— По-моему, он на палубе. Должен же был кто-нибудь из нас там остаться,— резонно заметил Бриан.— Я возьму его лук и стрелы. И меч прихвачу.

— Бери, и быстро,— разрешил Конан.— Тэн И, Хорса, вы — со мной наверх.

Они взобрались по трапу и невольно сощурили глаза: в трюме стояла полутьма, а солнце светило уже вовсю. Пиктский берег настороженно молчал.

Глава четвертая

У левого борта уже покачивались на воде два вельбера — длинные и узкие маневренные лодки. Каждая лодка была рассчитана на двенадцать гребцов, руле-вого и впередсмотрящего, но сейчас укомплектовывать лодки полностью нужды не было, поэтому восемь матросов, отряженные Гонзало по просьбе Конана, уже сидели в лодках и ждали остальных. При необходимости, если король не наберет достаточно добровольцев на эту экспедицию, еще несколько человек из команды готовы были занять свободные места.

Со стороны кормы появился Евсевий.

— Сколько можно тебя ждать, ученый муж! — набросился на аквилонца Майлдаф.— Иди скорей переоблачаться!

— А чем тебе не по нраву мой наряд? — недоуменно вопросил Евсевий. Одет он был в свое любимое платье.

— Я бы все же советовал тебе сменить одежду,— серьезно сказал Конан.— Когда мы войдем в лес, а сделать это наверняка придется, от твоей одежды останутся жалкие клочки.

— Да? В землях пиктов еще не бывал,— не стал спорить Евсевий.— Значит, одеть эту варварскую ким… нордхеймскую одежду?

— Ты прав, она такая же киммерийская, как и нордхеймская,—усмехнулся Конан.— Только в такой и можно ходить по пуще. Майлдаф может идти куда угодно хоть голый, он сделан из священного дуба, который растет в Темре. А я покуда узнаю у этих бездельников, не желает ли кто-нибудь совершить маленький подвиг, достойный рыцаря.

Евсевий отправился в трюм, Майлдаф отошел к фальшборту, придирчиво и недоверчиво осматривая вельберы: судна, надежнее кожаной лодки, горец не знал.

Конан не менее придирчиво, чем Майлдаф — лодки, обвел взглядом столпившихся на корме и палубе месьоров трех монархий.

На корме пребывали дамы и пажи, и Конан занялся палубой.

«Да, негусто,— подумал король.— Владеть мечом кое-кто из них умеет, но вот идти в лес к пиктам… Струсят».

— Благородные графы, герцоги и бароны! — обратился король к придворным,— Митра Солнцезарный даровал нам спасение от ярости морских демонов. Возблагодари же его и нашего кормчего! Теперь настало время самим помочь великому богу, ибо лично для нас морские воды в пресные он не обратит, ибо это противоестественно.

Конан давился от смеха, но, разумеется, не показывал этого. Каких-то два года назад над ним потешались за косноязычие и грубость речей. Как же просто оказалось научиться сотрясать воздух красивыми, но пустыми словесами! Вот бы говорить, как Евсевий или Озимандия! Но тогда, пожалуй, он перестанет быть Конаном Киммерийцем.

Команда потрудилась на славу, но сейчас мне нужны воины, поелику берег может быть населен…

— Кем, ваше величество? — раздался сильный молодой голос.

Из третьего ряда вперед протиснулся широкоплечий прекрасно сложенный паж, по виду аргосец, с приятным открытым лицом.

Одет он был на редкость просто, но далеко не дешево: зеленая туника из настоящего шелка, плотные хорошего немедийского сукна штаны и высокие легкие сапоги, но не те из грубой кожи, что носили моряки, а очень дорогие, удобные и прочные, в которых не было жарко летом и холодно на снегу. На широком кожаном с тиснением поясе висел прямой узкий меч из тех, какими обычно вооружались аргосские кавалеристы, но в умелых руках он мог быть грозным и при отсутствии коня.

— Пиктами, конечно,— спокойно ответил Конан. Немедленно начались разговоры полушепотом, вздохи и визги. Кому-то из дам стало дурно, но молодой аргосец не смутился.

— Я поеду с тобой на берег,— уверенно сказал он. Среди находящихся здесь аргосцев поднялся неодобрительный и даже возмущенный ропот.

— Ты едешь,— согласился Конан, и ропот утих.

— Король, я тоже поеду!

А вот если бы я принялся возмущаться, что до обеда осталось еще целых пятнадцать минут, она бы ни за что дверь отпирать не стала, денег бы мне не выплатила да еще обозвала бы дармоедом, который, вместо того чтобы у станка стоять, прикидывается писателем… Кстати, это интуитивное умение сказать человеку именно то, чего ему больше всего хочется услышать, у меня с детства. Сам не знаю, как это получается. Просто не могу огорчить человека. Ей-богу! В молодости у меня был литературный товарищ по фамилии Неонилин, писавший исключительно венки сонетов. Однажды комиссия по работе с молодыми литераторами отправила нас в командировку – подзаработать. Ездили мы по городам, весям и чумам Коми, ели у гостеприимных геологов строганину, выступали перед трудящимися. Я, правда, старался в основном рассказывать свежие столичные анекдоты, а зануда Неонилин норовил каждый раз прочитать от начала до конца венок сонетов, причем один и тот же… К концу поездки мы возненавидели друг друга: я – его «венок», а он – мои анекдоты. Чтобы как-то разнообразить выступления, мы менялись ролями: я, представившись публике Неонилиным, читал его венок сонетов, который уже знал наизусть, а он, выдавая себя за меня, рассказывал трудящимся мои анекдоты…

— И я!

Двое зингарцев-близнецов в ослепительно белых рубашках и коричневых кожаных безрукавках, одинаково загорелые, что было нетипично для столичных месьоров, и одинаково жгуче черноволосые, выступили вперед на шаг.

Но эту историю я вспомнил по другому поводу. Дело в том, что возвращались в Москву мы уже под самый Новый год, когда авиалинии перегружены, и прочно застряли в Сыктывкаре – билетов не было. Мы двое суток спали в зале ожидания, и я понял: выход только один – охмурить толстых теток-кассирш, у которых всегда припрятаны билеты для отдельных хороших людей. Но мы к этой категории не относились, потому что деньги должны были получить только в Москве, а в тот момент потратили последние командировочные и были отвратительно бедны. Но теток я все-таки охмурил: тонкой лестью и душевными разговорами. Это было несложно. Продавцы и кассиры – самые одинокие в мире люди! Когда мы уже летели в столицу, Неонилин вдруг сообщил мне, что всю поездку внимательно наблюдал за мной и сделал любопытный вывод: в каждой неординарной ситуации я, оказывается, руководствовался рекомендациями знаменитого Карнеги. «А кто это?» – спросил я совершенно искренне. «Ты не читал Карнеги?» – оторопел Неонилин. «Нет». – «Шутишь?! Если человек хочет добиться успеха, он обязан знать Карнеги! Ты меня просто разыгрываешь!» – «Ей-богу, даже в руках не держал!» – признался я. «Не верю!»

«Состязание начинается,— подумал Конан.— Если уж Аргос начал, то Зингара не должна уступить».

Он так и не поверил, но это была чистая правда. Впоследствии я ознакомился с книжкой Карнеги и, между прочим, не нашел для себя ничего нового. А вот Неонилин, знавший Карнеги досконально, в результате однажды попал в скверную ситуацию. Оказавшись в такси без копейки денег, он стал действовать строго в соответствии с указаниями знаменитого американца и был зверски избит распоясавшимся шофером, которому, оказывается, в тот день уже третий раз отказывались платить по счетчику. После полученных травм несчастный Неонилин уже не мог писать в рифму, а тем более сонеты, не говоря уже о «венках». Сил у него хватало только на верлибры… Такая резкая смена стиля была тут же замечена критикой, резко осудившей столь вызывающий разрыв с плодотворной классической традицией. Обычно после подобной выволочки, особенно в те, доперестроечные времена, поэты моментально возвращались к традиционным формам, а верлибры, если и продолжали писать, прятали в стол или несли на хранение в «саркофаг» Горынина. Но Неонилин был не в состоянии сочинять по-другому: важная часть мозга, ведающая рифмами и размером, безмолвствовала. Ничего, кроме верлибра, не получалось. Тогда по нему ударили тяжелой артиллерией в партийной периодике. Результат не замедлил сказаться: кафедра русистики Эдинбургского университета присудила ему престижную премию имени Элиота и объявила его лидером советского верлибра. В Москве он теперь бывает очень редко, но летает отнюдь не в Сыктывкар, а в Париж, Лондон, Рим, Прагу… Так что в нашем споре – должен ли человек, чтобы достичь успеха, знать Карнеги, – признаюсь, победил Неонилин…

— Король Конан, я тревожусь за этих молодых людей, поэтому прошу взять и меня.

Итак, я получил в кассе деньги и пошел к скамейке возле Льва Толстого за Витьком, но его там не оказалось. Поразмышляв, куда он мог деться, и довольно быстро догадавшись, я отправился в ресторанную мойку, куда можно было пройти прямо из скверика через служебный вход. Так и есть. Нахмуренная Надька в оранжевых резиновых перчатках молча ополаскивала бокалы, а Витек, облокотившись об эмалированную раковину, смотрел на нее долгим виноватым взглядом.

А вот это было уже серьезно. Тяжелый и грузный, мощный, как старый секач, только что клыки не торчали, зингарский военачальник Арриго, человек, которого запросто звали Кабаном, встал против Конана. Зингарец был на голову ниже ко-роля (что говорило о его немалом росте, ибо Конан был очень высок), но в плечах вряд ли уже.

– Ну Надь! – говорил он.

– Что – Надь?

— Они твои родичи? — Конан посмотрел в сторону двоих молодцов.

– Улыбнись!

— Они зингарцы,— прохрипел Арриго.

– Перетопчешься.

— Ага,— многозначительно сказал король.— Ты можешь приказать им остаться, я не обижусь.

– Правильно, Надюха! – похвалил я. – Гони его. От него же одни неприятности. Видишь, тебя из-за него в посудомойки перевели. Будешь с ним встречаться, вообще в уборщицы переведут!

— А вот уж этого я не сделаю,— беззлобно отвечал Арриго.— Увидят разок пиктов, перестанут бояться и этих…— Арриго неопределенно мотнул головой, но понят был недвусмысленно.

– А это не ваше дело! – буркнула Надюха.

– Да! – подхватил Витек. – Чего ты в мою личную жизнь лезешь?

— Вот это им полезно. Эти действительно никого не боятся. Я тоже поеду. Во славу Митры Солнцезарного, пожалуй.

– Твоя личная жизнь принадлежит литературе. Пошли обедать!

Это говорил стройный жилистый сорокалетний мужчина, чем-то походивший на Евсевия, но гораздо более мужественный и жестокий. Глаза Евсевия были непроницаемы, глаза аргосца — тоже, но во взгляде аквилонца не было холода. Месьор Сотти, градоначальник второго в Аргосе города — Мерано, имел заслуженную репутацию человека недоброго и себе на уме. В средствах он никогда не стеснялся, и, как следствие, средства у него водились всегда, и немалые. Единственное, что можно было считать несомненной заслугой Сотти, так это всегдашнее его умение делать дела своими руками, правда и крови на этих руках было порядком.

Я крепко взял Витька под локоть и повел в ресторанный зал, мы сели, и я огляделся. Возле камина, в самом почетном закутке – на этом столике всегда стоит табличка «Заказано», – уже сидели Анка и Чурменяев. Они пили шампанское. Он что-то рассказывал, а она смеялась, откидывая назад голову. Я вскочил, пошел к метрдотельше и оплатил свой вчерашний счет. Она открыла ящик стола и довольно долго искала мои «командирские» среди перепутавшихся ремешками часов, похожих на клубок зимующих змей. Вернувшись за столик, я заказал полноценный обед с тремя закусками и бутылку водки.

— Я никогда не имел дела с пиктами,— сразу с дела начал Сотти.

– Ну, за твое светлое будущее, Витек! – провозгласил я.

– О’кей – сказал Патрикей! – кивнул он.

Худое, не лишенное некой завораживающей приятности лицо градоначальника было каким-то порочным. Волосы, некогда черные как смоль, не хуже чем у Гвидо, стали пегими, а кое-где уже пробивалась седина. Видно было, что месьор Сотти попробовал в жизни все — кроме, пожалуй, пиктов. Несмотря на седину, он выглядел моложе своих лет, поскольку кожа его оставалась матовой и гладкой, и даже морщинки вокруг глаз еще не появились, к тому же, вопреки аргосской моде, градоначальник не носил бороды и усов.

На первое был бульон с профитролями, и Витек чуть не подавился от смеха, потому что «профитроли» напомнили ему какое-то крайне неприлично ругательное слово. Когда мы ели котлеты, подошел заступивший на пост Закусонский.

Но тем не менее глаза Сотти были глазами человека ночи, любителя сидеть при свечах за книгами, деловыми документами или картами.

– Как жизнь молодая? – спросил он.

– Амбивалентно, – скосив глаза на мой правый указательный палец, отозвался Витек.

Без сомнения, Сотти знал толк во всех этих занятиях, как и во многом другом: он был одним из тех немногих, кто помогал экипажу во время бури.

Я похвалил его взглядом.

– Что будем заказывать? – приступил к делу Закусонский.

Вооружен Сотти был великолепным абордажным палашом, а такое оружие носят или из бахвальства, или те, кто по-настоящему умеет им владеть. Сотти на бахвала не походил.

– Да мы вроде уже… – самостоятельно буркнул Витек и осекся, заметив мою недовольную гримасу.

— С пиктами нельзя иметь никакого дела,— ответил Конан.— А Митра не нуждается в заступниках. Сотти, ты тоже тревожишься за судьбу этого молодого человека? — Конан кивнул в сторону пажа-аргосца.

– А вот что, – сказал я. – Для начала, я думаю, организуй-ка нам развернутое упоминание в обзорной статье! Лучше всего в «Литературном еженедельнике».

– Развернутое?

— Я полагаю, о нем тревожится вся Мессантия,— усмехнулся градоначальник.— Это Конти, принц аргосский.

– Именно!

Все ахнули, кроме аргосцев, разумеется. Младшего наследника короля Мило еще никто не знал за границей, да и на «Полночную звезду» он явился перед самым отплытием, незаметно, когда церемония проводов еще продолжалась. А после стало не до принцев.

– Рукопись с собой? – деловито спросил Закусонский, по-официантски что-то помечая в блокнотике.

— А он умеет держать в руках то, что у него сейчас на поясе? — невозмутимо спросил Конан.

Я вынул и положил перед ним папку. Он осмотрел ее и сделал над ней несколько пассов, как экстрасенс.

– Та-ак… теплая вещица! Та-ак… Энергетически насыщенная! «В чашу». Хорошее название – емкое… – Он снова черкнул в блокнотике.

— Достаточно хорошо, чтобы убить троих,— дерзко ответил градоначальник.

– Может, возьмешь почитать? – предложил я и почувствовал, как Витек под столом наступил мне на ногу.

— Сотти, ты много на себя берешь! — Посол Аргоса в Кордаве Пиоло, светловолосый полный человек с одутловатым лицом и глазами немного навыкате, встал против градоначальника, скрестив руки на груди и с яростью воззрившись на Сотти, будто желал пронзить его взглядом. Видимо, речь шла о не самой приглядной истории из жизни мессантийского двора.

– Зачем? – удивился Закусонский. – Мне и так все ясно. Четвертак.

— Я говорю то, о чем достоверно знаю,— не ушел от ответа Сотти.

Он получил деньги и ушел, а я посмотрел на Витька взглядом отца, которому обнаглевший сын пытается давать рекомендации по технике детозачатия. Когда мы пили кофе, появился обходчик Гера. Предвидя его приход, я оставил в бутылке немного водки и маслинку на блюдечке.

— Клевета. А клевету смоет только кровь,— зловеще предрек Пиоло.

– Благодарствуйте! – молвил он, выпив и закусив.

— Кровь того, кто лжет,— усмехнулся Сотти.

– Как дела?

– Споспешествую.

Еще мгновение, и эти двое принялись бы выяснять отношения при помощи клинков прямо сейчас, но тут появился Евсевий. В кожаных штанах и грубой льняной тунике ученый выглядел довольно забавно, что, впрочем, не помешало ему немедленно погасить готовый вспыхнуть огонь поединка.

– Интересуются?

— Месьоры думают напоить кровью тех, кому нужна вода? А кто ответит перед всей Мессантией за принца Конти, если благородные месьоры убьют друг друга? И в чем можно упрекать юношу, если зрелые мужи не могут сдержать себя?

– Зело.

– У меня просьба: когда мы уйдем, отнесешь это – вон ей! – Я протянул ему «командирские» часы и кивнул туда, где, откидывая голову, хохотала Анка.

Евсевий смело встал меж Пиоло и Сотти, хотя вооружен был лишь коротким мечом, и как бы ни был аквилонец тренирован, Сотти, пожалуй, справился бы с ним без особых хлопот.

– Всенепременно! – ответил Гера и по-гусарски щелкнул стоптанными каблуками.

— Я не желаю ссоры, Пиоло, тем более здесь,— как ни в чем не бывало произнес градоначальник.— Дозволь мне сопровождать сиятельного принца Конти, дабы уберечь его от таящихся на берегу опасностей.

14. Бабушка русской поэзии

— Дозволяю, ибо не имею права не дозволить сего,— с видимой неохотой проговорил Пиоло.

Ольга Эммануэлевна Кипяткова жила в высотном здании на Котельнической набережной. В каком году она родилась, никто не мог сказать достоверно, но Блока и Есенина, если заходил разговор, Кипяткова называла соответственно – Саша и Сережа. От тех времен остался ее знаменитый портрет «Девушка в красной косынке» кисти Альтмана. Однако несмотря на красную косынку и членство в РКСМ, она прилично знала латынь и блестяще – французский. Все это наводило на мысль, что образование Ольга Эммануэлевна получила как минимум в гимназии. Известно также, что ее четвертый муж, знаменитый поэт-баталист и адъютант командарма Тятина, был репрессирован. Именно тогда она написала и опубликовала в «Правде» известные стихи:

— Пожалуй, хватит и этого,— изрек Конан.— Не стоит перегружать лодки. Нам нужно много воды.

Мы делили с тобой наслаждения,Сообща упивались борьбой,Но идейные заблужденияНе могу разделить я с тобой!

— Найдется ли еще одно место? — произнес уверенный голос с северным, похоже гандерландским акцентом.

Однако звездный час Ольги Эммануэлевны наступил вскоре после войны, когда Андре Жид, приехав в Москву, добился встречи со Сталиным, чтобы уговорить его дать некоторые послабления советским гомосексуалистам. Ее на эту встречу пригласили в качестве переводчицы, потому что штатные сотрудники французского отдела МИДа оказались лексически неподготовленными к такому щекотливому разговору. Как известно, Сталин мягко, но твердо отверг домогательства Андре Жида, но бойкую, миловидную поэтессу заметил и даже на прощание подарил свой «Краткий курс» с теплой двусмысленной надписью. Об этом стало широко известно, а в писательских кругах установилось твердое мнение о больших связях Кипятковой наверху. И когда она, споря с писательским начальством, говорила: «А вот мы сейчас спросим у…» (далее следовали имя и отчество текущего государственного лидера) – и бросалась к «вертушке», секретари гурьбой оттесняли ее от опасного телефона, уверяя, что по такому пустяковому вопросу не стоит тревожить небожителя и что все они решат в своем профессиональном кругу. Решат, разумеется, положительно!

«Ого! — подумал король.— Кажется, кто-то решил вступиться и за честь Аквилонии!»

Пользовалась Ольга Эммануэлевна своими баснословными связями в правительстве и в сугубо личных целях. Так, одну смазливую поэтесску, отбившую у нее статного и перспективного прозаика, она погубила совершенно изощренным образом. Та пришла на партсобрание в парике, а парики тогда у нас в Отечестве были еще в диковинку и стоили больших денег. Так вот, Кипяткова обвинила ее чуть ли не в злостном глумлении над руководством страны, представленном в ту пору, как на грех, исключительно лысыми, лысеющими и облысевающими мужчинами. Несчастная модница пыталась оправдываться, но лишь до тех пор, пока в «Правде» не появились стихи Ольги Эммануэлевны:

— Ваше величество, позвольте!

Когда страна, в труде изнемогая,Меняет русло вековой реки,Тебя интересует жизнь другая:Мужчины, маникюры, парики…

Русоволосый, плохо выбритый барон в колете и с огромным длинным мечом, широколицый, румяный, пышущий здоровьем, ростом с Евсевия и богатого телосложения, выдвинулся в первый ряд, не очень вежливо раздвинув иных придворных.

Испуганный перспективный прозаик поэтесску тут же бросил, и та вскоре исчезла с литературного небосклона, мелькнув париком, как случайная комета. Но шло время, и обстоятельства смягчили Ольгу Эммануэлевну, тем более что год от года поддерживать свою женскую очевидность становилось все труднее: была засунута в дальний угол шифоньера знаменитая красная косынка, появились и платья с глубоким декольте, и маникюр, и французские духи, и даже – парик. Надо отметить, что на ошибках своих Ольга Эммануэлевна никогда не настаивала и умела сознаться в былых заблуждениях как с трибуны, так и в стихах, за что ее, собственно говоря, всегда и ценили:

— Как тебя зовут? — спросил Конан лишь затем, чтобы все услышали имя смельчака. Разумеется, Конан поименно знал всех аквилонских месьоров и купцов, которые отправились вместе с ним.

Висит в шкафу походная шинель.И красная косынка позабыта.Ношу парик, использую «Шанель» —Свидетельства налаженного быта!

— Полагмар из Гандерланда, мой король!

В общем, Кипяткова всегда шла в ногу с эпохой. Что ж поделаешь, если мужчины так переменчивы: сегодня их привлекает в женщине алая косынка, а через сорок лет – парик и призывный запах глумливой парижской парфюмерии.

Открывшая нам дверь Ольга Эммануэлевна была одета в черное, расшитое золотыми дракончиками кимоно, которое непрестанно распахивалось и обнажало мумифицированную ножку. Кроме того, на ней был роскошный кудлатый рыжий парик, а лицо свидетельствовало о том, что косметика может почти все.

Если Полагмар не утопит вельбер,— прошептал Хорса, стоящий за правым плечом короля,— то его стоит взять: говорят, он ходит на медведя в одиночку.

– Ну вот и вы! – радостно воскликнула она и протянула руку, унизанную колечками, перстеньками, браслетиками, каждый из которых мог во времена ее молодости стать поводом для серьезнейшего разбирательства на заседании партячейки.

— Это ни о чем не говорит,— вполголоса отвечал Конан.— Пикты много страшнее медведей.

– Вот и мы! – Я почтительно наклонился и поцеловал сухую ручку, но так, чтобы губы чмокнули мой собственный большой палец, при этом я незаметно ткнул Витька в бок локтем, и он протянул хозяйке предусмотрительно купленный мною букет гвоздик.

— Соизволяю,— громко объявил король.

– О! – застонала она, погрузив лицо в букет, и алые цветы сразу поседели от пудры.

Просторный холл был завешан фотографическими и живописными портретами мужчин, среди которых встречались и знаменитости.

В лодки опустили бочонки для воды, добровольцы разместились рядом с матросами. Король Конан занял место на руле. Вторым вельбером правил боцман Серхио. Капитан Гонзало стоял на палубе, провожая экспедицию.

– А теперь к столу! – голосом капризной гимназистки объявила Ольга Эммануэлевна.

В последний момент к борту протиснулся кхитаец Тэн И.

Стол был накрыт на три персоны. Посредине стояло серебряное блюдо с несколькими ломтиками сыра и пучком зелени, которым даже Дюймовочка не смогла бы прикрыть наготу. Имелось еще несколько кусочков ветчины. И все. После такого обеда комнатная мышь по-собачьи взвыла бы от голода!

— Государь,— громко зашептал он.

– Рассаживайтесь! Вы, должно быть, страшно голодны? Настоящие мужчины всегда страшно голодны!

Конан, не стесняясь, встал и быстро подтянулся по свисавшему канату наверх.

– Скорее да, чем нет, – по моей подсказке молвил Витек и поглядел на меня с благодарностью за предусмотрительно плотный обед в ЦДЛ.

— Государь, я только что видел, как Джоакино спустился из вороньего гнезда…

Я ему ответил взглядом, означавшим: «Вот видишь, важно во всем слушаться старших». Мы сели.

– Ах, я совсем забыла про вино! – вскрикнула хозяйка и умчалась на кухню движением агонизирующей газели.

— Что? — Конан сразу заподозрил неладное.— Жаль, поворачивать поздно. Лодки уже на воде, и без воды нельзя. Следи за ним в оба.

– Совсем бабушка с глузду съехала! – глядя ей вслед, буркнул Витек.

— Слушаюсь, государь.

– Умри! – цыкнул я.

Теперь оставшимся на «Полночной звезде» вдвоем Хорсе и Тэн И предстояло следить за тремя сразу: Джоакино, Гвидо и Седеком.

– О’кей – сказал Патрикей.

Ольга Эммануэлевна вернулась с бутылкой дешевого сухого вина под пластмассовой пробкой – такое даже умирающие с перепою ханыги покупают только в самых безвыходных случаях.

Месьор Сотти сильно оттолкнулся веслом от борта нефа.

– Требуется мужская сила! – прожеманничала она.

— Близ этих берегов часто попадаются острые камни, едва скрытые водой,— предупредил Конан.— Днище такого удара не выдержит.

Витек взял бутылку, ловко поддел пробку зубом и профессионально разлил вино по старинным хрустальным бокалам одним непрерывным движением, не уронив на скатерть ни капли.

Вельбер под управлением короля пошел вперед. Вместе с матросами на весла сели Майлдаф, Евсевий, Сотти и принц Конти. Арриго и братья Родригесы — так звали близнецов — поместились у боцмана Серхио.

– О, вы волшебник! – захлопала в иссохшие ладошки Ольга Эммануэлевна. – Вы можете выступать в цирке!

– Отнюдь! – с достоинством и без всякой подсказки ответил Витек.

Серхио был немолод, сияюще лыс и отличался бычьим здоровьем. С лица у него не сходила сверкающая улыбка, которая, в зависимости от ситуации, легко превращалась в добродушную, сальную, издевательскую, злорадную и зловещую. Боцман был зингарцем с примесью крови аборигенов Черных Королевств, отчего черты лица у него были не столь резкими и точеными, как у коренных его соотечественников, а фигура, несмотря на заметный жирок, все же выгодно отличалась звериной грацией.

Я с грустным предчувствием подумал о том, что Акашин, как всякое талантливое произведение, начинает жить своей собственной, отдельной от автора жизнью. Мы выпили. Взяли по кусочку ветчины, и начался обед, скорее похожий на микрохирургическую операцию, осуществляемую по какой-то странной необходимости огромными серебряными старинными ножами и вилками, наверное, фамильными. Хотя возможен и другой вариант. Один из мужей Ольги Эммануэлевны, поэт-пролеткультовец, служил в ЧК в отделе реквизиций. Погиб он страшно: замешкался у стены, расставляя очередную группу приговоренных, и его по ошибке застрелили свои же. В истории поэзии он остался знаменитыми строчками:

Разделились аргосцы и зингарцы намеренно: дело предстояло трудное и небезопасное, и времени на выяснение того, кто главнее, не оставалось.

Двум сладострастьям охладелымУже не нужен бред строки —Так вышибает парабеллумБелогвардейские мозги…

Бриан, хоть он и в первый раз сел в простую лодку, тут же показал, что грести он умеет не хуже заправских моряков. Длиннющие руки его работали как рычаги. Он задал такой темп, что вельбер стрелой понесся к берегу.

Хотя, возможно, столовая утварь досталась Кипятковой от ее второго мужа – богатого нэпмана, которого она, уличив в неверности, сама отвела в ЧК, где, кстати, и познакомилась со своим третьим мужем и откуда второй муж, разумеется, уже не вернулся. Впрочем, за последовательность ее мужей я не ручаюсь…

– О чем ваш роман? – мелко пережевывая, спросила она.

Серхио, в отличие от Гонзало, не спешил прекословить аквилонскому монарху. Вот и сейчас он распорядился следовать за вельбером короля. Берег приближался быстро. Это был узкий галечный пляж, лишь иногда попадались валуны и россыпи камней поменьше.

Витек посмотрел на меня вопросительно.

Временами Конан оглядывался назад. Капитан Гонзало поднялся на нос и наблюдал, как идут лодки. Одновременно король старался внимательно изучить место высадки, пока оно было на приличном расстоянии, чтобы не допустить непоправимых ошибок. Пляж был шириной едва ли в двадцать локтей, так что естественной защиты от пиктских стрел искать не приходилось, тащить же в вельберы тяжелые металлические щиты никому в голову не пришло. Деревянные, обтянутые кожей, конечно же были. Против туранских или гирканских лучников такие щиты показались бы детскими игрушками, но легким пиктским стрелам могли противостоять. Другое дело, что пикты просто закидали бы матросов стрелами, и никто не сумел бы отбить все, даже Конан. Локтях в пятидесяти на полночь в море впадал ручей. Устье его скрывали густые заросли. Иного источника воды нигде более не было заметно.

– О любви… – сказал я.

– Большой?

— Пристать придется там! — объявил Конан.

– Конечно.

И, чтобы Серхио понял, для подтверждения махнул рукой в том направлении. Серхио кивнул и что-то сказал своим гребцам. Вельберы пошли наискось, отклоняясь к полуночи. Морское дно не предвещало никаких каверз, и Конан сосредоточился на лесе.

– Дайте, дайте!

Я сходил в прихожую, достал из портфеля папку и принес ей.

Заметить скрывшегося в чаще пикта могли разве что леопард или собака, но и то не по зоркости взгляда, а по запаху. Конан знал: пикт мог стоять в двух шагах от тропы, и даже пугливая птица не отличила бы его от коряги. Именно поэтому всякая война в пуще была обречена на неуспех. Надо было или выкорчевать и выжечь этот лес, осушить болота, сравнять с землей холмы и плоскогорья и перебить всех пиктов до единого или вовсе не пытаться подчинить эти земли. Конан всегда стоял за второй вариант, и благодаря этому на закатной границе Аквилонии воцарился нестойкий мир.

– «В чашу», – прочитала она, нежно поглаживая картон сухими ручками. – «В чашу»… Почему «В чашу»? Это знак?

Первый вельбер, слегка поднятый на волне, возникшей от столкновения прибоя и течения ручья, вошел в протоку. Неширокая, всего около пятнадцати локтей, она, похоже, как нельзя лучше походила для целей вылазки. Берега ее были топкими и густо заросли кустами и тростниками. В них легко было спрятаться, но и подобраться к берегу было непросто. В устье ручей пересекал каменный бар, который слегка показывался над поверхностью. Морские волны, докатываясь до него, гасли окончательно. Дальше лежало зеркало лениво текущей воды.

– Вы меня об этом спрашиваете? – строго по инструкции удивился Витек.

– Ну конечно, глупый вопрос, – согласилась она. – Разве можно сказать, откуда приходит к нам вдохновение. «В чашу»… А может быть, вы – гедонист?

В отличие от многих пиктских рек, замутненных множеством примесей от песка, глины, перегноя, зеленых водорослей, опавших веток и листьев, вода этого ручья была прозрачной, Конану это не слишком понравилось: такая река могла стать священной для какого-нибудь клана — из-за своей необычности. Пикты верили в каких-то духов, почитали особенные деревья, каменные россыпи, рощи, холмы и, как назло, реки. Киммерийцы, правда, делали то же самое, но со стороны пиктов такое виделось неправильным и нестерпимым.

– Скорее да, чем нет, – ответил Витек, глянув на мой левый большой палец.

На дне реки, усыпанном плотной галькой, лениво колыхались мохнатые темно-зеленые водоросли. Конан велел гребцам замедлить движение; он ждал Серхио.

– Жизнь так мимолетна, что единственное утешение – длинные романы, – грустно произнесла Кипяткова. – Не так ли?

— Король,— обратился к Конану Сотти, молодецки прищурясь, рассматривавший лес.— Может быть, оставить Серхио за баром — подождать нас? А потом мы поменяемся местами.

– Вестимо, – сказали мы с Акашиным одновременно.

– Вы мне прочтете кусочек? – Она начала развязывать тесемки.

— А кто тебе сказал, что Серхио поступит иначе? — ответил вопросом на вопрос Конан.

– Обоюдно, – ответил Витек согласно указанию и тревожно пнул меня ногой под столом.

— Тогда почему ты пошел первым? — не унимался аргосец.

– Конечно, конечно… – закивала Кипяткова. – Я сейчас пишу воспоминания о Маяковском. Вообразите, ведь он звонил мне в тот роковой день. Звал… А я, глупенькая, тогда увлекалась совсем другим молодым человеком. Не поехала. В результате он умер на руках этой потаскушки Полонской. Не могу себе до сих пор простить!

— Потому что он — король Аквилонии,— авторитетно объяснил Майлдаф и наградил Сотти не менее авторитетным взглядом.

– Трансцендентально, – посочувствовал Витек не без моей помощи.

— Весомая рекомендация,— криво усмехнулся градоначальник, но спорить с горцем не стал.

– Да, в судьбе много трансцендентального… Я всегда верила в хиромантию, даже когда инструктором агитпропа работала. Посмотрите, какой у меня Венерин бугорок! – И она продемонстрировала нам свою пергаментную ладошку.

Сам Конан промолчал. Вельбер, медленно перебирая веслами, будто рак своими ногами, подвигался вверх по ручью.

– Потрясающе! – воскликнул я. – А какая линия жизни!

– Короткая линия жизни! – пожаловалась она. – А как, Виктор, вы относитесь к Блаватской?

— Там! — сказал Конан и вытянул руку в нужном направлении. У правого берега из воды торчал плоский камень.

Я невзначай шевельнул правым указательным пальцем.

— Я не отвечаю за то, что нас не тронут, но, по крайней мере, не сцапают, как коршун цыплят. Вряд ли здесь много пиктов, если есть вообще.

– Амбивалентно, – молвил он.

– Вы очень образованный юноша. Где вы учились?

Лодку осторожно подвели к камню, зацепились баграми, трое матросов выбрались на камень и принялись наполнять бочонки. Конан продолжал пристально наблюдать. Майлдаф и Евсевий держали наготове луки. Принц Конти, левой рукой вцепившись в планшир, правую не снимал с эфеса меча. Он то смотрел на Конана, то туда, куда смотрел и аквилонский король. Как всегда, Конан успевал заметить даже то, на что обращать Внимание было вовсе не обязательно. Так уж поучалось, но глаз мгновенно улавливал все, что видел, а память невольно схватывала увиденное.

– Вы меня об этом спрашиваете? – самостоятельно ответил Витек.

Молодой человек явно имел прежде дело с оружием, но вот на дикой природе, а не в сутолоке города или дворцовых альковах, он очутился в первый раз, и не знал, откуда ждать опасности. Пo-иному вел себя Сотти. Градоначальник был хладнокровен, как змея, охотящаяся на лягушку. По нему не было заметно, что он ждет схватки, но это был взгляд именно охотника за добычей, которая служит ему пропитанием.

– Ах, ну конечно! – засмеялась она. – Что есть книжная мудрость по сравнению с внутренним знанием?

– Вы обещали почитать воспоминания! – встрял я, сообразив, что Акашин готов своевольно вывалить слово, значащееся в «Золотом минимуме» под цифрой «6».

Сотти был хищником, безжалостным и сильным. Но, как истинный хищник, он никогда не убивал ради удовольствия и мог долго и терпеливо голодать. Однако все было мирно, и яркие крикливые птицы, нимало не тревожась, мелькали в ветвях, пронзительно вопя. И это успокаивало. Журчала кристально чистая вода, переливаясь в крепкие дубовые бочонки.

– Ах, я и забыла! – воскликнула она, завязала тесемки и положила папку на край стола. – Сейчас принесу…

Все шло хорошо, и Конан на миг отвлекся, зачерпнув ладонью из ручья…

Она встала, кокетливо прикрыла грудь отворотами кимоно и ушла в другую комнату.

– Ты охренел?! – шепотом набросился на меня Витек. – Что я буду читать?

– Не бойся – до этого не дойдет!

– А до чего дойдет? – осунулся Акашин.

– Трудно сказать…

– Нет, ты скажи!

– Всякое бывает…

– Я тебе не трупоед какой-нибудь! – возмутился мой воспитанник.

– Ладно, – сжалился я, – если что, скажешь, дал обет не прикасаться к женщинам, пока не напишешь своей главной книги. Должна поверить: ей всякие в жизни попадались.

– А зачем эта старая бетономешалка нам вообще нужна?

– Понимаешь, у нее комплекс – каждого мужчину, который ей понравился, она тут же объявляет гением. Это психология. Как бы тебе попонятнее объяснить…

– Чего тут объяснять-то! Знаю: вот у моей Наумихи хахаль – пьянь пьянью, алконавт. А она всем говорит: Жоржик в рот не берет! Чтоб перед людьми не стыдно было!

– Вот! Точно. Если ты ей понравишься – завтра вся Москва будет знать, что ты – гений.

– О чем это вы шушукаетесь? – кокетливо спросила Кипяткова, входя в комнату. В руках у нее было несколько машинописных страничек.

– О вечной женственности! – галантно сообщил я.

– Ах, шалуны! Вот я принесла. Но сначала – чай. Виктор, помогите мне!

Я кивнул, и Витек отправился следом за ней на кухню. Вскоре оттуда донеслись позвякиванье посуды и поощрительный хохоток, какой обычно издает, если верить классике, прихваченная в темном коридоре озорная горничная. Они вернулись: Витек тащил поднос с чайником и чашками, она – блюдечко с пирогом, по размеру напоминающим помет колибри.

– Виктор, вы трудно пишете? – пригубив чай, спросила она.

– Гении – волы, – скосив глаза на мой левый мизинец, молвил Витек.

– А я, вообразите, после каждой страницы чувствую себя, как после ночи любви с кем-то огромным и ненасытным.

– Обоюдно, – отозвался Витек, кисло среагировав на мой содрогнувшийся палец.

Лексикон явно пошел по второму кругу, и с разговорами надо было заканчивать.

– Вы обещали почитать! – напомнил я.

– Да-да, пойдемте в спальню! Я, как Пушкин, пишу всегда в спальне. Я вас не шокирую?

– Нет, спальня – это лучшее из всего, что изобрело человечество! – заметил я.

– Это из Уайльда?

– Я всего-навсего цитирую роман Виктора.

– О! Ну так пойдемте.

– Ольга Эммануэлевна, – обратился я, – вы очень обидитесь, если я покину вас и поручу моего друга вашим заботам?

– Страшно обижусь! – ответила она голосом, дрогнувшим от радостного старушечьего предчувствия.

– Не обижайтесь! У меня встреча с директором «Советского писателя». Они хотят издать роман…

– Ну что с вами поделаешь! Придется нам с Витенькой побыть тет-а-тет…

– Я думаю, это пойдет Виктору на пользу, – кивнул я.

– Не вари козленочка в молоке бабушки его! – самостоятельно взмолился бедный Витек.

Я незаметно показал ему кулак. Мы встали. Хозяйка пошла проводить меня к двери, а Акашин бросил взгляд, каким смертник проводил бы своего сокамерника, которому вдруг вышло помилование. На пороге, протягивая для поцелуя руку, Кипяткова вдруг с тревогой спросила:

– А ваш молодой друг, случайно, не женоненавистник?

– Нет, он – женоненасытник…

– Ах, шалун! – Она засмеялась, обнажив ровные белые зубы из довоенного фарфора. – Можно, я использую это словечко в моих воспоминаниях о Гумилеве?

– Вам можно все! – воскликнул я и, манерно склонившись, поцеловал ее ручку.

По линиям этой руки, наверное, можно было изучать всю бурную, грешную и прекрасную историю двадцатого века.

15. В круге восьмом

С Сергеем Леонидовичем я познакомился в общем-то случайно и по совершенно пустячному поводу. Странно, что я не стал его другом гораздо раньше, ведь постоянно же читал разную привезенную кем-нибудь из-за бугра антисоветчину, самый истошный самиздат и прочую ходившую тогда в интеллигентных кругах инакомыслятину. Сидишь, бывало, в уголочке на открытом собрании коммунистов 4-го автокомбината и шепотом обсуждаешь с редакционными коллегами прочитанный по кругу ксерокс «Августа 14-го». Или продекламируешь на вечере молодой поэзии тонко диссидентские стихи:

За ночь наметился хрупкий ледок,Хотя обещали грозу.– Что ж ты, мой песик, грызешь поводок?Я-то ведь свой не грызу!

И хоть бы хны! И вдруг это случилось… Из-за ерунды. Родители моего литературного знакомца Удоева, в поэтичестве Одуева, работали в торгпредстве на Ближнем Востоке и, прибыв в очередной отпуск, подарили сыну видеомагнитофон. Сейчас-то в Москве видеомагнитофонов больше, чем мясорубок, а тогда присутствие этого – в ту пору серебристого – аппарата в квартире было знаком особой роскоши и вызывающего достатка, ну, как теперь какой-нибудь вечнолетающий Шагал на стенке в гостиной.

С Одуевым, тогда еще просто Удоевым, мы познакомились в литературном объединении «Семафор» при Центральном доме железнодорожника. Занятие там вел старенький, очень душевный поэт, поработавший в юности машинистом и сохранивший пристрастие к железнодорожной теме на весь творческий период. Все, что он пытался сделать для нас, начинающих, это – втолковать нам: знаки препинания в стихах ставить все-таки надо, а если забыли правила пунктуации – такое случается с каждым, – то для подобных случаев есть чудный грамматический справочник профессора Розенталя. Доказывать же нам, что «любовь» – «вой» это не рифма – ни ассонансная, ни йотированная, ни усеченная, никакая, – он давно уже бросил, поняв безнадежность этого дела. Наши стихи он слушал уныло и, вздохнув, произносил обычно одну-единственную фразу: «Ну что ж, это имеет право на существование…» И только если кто-то из молодых поэтов приводил с собой смазливую подружку, старичок оживал и строгим голосом к своей обычной фразе добавлял: «С метафорой работаете. Вижу. А где звукопись? Звукопись где, я вас спрашиваю? Конечно, себя цитировать неловко, но все-таки:

Сту-ча на сты-ках,Ле-тят сос-тавы…

Учитесь, молодой человек!»

Собственно говоря, с подружкой, а то и с несколькими, приходил, как правило, Одуев. Он уже тогда нигде не работал, пьянствовал, безобразничал, распутничал, без устали растлевал и без того ветреных студенток из соседнего общежития педагогического техникума. Стихи он сочинял, кажется, только потому, что это придавало его беспутной жизни некую осмысленность и облагораживало в глазах родителей, присылавших ему из-за границы деньги и вещи. Конечно, если б он, как Бродский, попал под суд за тунеядство или, на худой конец, был бы избит таксистом, как Неонилин, дело могло кончиться если не Нобелевской, то, по крайней мере, Элиотовской премией. Но, увы, даже в самом самозабвенном состоянии он, как на грех, добирался домой целым и невредимым. А что касается тунеядства, то по настоянию родителей он положил свою трудовую книжку, дав умеренную взятку, в какую-то переплетную артель, где трудились исключительно слепые и полузрячие инвалиды. И там, конечно, в глаза его не видели. Позже, ясное дело, он спохватился, из артели уволился и стал широко пропагандировать свой антиобщественный образ жизни, но к тому времени системный кризис советского общества принял столь необратимый характер, что делом о тунеядстве можно было разве что рассмешить народных судей.

Получив «видик», предприимчивый Одуев решил резко улучшить свое материальное положение и открыл по примеру других на квартире видеосалон: собрал по знакомым старые стулья, а на сданную посуду купил видеокассету с двумя фильмами – «Смерть в Венеции» и «Глубокая глотка». Первый, так сказать, для ума, второй – для сердца. Брал он недорого: три рубля с человека, пять – с пары. Причем в эту стоимость входил и граненый стакан чая с ванильным сухарем. Позже он установил контакт с подпольными видеокругами и в порядке обмена мог получить практически любой фильм из ходивших в ту пору по Москве. Бизнес его процветал, тем более что парам, раззадорившимся после просмотра «фильма для сердца», дозволялось уходить целоваться в ванную. Я и сам частенько бывал у него и, как все, в перерывах за стаканом чая или еще чего-нибудь (приносить и распивать не только не запрещалось, а, напротив, приветствовалось) последними словами ругал наше посконное отечественное кино и восторгался западным качеством.

Вскоре, поднакопив денег, Одуев собрался проветриться со своей очередной подружкой в Сочи, а поскольку в ту пору по столице как раз прокатилась серия дерзких ограблений квартир, где имелись видеомагнитофоны, он доверил «видик» мне как профессионально близкому элементу. Получив на две недели аппаратуру, я решил тоже поправить свои материальные дела. Уезжая, Одуев оставил мне кассету с фильмами «Кто-то пролетел над гнездом кукушки» и «Калигула». На «Калигулу» народ повалил валом. Были и такие, которые приходили по нескольку раз и настаивали, чтобы вопреки сложившейся салонной традиции сначала показывали «Калигулу», а только потом уже – «Кукушку», дабы попусту не томиться.

Кстати, громче всех на этот предмет выступал один лохматый мужик в дешевом залоснившемся костюме, похожий на сотрудника КБ. Я его встречал и раньше во время просмотров на квартире Одуева, поэтому даже не насторожился. Помнится, когда в перерывах между фильмами крыли советскую власть за чудовищную политику в области кинематографа, он так и говорил: «На кой черт мне тема труда на экране, мне этой темы в моем КБ хватает! Вы мне нервные окончания взбодрите!» Приходил он раза четыре, приводил с собой друзей, таких же кабэшников, приносил вино, закуску и даже задерживался после окончания сеанса, чтобы пообщаться. Говорили, понятное дело, о жизни, точнее, о том, какая у нас в Отечестве подлая, мерзкая, несправедливая, паскудная, безрадостная, позорная, никчемная, убивающая живую душу и благородное сердце жизнь! Звали его Сергей Леонидович, после второго стакана – Сергей, после третьего – Серега, а потом, когда уже сбивались со счета, – просто Серый… Во время разговоров Серый обычно хватался за голову, лохматил свои вихры и стонал: «Куда катимся? Куда катимся?» – и даже плакал, не надеясь получить ответ на этот роковой вопрос…

Вернулся неприлично загорелый Одуев, забрал аппаратуру. А еще через неделю мне позвонили и осторожным голосом предложили явиться в шестнадцать ноль-ноль в районное управление КГБ в комнату номер семнадцать. Я обомлел. Разумеется, из ходивших по рукам «Посевов», «Граней» и перепечатанных под копирку писем «узников совести» я отлично знал, что у нас в стране к каждому гражданину приставлен, наподобие ангела-хранителя, агент КГБ, а то и два, но тем не менее с работниками этой угрюмой организации сталкиваться мне еще не доводилось.

Управление располагалось в том же доме, где и булочная, куда я заглядывал почти каждый день, не обращая внимания на зеленые ворота с металлической калиткой. Уже по тому, как на меня взглянул сержант с синими погонами, я понял, что крупно влип. Накануне, честно говоря, я обзвонил самых верных друзей и посоветовался, как себя вести, в чем сознаваться, а что намертво отрицать. Все они, ссылаясь на статьи из «Посева» и письма правозащитников издалека, предупреждали: главное – ничего не подписывай, коси под идиота, но не до такой степени, чтобы прямо из «конторы» отправили в психушку.

В маленьком кабинете под портретом насупленного Дзержинского сидел веселенький Сергей Леонидович, он же Сергей, он же Серега, он же Серый… Получалось, что, называя место своей службы, он, в сущности, не врал, а лишь только, чтобы не тревожить общественность, опускал одну букву из аббревиатуры: не КГБ, а КБ.

– Ну привет! – сказал он.

– Привет, – вымолвил я.

– Не бойся! За организацию подпольного просмотра порнографической кинопродукции – до пяти лет усиленного режима. Вот такое кино! Но ты не переживай – ты мне нужен на свободе.

– Зачем?

– Там посмотрим.

– Я ничего подписывать не буду! – ответил я с той истерической непреклонностью, следом за которой обычно идет полная и чистосердечная «сознанка».

– А на хрена мне твоя подпись? Если подпишешь, тебе деньги платить надо. А где их взять? Куда катимся? Мы уж лучше с тобой на общественных началах потрудимся… По-дружески. Думаю, состукаемся… Или нет?

– Состукаемся, – кивнул я, вспомнив передачу радио «Свобода» о разгуле гомосексуального террора в советских лагерях.

– Тогда – ажур! Вот мой телефончик. Будут хорошие фильмы – звони!

– У меня теперь нет «видика»…

– Знаю, но ты все равно, если будет что-нибудь интересненькое, позванивай!

– А что вас интересует?

– Нас? Да ты что, «Кортик» в детстве не читал? Освежи! Давай пропуск отмечу!

Когда я брал бумажку, моя рука постыдно дрогнула.

– Вот бляхопрядильный комбинат! И что вы все так «конторы» боитесь? Такие же люди, между прочим, тут работают. Думаешь, мы всего маразма не видим? Видим, и гораздо лучше вас. Но если все рухнет, ты не представляешь себе, что будет!

– Что? – с совершенно не подходящим к случаю ехидством спросил я.

– Вот рухнет – узнаешь…

Я вернулся домой, и когда мне стали звонить встревоженные друзья, спрашивая, зачем вызывали, у меня хватило мозгов наврать, что все это из-за Снежаны, моей болгарской любви… Они поверили, а Одуев, услыхав эту версию, как-то уж слишком показательно стал мне сочувствовать. Сергею Леонидовичу я решил не звонить. Но он через недельку объявился сам и пригласил погулять по вечерней Москве. Мы бродили по Гоголевскому бульвару и обсуждали состояние умов в среде творческой молодежи. Я соглашался с ним, что государственно-патриотическое мышление в ней начисто вытеснено вестернизированным критиканством, но приводить конкретные примеры избегал. А он почему-то не настаивал. В следующий раз он позвонил через полгода, мы снова отправились на Гоголевский, но пошел мокрый поганый снег, и я пригласил его к себе домой. Мы выпили, разговорились, и он рассказал, как десять лет назад его, студента последнего курса строительного института, перед самым распределением (светил ему Крайний Север, а жене оставалось еще два года учиться) вызвали в партком, и незнакомый серьезный дядя, тщательно побеседовав с ним и проявив доскональное знание самых мелких подробностей его биографии, вдруг напрямик предложил поработать в органах. Зарплата – порядочная, надбавка за звание и выслугу, лечебные, бесплатный проезд в общественном транспорте, а главное – Москва и, что еще главней, квартира всего через пару лет. Сергей Леонидович согласился и не жалеет, тем более что поначалу работал он почти по специальности – курировал строительные организации, где больше занимался хищениями фондированных материалов, и только один раз, когда новый дом треснул поперек, слегка запахло антигосударственной деятельностью. Но потом его вдруг бросили на творческую интеллигенцию, а там – сам черт не разберет! Хорошо, хоть жена у него начитанная, постоянно ходит по театрам и выставкам с подругой и всегда можно проконсультироваться. «Куда катимся?» – совершенно искренне причитал он, обхватив руками взлохмаченную голову.

– Не горюй, Серый! – успокаивал я. – Докатимся – узнаем…

– Вот ты, талантливый парень, – продолжал он, – чтобы книжку свою издать, разную сволочь с шалавами на квартиру к себе пускаешь! А у нас… Думаешь, кто-нибудь о державе думает? Никто! Сейчас садовые участки по управлению распределили, никакой оперативной работы: все кирпич ищут… А я ведь раньше строителей курировал, так мне проходу не дают: помоги, помоги… А что я им, украсть, что ли, помогу?!

– Не помогай им! – посоветовал я.

– Им не помогу. А тебе помогу! Давай я по начальству доложу: мол, есть хороший парень, талантливый. Позвоним куда надо… У нас в «конторе» у одного генерала сын стихи пишет, хреновые-прехреновые, так уже две книжки издал! Позвонить?