одно судно не имело возможности пересечь Мессинский пролив, бесчисленные вражеские самолеты, кружившие в небе, как стаи хищных птиц, готовы были топить даже лодки.

Такая ситуация неизбежно отразилась на работе «Пансиона Евы». Не то чтобы количество клиентов уменьшилось, наоборот, гостей стало даже больше. Только они уже не тусовались в заведении, как раньше, не зубоскалили с девушками в салоне. Мужчины заходили, по-быстрому обслуживались, расплачивались и сваливали. Не звучал, как прежде, требовательный голос мадам Флоры: «Ребята, ну-ка по комнатам!»

Речь шла уже не столько об удовольствии, сколько о потребности почувствовать себя живым. Мадам Флора в разговоре с Чиччо и Ненэ афористично определила ситуацию: «Страх смерти обостряет желания».

Одним из самых значительных последствий стала невозможность с десятого марта обновлять пятнадцатидневные смены. Ездить стало затруднительно, и смены прибывали с двух-, а то и трехдневным опозданием. В январе и феврале восемь девушек — три в Мессине и пятеро в Палермо — погибли при переездах. Могли ли хозяева борделей позволить себе терять столь ценный и невосполнимый в такое тяжелое время товар?

Вот почему девушки, приехавшие десятого марта в «Пансион Евы», из перелетных птиц стали комнатными. В женскую бригаду, надолго осевшую в заведении, входили:

Анжела Паникуччи, для гостей Виви;

Ромильда Казагранде, для гостей Сирия;

Франческа Росси, для гостей Кармен;

Джованна Спаллетти, для гостей Аида;

Микела Фанелли, для гостей Луллу;

Имельда Ваттоз, для гостей Люба.



Несмотря на обстрелы, Ненэ, который проводил субботние ночи со своей студенткой-учительницей Джованной, по воскресеньям с утра ездил навещать родителей в Вигату. В понедельник на рассвете Ненэ садился в автобус и уезжал в Монтелузу, шел на занятия в лицей, а вечером возвращался на том же автобусе, чтобы участвовать в традиционных посиделках в «Пансионе» вместе с девушками, Чиччо и Джаколино. Характеры у каждого из трех друзей потихоньку менялись. Джаколино, например, ударился в религию. Как-то вдруг, совершенно неожиданно, парень, который прежде молотил языком, словно мельница, стал задумчив и молчалив. По воскресеньям он не пропускал ни одной заутрени, ходил на исповедь, исправно причащался.

— Джаколино, как же так?

— Не приставайте ко мне.

— Ладно, но раз уж ты стал таким верующим, то и не ходи больше в «Пансион Евы».

— Я туда хожу учиться!

— Неправда. Каждый понедельник ты туда ходишь обедать с девушками.

— А что в этом плохого — хорошо поесть?

В одно из воскресений Джаколино, как обычно, присутствовал на мессе и обратил внимание на молодую девушку в скромном темном платье и платке. Девушка сидела на задней скамье, рядом расположилась одна пожилая синьора и еще дюжина одинаково одетых ребятишек. Наверное, это дети из сиротского приюта, решил Джаколино. Ребятам было лет по семь, похоже, их привели в церковь впервые. Они вертелись и шушукались, грозная синьора укоризненно шикала на них, и сорванцы на некоторое время затихали. Девушка сидела на скамье спокойно, внимательно следила за службой, время от времени осенняя себя крестным знамением. Джаколино, повинуясь безотчетному желанию, задержался после мессы. Пожилая синьора подошла к священнику и начала что-то обсуждать с ним, а девушка выстроила ребят и сделала им знак не шуметь. Очевидно, сирот из приюта привели в церковь для первого в их жизни обряда причастия. Джаколино делал вид, что молится, однако искоса поглядывал на девушку. В какой-то момент он встретил прямой вопросительный взгляд ее серых глаз, вспыхнул и уткнулся в молитвенник. Девушка тем временем повела детей к алтарю, а Джаколино, устыдившись собственных мыслей, тихонько ретировался.

Мысли о девушке из Сиротского приюта не давали Джаколино покоя. Не то чтобы она была красавицей, нет. Юноша чувствовал какое-то необъяснимое притяжение к ней, магическую силу. «Нет, не случайно десница Господа привела меня в церковь в это утро, — размышлял Джаколино. — И если будет на то Его воля, я встречу девушку еще раз».

Силою ли провидения либо благодаря естественному ходу вещей, но в следующее воскресенье Джаколино опять увидел незнакомку на утренней мессе. На этот раз девушка пришла одна. Джаколино словно предчувствовал это. С вечера он отгладил брюки, начистил ботинки, подровнял ножницами черные юношеские усики и позаимствовал у отца его самый лучший галстук. Причесанный, в ладном костюме, недавний двоечник и шалопай Джаколино выглядел ну очень представительно, ни дать ни взять — молодой граф. Незнакомка все в том же скромном платье и платке сидела через проход от него. Джаколино изо всех сил заставлял себя смотреть на кафедру, но глаза, помимо воли, постоянно устремлялись на девушку. Тут девушка повернула голову, и ее серые глаза, как тогда, в первый раз, прожгли Джаколино до самого нутра. Но на этот раз он выдержал ее взгляд. Незнакомка улыбнулась уголками губ и потупила взгляд.

Вся былая наглость и невозмутимость Джаколино мгновенно улетучились. Девушка заметила его! Он лихорадочно соображал, как ему подойти к незнакомке, что ей сказать, удобно ли это делать в церкви. От напряжения несчастный пошел пятнами. «А, будь что будет, — решил Джаколино. — Положимся на волю Господа. Если браки и вправду заключаются на небесах, почему бы и знакомству не состояться в церкви?»

После мессы он задержался на ступенях, через некоторое время девушка подошла и встала рядом.

— Добрый день, — пролепетал Джаколино.

— Добрый день, — улыбнувшись, ответила девушка. А потом уже совсем просто, без условностей и церемоний добавила: — Меня зовут Агата.

— А меня — Энцо!!! — выпалил он. — Можно угостить вас кофе, синьорина?

Вот так произошло их знакомство — легко, без напряжения и неловкостей.

Родители Агаты умерли, когда она была еще совсем маленькой, и ее отдали в иезуитский приют в Сиракузах. Подросших воспитанниц отцы-иезуиты распределяли по детским домам в качестве учителей и воспитателей. Война, голод и бомбежки непрестанно увеличивали число питомцев в сиротских приютах. Агата учила детей младших классов читать и писать, а также, как это ни странно, преподавала физкультуру.

— А что тут странного? — удивлялась Агата. — В иезуитском колледже гимнастика была таким же важным предметом, как катехизис или латинский язык. «Слово Божье много весит, поэтому его должны нести пастве крепкие люди, — любил повторять отец Томмазо, — в здоровом теле здоровый дух». И заставлял выполнять упражнения с палкой, с обручем, со скакалкой, а также особую дыхательную программу.

Так и случилось, что Агата обратилась к Джаколино с просьбой помочь ей провести соревнования по игре в мяч. Поскольку в самом приюте спортивной площадки не было, состязания решили устроить за городом, на лугах. Так было даже безопаснее — меньше вероятности, что вражеская авиация полетит бомбить безлюдные поля. Начальница приюта, матушка Фиорентина, узнав, что Агату будет сопровождать сын самого дона Стефано Джаколино, без колебаний дала свое разрешение. В общем, намечалось нечто среднее между походом, пикником и футбольным матчем.

Ранним утром Джаколино прибыл к приюту с тяжелой походной сумкой, в которой лежали добытый им неизвестным (ха-ха, известным! у немцев, через папу) способом провиант. День обещал быть жарким и безоблачным. У входа его встретила Агата с дюжиной своих учеников — мальчиков и девочек, которых она водила в церковь на первое причастие. У мальчиков за плечами были небольшие холщовые вещмешки, сшитые, по-видимому, в самом приюте, с сухим пайком и бутылками воды. На Агате было длинное летнее платье и непременный платок, только более легкомысленного, нежно-голубого цвета.

— Энцо! — радостно воскликнула она, увидев юношу. Джаколино с великим трудом удержался от желания заключить Агату в объятия, но, покосившись на ребят, с важным видом отвечал:

— Здравствуйте, дети!

Агата построила своих учеников в пары, пересчитала их, и процессия двинулась за город. Через полтора часа они дошли до уютного места рядом с оливковой рощицей и расположились на траве. Джаколино разбил ребят на две команды, шестеро против шестерых, по-честному — не больше двух девочек в каждой команде, обозначил ворота и начал игру. Сам Джаколино выполнял роль арбитра и громко свистел в два пальца, потому что свистка они так и не нашли. Агата активно болела, хлопала в ладоши, смеялась, и Джаколино время о времени ловил на себе ее внимательные взгляды.

Матч закончился с ничейным счетом. Мальчики улеглись на траве, девочки собирали цветы, кто-то ловил бабочек. Агата разложила на чистом куске материи помидоры, сыр и резала принесенные Джаколино буханки. Сам же Джаколино развел небольшой костер, насадил на прутики сардинки и слегка обжаривал их на открытом огне. Агата присела рядом с ним на траву.

— Ты не жалеешь, что я тебя сюда вытащила? — спросила девушка. — С ребятами столько хлопот.

— Нет, что ты! — откликнулся Джаколино. — Мне нисколько не в тягость. Даже хорошо, что мы с детьми.

— У нас будет много детей, — сказала Агата, склонив голову ему на плечо.

Ненэ ходил по вечерам к Джованне ужинать, но прежде они шли в спальню и предавались любви. Недолго и поспешно, минут десять, будто кто-то мог их застукать. И только после этого ели, не выходя из спальни.

Часто и весьма охотно Ненэ любил ее еще раз перед уходом, уже стоя в дверях одетый.

Чиччо пристрастился к заключению самых неожиданных пари: «Спорим, что я съем всю эту рыбу, полкило, живьем. Только без костей. Спорим?»

И съедал!

«Спорим, что я поднимусь по лестнице на четвертый этаж на руках?»

Этот спор, он, правда, проиграл — на седьмом пролете руки не выдержали.

А однажды Чиччо с вызывающим видом заявил:

— Спорим, что я справлю и большую, и малую нужду в воскресенье утром, прямо на площади, перед входом в ратушу?

— И по-большому, и по-маленькому?

— Да.

— Среди бела дня?

— Среди бела дня.

Друзья поспорили. В воскресенье они отправились в кафе «Кастильоне», что находилось на площади напротив ратуши, расположились за столиком и взяли по мороженому. И, как нарочно, в этот самый момент началась бомбежка.

— Пошли в убежище, вон что делается, — предложил Джаколино.

— Сидеть! — приказал Чиччо.

Земля содрогалась, серый дым проникал в помещение. Очевидно, неподалеку обрушился дом. Вокруг не было ни одной живой души. Еще одна бомба упала прямо на здание метрах в двадцати от них, стены заволокло дымом и пылью. Ребята закашлялись, в этом смраде можно было задохнуться. Стены кафе сотрясались.

— Парни, нас сейчас грохнут, — взмолился Джаколино.

Тогда Чиччо поднялся и медленно пошел к ратуше. Он остановился у колонн, расстегнул штаны, не торопясь, спустил трусы и присел. Вокруг рвались бомбы, раздавались очереди, в воздухе свистели осколки, летели камни, кирпичи, стекла и обломки мебели, а Чиччо уверенно выигрывал пари.

— Да насрать мне на войну! — заорал он, поднимаясь. В его крике не было торжества, а только лишь гнев и горечь отчаяния.

Все труднее и труднее становилось добывать еду. Рыбацкие суда и шаланды опасались выходить в море из-за риска быть обстрелянными или наткнуться на мину. Хлеб, который выдавали по карточкам, был зеленоватого цвета, заплесневелый. Отломив кусочек, послюнив и скатав шарик, можно было запустить его в стену — и хлеб прилипал. Масла не было, не говоря уже о мясе. Ужин в «Пансионе Евы» теперь состоял из оливок, сардин да протухшего сыра. Хорошо еще Джаколино добывал неведомым способом толстые буханки хлеба. Единственное, что было в избытке, так это вино.

У девушек появились постоянные клиенты, а то и по два. Некоторые мужчины выбирали себе одних и тех же. Например, Микеле Тестагросса, плотник лет пятидесяти, приходил по вторникам и субботам, брал исключительно Кармен и закрывался с ней на полчаса. Так же и Никола Парринелло, которого по вторникам и пятницам обслуживала Люба. К этой Любе приезжал еще и дон Стефано Милокка из Монтелузы. Дон Стефано входил в «Пансион» с неизменным чемоданчиком, оговаривал с мадам Флорой цену за дополнительные услуги, потом запирался с девушкой в номере и выходил только в час закрытия.

— Люба, скажи мне такую вещь. Ведь этому дону Стефано уже за шестьдесят, не может же он все это время тебя…

Услышав вопрос Ненэ, Люба рассмеялась.

— Конечно же, нет! Он об этом даже и не думает!

— Вот как? Что же он делает?

— Значит, так. Сначала мы раздеваемся догола, потом он достает из чемоданчика костюм монахини и священника. Мы в них облачаемся, и дон Стефано исповедуется.

— Исповедуется? Он? Это ты исповедуешься!

— Ничего подобного! Это дон Стефано надевает платье монахини, а потом, как монахиня игумену, мне исповедуется. Если бы ты знал, какие у него фантазии! И сколько! Он способен говорить часами. Рассказывает, будто к «ней» приходит дьявол и засаживает ей сзади, а потом предается другим извращениям. Что к ней приставала матушка-настоятельница, и она не смогла ей отказать. В общем, все в этом роде. Но иногда с такими подробностями, что можно рот раскрыть от удивления. А две недели назад дон Стефано в конце исповеди потребовал, чтобы я наложила на него епитимию. Я понятия не имела, что бы такое ему придумать в качестве искупления грехов. Ну, думаю, цирк, значит, цирк, и выпалила первое, что пришло мне в голову: читай, говорю, дочь моя, «Отче наш» пятьдесят раз перед сном, и еще десять ударов плеткой из ослиного хвоста!

И что ты думаешь: в следующую пятницу дон Стефано после обычной исповеди достает из чемоданчика плетку из ослиного хвоста, попону и ослиные уши на тесемочке! Надевает себе на спину попону, на голову уши, потом приказывает мне взять в руки плетку и сесть на него верхом. Я так и сделала, а он заголил зад и велел мне стегать его ослиной плеткой. Я принялась охаживать дона Стефано по заднице, а он возил меня на коленках по комнате, кричал, что он теперь Валаамова ослица, и бормотал «Отче наш». Ушел ну очень довольный. Плетку и уши он потом оставил у меня в комнате, но мне пришлось их выбросить, а то они сильно воняли.

Самыми заметными завсегдатаями в «Пансионе» были двое.

Барону Джаннетто Никотра ди Монсеррато было в ту пору лет сорок. Денег у него имелось без счету, кроме того, он владел землями, домами и поместьями в Палермо и Вигате. Все это он получил в качестве приданого, женившись на Агатине, дочери богатого коммерсанта, который таким образом приобрел своей дочери дворянский титул. Хотя Агатина была страшнее смерти, барон не раскаивался, потому что был великий бабник и деньги ему были всегда нужны. На военную службу барон не попал по причине хромоты, которую получил, упав с лошади в пятнадцатилетием возрасте. Он прибыл в Вигату в связи с продажей земельного участка, помучился дня три без женщины и отправился в «Пансион Евы». Барона немедленно обслужили в одном из роскошных номеров.

Так он познакомился с Сирией. Назавтра барон пришел снова. И с того момента занимался исключительно ею. Никотра ди Монсеррато приезжал на своей спортивной машине, одной из тех немногих, что еще ездили, поскольку бензин был в дефиците, но не для барона. Поначалу он оплачивал получасовой тариф, но потом перешел на договорные цены.

Сирия, девушка добродушная и веселая, теперь ходила молчаливая, рассеянная, в плену каких-то своих мыслей.

— Сирия, ты случайно не влюбилась в барона?

— Ненэ, давай сменим тему, хорошо?

— А может, он в тебя влюбился?

— Я сказала, давай сменим тему.

В ночь с третье на четвертое июня случилась самая ужасная из всех бомбежек. Загородный дом барона был разрушен до основания. Наверное, в него попала какая-то особенная бомба, поскольку на месте здания осталась только гора пыли с разбросанными там и сям деревяшками, очевидно, кусками мебели. Прибывшая на место спасательная команда принялась раскапывать обломки и нашла руку с шикарным перстнем на пальце, а также ногу и еще нечто, что когда-то было мужской головой. Это все, что осталось от барона Джаннетто Никотра ди Монсеррато. Спортивный автомобиль исчез, возможно, его кто-то угнал до прибытия спасателей. В Вигату на несколько дней прибыл шурин барона, чтобы собрать прах и отвезти в Палермо для похорон.

При известии об этой смерти Сирия упала в обморок, а потом забилась, как в падучей, так что пришлось вызывать медика, чтобы сделать ей успокоительный укол. Мадам Флора освободила ее на субботу и воскресенье от работы. Оба дня Сирия проплакала, запершись в своей комнате. В понедельник утром ее опять навестил врач. Сирия вышла немного успокоившаяся и попросила у мадам разрешения сходить на место гибели барона, обещая непременно вернуться к завтраку. Мадам принялась было ее отговаривать, но Сирия настаивала. Она попрощалась и ушла. Ни к завтраку, ни к обеду Сирия не вернулась. Обеспокоенная Мадам попросила Джаколино сходить к разбомбленному дому несчастного Джаннетто Никотра и посмотреть, не плачет ли все еще там Сирия. Джаколино вернулся, сказав, что никого он там не видел. Мадам ждала до семи вечера, а потом решила идти к карабинерам и заявить о пропаже.

В тот вечер ужин с Чиччо, Ненэ и Джаколино скорее напоминал поминки. Никто не шутил, не смеялся, все мысли были о пропавшей Сирии.

— Надеюсь, она не совершит глупости, — вздохнула Кармен, высказав то, о чем все думали, но не решались произнести вслух.

Никаких известий о Сирии больше не поступало. Ее так и не нашли — ни живую, ни мертвую. В комнате остались ее вещи, всякая ерунда, которую носят в дамских сумочках, несколько лир, паспорт, две фотографии — папа и мама — и носовой платок. Мадам Флора написала письмо семье, но ответа так и не получила. Должно быть, письмо не дошло.

Еще одна любовная история достойная описания: любовь между Джуджу Фирруцца и Луллу. Джуджу Фирруцца был симпатичным молодым человеком, из хорошей семьи, серьезный, образованный, учился на третьем курсе медицинского факультета в Палермо. Его отец дон Антонио благодаря своим связям сумел отмазать сына от военной службы. Один знакомый врач обнаружил у Джуджу порок сердца. Хотя в тот момент, когда Джуджу встретился с Луллу, сердце у него работало великолепно. По воле строгих родителей Джуджу, как почтительный сын, был помолвлен со своей далекой кузиной, девушкой набожной и благочестивой, каждый день посещавшей церковь. Ее звали Нинетта, она была толстой и носила очки. Несмотря на данный брачный обет, кузина позволила поцеловать себя не ранее, чем через два года после помолвки, да и то не в губы, а слегка в щечку. После чего сразу же помчалась в церковь исповедоваться.

Это был первый и последний раз, когда губы юноши прикоснулись к коже невесты. Но природа брала свое, Джуджу Фирруцца держался, как мог, а потом все-таки не выдержал и в один апрельский вечер, трепеща от смущения, появился в дверях «Пансиона Евы». Так случилось, что ему досталась Луллу. Не потому, что он ее выбрал, просто в тот момент она была единственной свободной девушкой. А Джуджу просто хотелось сделать по-быстрому свои дела с той или с другой женщиной, большого значения не имело. Едва войдя в комнату Луллу, Джуджу ощутил аромат — сильный, настойчивый, необычный запах, в котором смешались мята, корица и гвоздика. Запах был столь приятен, столь насыщен, что заполнял все легкие и, казалось, обволакивал кожу. В самом деле, управившись с девушкой, Джуджу понял, что от этого аромата ему теперь так просто не отделаться: руки, грудь, живот и все остальное внизу буквально пропитались райским парфюмом.

— Где ты покупаешь эти духи?

— Нигде, я сама их делаю.

— А из чего?

— Из сушеных трав. Мне их два года назад один мужчина подарил, и он же научил, как приготавливать эссенцию. А в прошлом месяце другой клиент, к счастью, оставил мне в подарок бутылочку спирта. Сейчас так трудно достать спирт. Ну что, пойдем?

— Нет.

И с чего вдруг у него вырвалось это «нет»? Ведь он был приглашен сегодня вечером на ужин в дом к невесте! Что ж, придется опоздать.

Он и опоздал. Потому что вынужден был зайти еще к себе домой, чтобы смыть в ванной запах духов Луллу. По дороге к дому невесты Джуджу то и дело подносил руку к носу: из-под запаха мыла неотвратимо пробивался аромат девушки из «Пансиона».

На следующий день Джуджу вновь посетил Луллу, и на следующий день также. Луллу продержалась с неделю, а потом призналась Джуджу, что ее начала тяготить необходимость обслуживать других мужчин. Тогда Джуджу стал приходить пораньше, сразу к открытию «Пансиона», чтобы быть первым клиентом Луллу. Если рабочий день начинался с Джуджу, остальная его часть не казалась ей столь тягостной. Их встреча длилась полчаса, но потом Джуджу не уходил из «Пансиона», а оставался сидеть в салоне. Когда очередной клиент выбирал Луллу, влюбленные встречались взглядами, и Джуджу делал ей ободряющий знак. И все же Луллу поднималась по лестнице с клиентом, словно на Голгофу.

В один из вечеров в «Пансион» завалилось трое иностранцев. Они были сильно выпивши и вели себя агрессивно, откровенно нарываясь на скандал. Одной девушке они заявили, что у нее кривые ноги, другой, — что она, мол, косоглазая. Самый наглый из этой троицы сунул свой нос Луллу между грудей, шумно вдохнул и закричал, что девица воняет прокисшей сметаной.

Джуджу вскочил с дивана, подошел к наглецу и врезал ему по роже, расквасив нос. Пока побитый ругался и промокал кровь носовым платком, два его дружка набросились на Джуджу. На помощь поспешили трое клиентов, и через несколько секунд свалка стала всеобщей. Девушки в панике бежали вверх по лестнице, заполняя салон оглушительным визгом. Кавальере Лардера забрался с ногами на диван и потрясая тростью, вопил:

— Остановитесь! Прекратите бардак, это же бордель!

Мадам Флора была вынуждена вызвать карабинеров. Те забрали Джуджу и трех иностранцев. Джуджу освободили через два часа, после того как фельдфебель составил протокол. История, как это часто бывает, облетела весь поселок и достигла ушей коммендаторе Гаэтано Монджиторе, отца невесты Джуджу. Коммендаторе был человеком строжайших моральных принципов. Он немедленно вызвал Джуджу к себе в нотариальную контору и объявил, что помолвка с этого момента считается бесповоротно расторгнутой и что он никогда, ни за что на свете не отдаст свою дочь столь развратному молодому человеку, завсегдатаю публичных домов, в которых тот, скорее всего, уже подцепил какую-нибудь венерическую болезнь.

— Оставьте вашу дочь себе, помолвку я и сам собирался расторгнуть в ближайшие дни, поскольку влюблен в другую женщину, — гордо ответил Джуджу, поднялся и вышел вон.

Нотариуса Монджиторе едва не хватил удар при этом известии. Как только Джуджу вышел из конторы, коммендаторе отправил за его отцом, кавальере Антонио Фирруцца, который по части моральных принципов, мужской чести и достоинства был монстром пострашнее самого коммендаторе.

— Мне весьма жаль, дорогой кузен, — начал Монджиторе, — но то, что я должен сообщить, не доставит тебе радости.

Гнев коммендаторе прошел, более того, он чувствовал даже некоторое удовлетворение, поскольку всегда испытывал антипатию к кавальере Фирруцца.

Вся история была доведена до сведения кавальере. Помощник нотариуса даже принес ему стакан воды, потому что кавальере находился на грани обморока. Как?! Его сын Джуджу, ангел, спустившийся на землю, устроил драку в борделе? Бедный мальчик, что на него нашло? Да его, верно, околдовали, голову ему заморочили! Подозрение вызывали последние слова Монджиторе: «Он сказал, что влюблен в другую женщину. Не хотел бы я, чтобы Джуджу потерял голову из-за одной из этих бесстыдниц».

В тот же вечер у кавальере Фирруцца поднялась температура до сорока градусов. Его супруга находилась рядом и пыталась наложить ему на лоб холодный компресс, а кавальере метался и не давался. И тут у нее вырвалось:

— Пожалуйста, не дергайся, доверься женским рукам.

Эх, кавальере будто бы ежа в постель подложили! Он оттолкнул ее руку, сорвал со лба компресс, вскочил с постели, как был, в ночной рубахе, и заорал диким голосом:

— Вон отсюда, немедленно, ты сама со своими чертовыми женскими руками!

На следующий день, немного остыв, кавальере втайне отправился к дону Стефано Джаколино, хозяину «Пансиона».

— Дон Стефано, знаете ли вы, что между моим сыном Джуджу и одной из женщин в «Пансионе» закрутился роман?

— Ничего не знаю.

Хотя прекрасно знал. Мадам Флора аккуратно информировала его обо всем, что происходит во вверенном ей заведении. Кавальере, потея от стыда, вынужден был изложить дело. Тогда дон Стефано важно произнес:

— Хорошо, я все выясню.

— Благодарю вас. И у меня к вам еще одна просьба.

— К вашим услугам.

— Если выяснится, что все это правда, я прошу вас удалить эту женщину.

Глаза дона Стефано сузились:

— Удалить в каком смысле?

— Отправить куда-нибудь подальше.

— Куда же? Смены прекратились. Я не могу заменить ее новой девушкой.

— Если ее нельзя заменить, тогда вы могли бы ее уволить.

Дон Стефано засмеялся:

— Почему я должен лишаться дохода? Из-за ваших красивых глаз? И потом, как прикажете объяснить девушке, за что я ее увольняю?

— Скажете ей, что, мол, из-за того, что она влюбила в себя моего сына!

— Кавальере, вы не возражаете, если я выскажусь по-латыни? Если ваш сын мудак, то в чем виновата девушка?

В отчаянии, лишившись благоволения Всевышнего, Фирруцца старший помчался к начальнику карабинеров.

— Что вы от меня хотите, кавальере?

— Я хочу заявить на эту женщину, пусть ее посадят в тюрьму!

— Это невозможно!

— Почему?

— Эта женщина делает то, на что имеет официальное разрешение.

— Тогда запретите моему сыну ходить к ней.

— И этого не могу сделать! Ваш сын совершеннолетний!

Кавальере пришел в бешенство. Задрожав и побагровев, в безумии он вскочил со своего места и уставил палец на фельдфебеля:

— Я понял! Все понял! Вы в сговоре! И сводники, и карабинеры, вы все сговорились, чтобы уничтожить меня!

Фельдфебель был мужик спокойный и на крик кавальере никак не отреагировал. Ему даже удалось утихомирить несчастного, пообещав по-дружески, неофициально, поговорить с Джуджу. И действительно, встретив вскоре Джуджуна улице, он окликнул его, взял под руку и деликатно отвел в сторонку:

— Сынок, неужели ты желаешь своему отцу смерти?

Услышав вопрос фельдфебеля, Джуджу жалобно запричитал:

— О нет, нет! Но, синьор, я не могу ничего поделать! Это сильнее меня! Я не могу без Луллу! И потом, она такая хорошая девушка, да, синьор, добрая и красивая!

Кто сказал, что все путаны суки? Фельдфебель вспомнил случай, когда одна путана бросилась в море и спасла тонущего мальчика. А еще вспомнил, как путаны из борделя накормили одного беднягу, который умирал с голоду, и еще случай, когда…

Понизив голос, он спросил: