– А если точнее, пятнадцатого и шестнадцатого числа? Вы были тут? Вы не выходили из дома?

Я собираюсь, тянусь за блокнотом. Пролистываю страницы. Тринадцатое. Четырнадцатое. Восемнадцатое февраля.

Вмешивается блондинка.

– Мы пытаемся документировать как можно больше. Она любит перечитывать записи, когда ей становится хуже, когда она подавлена. Но, полагаю, что мы пропустили этот день. И все же, если происходит что-то необычное, я это записываю. Ее дочь на этом настаивает.

Женщина с каштановыми волосами наклоняется и забирает у меня блокнот. Она внимательно листает страницы.

– Вижу, в январе она несколько раз убегала из дома.

– Да, такое случалось. Я слежу за ней, но иногда ей удается улизнуть.

– То же случилось и в середине февраля?

– Нет, в феврале нет. Честно говоря, такое бывает очень редко.

– Пятнадцатого февраля Хелен Таэ из дома 2156 видела, как миссис Уайт входила в дом Аманды О’Тул. Это был один из тех редких случаев?

– Вы уже спрашивали об этом много раз. Если это и было, я ничего не знаю. Она не исчезала надолго. Иногда я стираю в подвале. Или готовлю суп. Если она и уходила к Аманде, то вернулась, прежде чем я ее хватилась.

– Разве вас это не беспокоит?

– Еще как. Честно, я стараюсь изо всех сил. Мы поставили замки на все двери, но ее это расстраивает и приносит больше вреда, чем пользы. Лучше оставлять двери незапертыми и следить за ней. Обычно соседи замечают. Такая уж у нас улица. Все приглядывают друг за другом. Ее всегда приводили обратно. Мы сделали для нее браслет, но она его не носит.

– А по ночам?

– По ночам проблем нет. Мне говорили, что бывали случаи, когда их приходилось привязывать к кровати на ночь, иначе ведь неизвестно, что они натворят. Но не она. Она ложится спать ровно в девять и не издает ни звука до шести утра. По ней можно часы сверять.

Но брюнетка не слушает. Она хмурится. Подносит блокнот к самым глазам, проводит пальцем меж двух листов, откладывает его и смотрит на меня.

– Не хватает листа. И его не вырвали. Вырезали. Лезвием или чем-то таким. – Она смотрит на меня, двигает стул ближе к блондинке и говорит чуть тише. – Она ведь была врачом? Хирургом?

– Да, именно так.

– У нее еще остались инструменты? Скальпели?

– Не думаю. Разве они не принадлежат больнице? Никогда не видела тут ничего такого. А уж я бы заметила. В доме нет ничего, о чем бы я не знала. Мне приходится и за вещами приглядывать. Иначе никогда не угадаешь, что она сделает.

Блондинка переводит дыхание.

– На прошлой неделе она выбросила все свои украшения. Мы обнаружили это по чистой случайности – ее дочь нашла бриллиантовую подвеску в снегу рядом с мусорным баком. Мы копнули чуть глубже и нашли ее обручальное кольцо. А потом несколько семейных реликвий – некоторые действительно ценные, другие же скорее сентиментальные. Мы все нашли, и на этот раз мы обыскали весь дом, абсолютно весь. Ножей точно не было. Ее дочь забрала пару побрякушек – особое ожерелье матери и отцовский перстень колледжа – и запрятала все это в банковскую ячейку.

Я издаю какой-то шум. Пока обе женщины не обратили на меня внимание, я и не понимала, что смеюсь.

Я встаю. Иду в гостиную. Подхожу к фортепиано. К стулу. Открываю сиденье. Оно, кажется, забито хламом. Это наше с Джеймсом не-знаю-но-не-могу-место. То есть: я не знаю, что с этим сделать, но выкинуть пока что не могу. Чеки на покупки, которые мы, возможно, вернем в магазин. Детали от чего-то. Носки без пары.

Я копаю глубже. Сквозь старые рецепты на очки для чтения, почти севшие батарейки, журналы «New Yorker». Пока не добираюсь до дна. Я вытаскиваю ее, неплотно обернутую полотняной салфеткой.

Моя особая рукоятка для скальпеля. Она сверкает. Манит. Умоляет ею пользоваться. На ней выгравировано мое имя вместе с датой окончания хирургической практики. Что обо мне говорят в больнице: «спросите мнение другого врача – она здесь лучшая, но она как молоток без гвоздя. Она будет оперировать и заусенцы, если ей дать такую возможность».

Какие-то полиэтиленовые свертки выпадают из салфетки. В каждом из них – сверкающее острое лезвие, готовое к тому, чтобы его вставили в рукоятку. Готовое разрезать. Обе женщины стоят рядом и внимательно смотрят на меня. Блондинка закрывает глаза. Каштановая девица протягивает руку:

– Я вынуждена забрать это, мадам. И боюсь, что вам придется проследовать за мной.

* * *

Мы в машине. Я сижу сзади, за водителем с короткими каштановыми волосами. Не могу точно сказать, мужчина это или женщина. Руки на руле сильные, даже грубые. Руки гермафродита.

Магдалена сидит рядом со мной. Говорит по телефону. Быстро объясняет что-то одному человеку, вешает трубку, тут же звонит еще кому-то. Холодно. Идет снег. Хотя на деревьях уже появились почки. Я опускаю стекло, чтобы ощутить лицом холод. Типичная весна в Чикаго.

Мне нравится использовать это слово – «типичный». «Обычно» – тоже хорошее. И «большую часть времени». И все, что с ними связаны. Любые слова, что могут связать будущее с прошлым.

* * *

Мы в комнате. В ней ничего нет, кроме стола и стула, на котором сижу я. И ни одного знакомого лица. Четверо мужчин. Магдалены нет. Я читаю какой-то документ. Меня спрашивают, понимаю ли я.

– Хотите ли вы говорить со мной, учитывая эти права?

Я несгибаема. Нет. Я требую своего адвоката. Огромное зеркало занимает целую стену. А в остальном – холодное, безжизненное место. Место для проведения допросов.

– Ваш адвокат уже едет.

– Тогда я подожду.

Мои лезвия и рукоятка лежат на столе в пластиковом пакете. Мужчины тихо говорят друг с другом, но ни один из них не спускает глаз с меня и моих вещей.

Я развлекаюсь тем, что представляю себе эту комнату заполненной сигаретным дымом, как в кино. Небритые осунувшиеся мужчины пьют остывший слабый кофе из пластиковых стаканчиков. Но здешние молодчики выбриты, хорошо одеты, пожалуй, даже щеголеваты. У двоих в бумажных стаканах что-то пенится. У третьего в руке энергетик, а у последнего – бутылка с водой. Мне ничего не предложили.

Стук в дверь; входят три женщины. Три высокие сильные женщины. Амазонки! Моя дочь или, может, племянница; та, что помогает мне; и еще одна, ее я, наверное, видела раньше. Эта, последняя, по поводу которой я не уверена больше всего, протягивает мне руку, крепко пожимает ладонь и улыбается.

– Рада видеть вас снова. Хоть мне бы и хотелось встретиться при других обстоятельствах. – Она изучает мое лицо, снова улыбается и говорит: Джоан Коннор. Ваш адвокат. Которой вы платите огромные деньги.

Моя дочь (или племянница) подходит ко мне и кладет руку на плечо.

– Все хорошо, мам, – говорит она. – Они ничего тебе не сделают. Это же Америка. Им нужны хоть какие-то доказательства.

Третья, блондинка, просто стоит позади, у двери. Она сильно потеет. Любопытно яркий румянец. Я тянусь к карману халата за стетоскопом. А потом вспоминаю.

Я на пенсии. У меня болезнь Альцгеймера. Я в полицейском участке из-за моих лезвий. Мой мозг не смог забыть эти факты. Мой пораженный болезнью мозг. И все же никогда я не чувствовала себя такой живой. Я готова ко всему. Я улыбаюсь своей дочери (или все же племяннице?), но она не улыбается в ответ.

Адвокат поворачивается к мужчинам. Если раньше они держались на расстоянии друг от друга, то сейчас полицейские выстроились в линию, почти соприкасаясь плечами, о напитках они и вовсе забыли. Мужчины на страже. Против врага.

– Вы выдвигаете обвинение доктору Уайт?

– У нас есть несколько вопросов. Она отказалась говорить без вас.

У нее есть на это право.

– Мы ей это объяснили. Можем мы теперь продолжить?

Адвокат кивает.

– Пожалуйста, принесите еще стулья.

Мужчины разрывают строй. Двое выходят из комнаты и возвращаются с четырьмя складными стульями, еще один приносит две чашки воды. Одну он молча предлагает мне, другую – девушке.

Адвокат садится справа от меня, дочь (племянница) – слева. Она не убирает руку с моего плеча. Блондинка остается у двери, отмахнувшись от мужчины, жестом предложившего ей присесть.

– Где вы были шестнадцатого и семнадцатого февраля?

– Я не помню.

Вмешивается мой защитник.

– Ее спрашивали об этом множество раз. Она ответила, как могла. Как вам известно, у доктора Уайт деменция. Она не сможет ответить на многие ваши вопросы.

– Понятно. Когда вы в последний раз использовали свой скальпель?

– Не знаю. Какое-то время назад.

– Вы были хирургом-ортопедом, так ведь?

– Да, верно. Одной из лучших.

Мужчина позволяет себе улыбнуться.

– И вы специализировались на кистях?

– Да, хирургия кисти.

– Что вы здесь видите? – Он протягивает мне несколько фотографий, я их изучаю.

Кисть взрослого. Женская. Среднего размера. Большой палец – единственный из оставшихся. Другие отделены в суставе между головкой пястной кости и проксимальной фалангой.

– Как бы вы охарактеризовали срезы?

– Аккуратные. Но не прижженные. Судя по количеству свернувшейся крови, сделано не по протоколу. Но, видимо, это работа профессионала.

– Какой, по-вашему, инструмент здесь использовали?

– Невозможно определить по этим фотографиям. Лично я бы использовала лезвие номер десять для ампутации, но здесь надрезы были сделаны не из терапевтических соображений.

– А тут есть лезвие номер десять? – Он указал на пакеты.

– Разумеется.

– Почему «разумеется»?

– Потому что это самое подходящее лезвие для самых распространенных хирургических процедур. Всегда нужно иметь одно про запас.

– Вы же знаете, чьи это фотографии? Чья это рука?

Я смотрю на адвоката. Качаю головой.

– Аманды О’Тул.

– Аманды?

– Именно так.

– Моей Аманды?

– Да.

Я лишилась дара речи. Я смотрю на девушку, что все еще обнимает меня. Она кивает.

– Кто мог сделать такое?

– Это мы и пытаемся выяснить.

– Где она? Я должна увидеть ее. У вас есть пальцы? Их можно пришить, раз срезы такие аккуратные.

– Боюсь, что не получится.

Стены начали сдвигаться. Откуда-то я знала, что он собирается сказать. Эти фотографии. Этот участок. Адвокат. Моя рукоятка скальпеля. Лезвия. Аманда. Я закрываю глаза.

Моя дочь (племянница) вмешивается:

– Сколько еще раз вы будете с ней это делать? Где же предел вашей жестокости?

– У нас нет выбора. Когда детектив Лутон нашла скальпель, у нас не осталось выбора.

– Вы имеете в виду, когда моя мать вручила вам скальпель? Стала бы она это делать, если бы была виновна?

– Может быть. Если сама не помнит, что сделала. – Он повернулся ко мне: – Вы убили Аманду О’Тул?

Я не отвечаю. Не отрываясь, смотрю на свои руки. Целые и не перепачканные кровью.

– Доктор Уайт, сосредоточьтесь: это вы убили Аманду О’Тул, а затем отрезали ей четыре пальца?

– Я не помню, – говорю я ему. – Но эти картинки делают мне больно.

Мужчина пристально смотрит на меня. Я отвечаю на его взгляд и качаю головой:

– Нет. Нет. Конечно, нет.

– Вы уверены? В какую-ту секунду мне показалось…

– Моя клиентка ответила. Не изводите ее. Она нездорова.

Один из оставшихся полицейских, тот, что пониже и посветлее, он еще пил энергетик, вмешивается:

– Странно, что что-то она знает, а что-то – нет.

– Такова природа ее болезни, – говорит девушка, сидящая рядом со мной. – Темные и светлые полосы.

– Я просто говорю, что мне показалось, что она что-то вспомнила.

Он поворачивается ко мне.

– Что-нибудь. Хоть что-нибудь еще приходит вам на ум?

Трясу головой. Смотрю прямо перед собой, не поднимая на него глаз. Кладу вспотевшие ладони на колени, под стол.

Мой адвокат встает:

– Вы выдвинете обвинение моему клиенту?

Первый мужчина с сомнением говорит:

– Нам нужно еще кое-что проверить.

Мне не нравится, как девушка и адвокат посмотрели друг на друга. Мы встаем, один из мужчин подает мне пальто. Я ищу блондинку, но она уже ушла.

* * *

Из моего блокнота. Странный почерк с необычным наклоном. Запись датирована 8 января и подписана Амандой О’Тул.

Я заскочила поздороваться. Дженнифер, ты, кажется, держишься молодцом. Ты меня узнала. Вспомнила о моей операции на колене, которая была прошлой осенью, и то, что этой весной я собиралась выставить кашпо с томатами на задний двор, где всегда солнечно. Но выглядишь ты неважно. Похудела и вокруг глаз темные круги. Меня страшно бесит, что я тебя вот так теряю, подруга.

Но сегодня у меня нет повода для жалоб. Мы сидели в гостиной и говорили в основном о наших мужчинах: Питере, Джеймсе и Марке. Ты не вспомнила, что и Питера, и Джеймса уже нет рядом. Один в Калифорнии, а другой – в мире, что много лучше или же гораздо хуже нашего.

Питеру нравится Калифорния. Он частенько пишет мне по электронной почте. Спрашивает о тебе. После сорока лет брака не так-то просто сжечь все мосты. Питер и поиск жизненной философии. Жить в трейлере посреди пустыни Мохаве с молоденькой девчушкой, повернутой на оккультизме. Люди спрашивают, как я это выношу. Им кажется, что он меня бросил.

«Дом не кажется пустым?» – спрашивают они. Ну, вообще-то, он всегда таким был, нас же было всего двое в этой громадине. Может, когда ты продашь свой дом и переедешь, я тоже перееду. Больше ничто не держит меня на этой улице.

Ты говорила о том, что тебя беспокоит Марк. Он унаследовал слишком много плохих черт Джеймса, и ни одной – хорошей.

Тут я с тобой не согласна. У Марка есть уязвимое место, которое может его спасти. Это его пугает. Джеймс никогда не признавал слабостей. Крайне самонадеянный до самого конца. Жизнь рядом с таким человеком может изрядно поколебать уверенность в себе, твой муж ведь никогда не сомневался в своих силах.

Но такая самоуверенность таит в себе опасность. Если ты пойдешь за таким лидером, а он оступится, тебе тоже достанется. Он потопит вас обоих. Здоровый скепсис очень даже неплох, а для брака даже необходим. Возможность иногда дать отпор. Ты так никогда не могла.

Послушай меня, мой брак без следа испарился после сорока лет вместе. Разве не должно это было быть болезненно, вызывать хоть какие-то эмоции? Должно. Должен был остаться хоть какой-то осадок. Что-то не так со мной и с Питером, раз все было так легко, раз все закончилось так просто.

По крайней мере, когда умер Джеймс, ты хоть что-то чувствовала. Это выливалось в странные формы, но ты глубоко переживала. Я знаю, что ты не помнишь то время, но ты вдруг сделалась завзятым садовником. Странно. Ты – и грязная работа. Точнее, ты начала рыть ямки на заднем дворе.

После того, как ты выкопала с дюжину, посадила в них розовые побеги из теплицы на Холстед-стрит. Впервые ты пришла в подобное место. А потом ты их забросила. Они, разумеется, погибли. Во дворе была куча холмиков свежей земли, на которых лежали мертвые побеги. Работа свихнувшегося крота.

Помнишь хоть что-то о тех днях? У тебя только начинали проявляться некоторые из симптомов. Конечно же, ты поделилась со мной своими опасениями. Джеймсу ты не говорила. А детям? Мне кажется, что нет. Ты просто наняла сиделку и предоставила им самим обо всем догадываться.

Магдалена сказала, что приступы агрессии становятся все хуже. Я еще ни одного не видела. Она говорит, что я тебя успокаиваю. Думаю, что это скорее знание, чем какой-то дар. Я достаточно прочла об этой болезни, чтобы понимать – нельзя предсказать будущее по прошлому. То же самое говорят о воспитании детей: как только решишь, что освоил это мастерство, все меняется.

Поэтому учителя ненавидят преподавать в разных классах, поэтому я и работала с семиклашками все сорок три года. Попробуй-ка применить все свои идеи и программу к ребенку хотя бы годом старше. Это просто не сработает.

Ты с уверенностью сегодня говорила о Фионе. Тут все ясно. По поводу нее мы единодушны. Она молодец. Мы так ей гордимся. Я так же волновалась за нее, пока она была подростком, как и любой родитель. Страшновато было за ней наблюдать лет с пятнадцати и до двадцати с небольшим.

Ты знаешь, что я серьезно отнеслась к своим обязанностям крестной. Меня не беспокоили секс и наркотики, потому что в ее жизни было и то, и то. Она была самым обычным подростком. Я больше волновалась о ее комплексе спасителя. Она всегда выручала Марка. А потом еще тот ужасный мальчик. Слава богу, с ним все закончилось до того, как ей исполнилось двадцать. А то еще замуж бы за него вышла.

Разумеется, это не могло длиться вечно. Но это повлияло на Фиону. Ранило ее. Наверное, она сильно переживала. Сильнее, чем я после сорока лет.

Хватит! Мне пора. Веди себя хорошо, дорогая подруга. Я скоро еще загляну.

* * *

Я много думала о детях. Они были так близки. Марк был настолько старше Фионы, что казалось, он ее оттолкнет, ему будет с ней скучно. Но он никогда так не поступал. И все же они рассорились. Марк иногда так ведет себя. Злится, придирается к каждому слову, отрекается от людей. А потом, через полгода-год, возвращается как ни в чем не бывало, прося прощения.

Сначала она была слишком маленькой, чтобы общаться наравне с его друзьями. Я видела, как она вздыхала то по одному, то по другому из них, но не придавала этому значения. Она была слишком худосочной, неуклюжей, слишком, черт побери, умной, чтобы интересоваться звездами футбола и героями баскетбола, которые тогда были в фаворе у дружков Марка. Но был среди них один; Фионе тогда было лет четырнадцать. У нее больше не было детского обаяния, а приятные девичьи черты еще не развились. Она была замкнутой и скрытной.

Но этот мальчик – этот юноша – однокурсник Марка, его сосед по комнате из Северо-Западного, разглядел в ней девушку. Я всегда была начеку, когда дело касалось хищников, но Эрик проскочил мимо моих радаров. Слишком болезненный, слишком робкий, совсем не очаровательный и не заносчивый, а именно это казалось мне тогда обязательной чертой успешного соблазнителя.

Я не знаю, что произошло между ними. Фиона мне не сказала. Он разбил ей сердце? Заразил чем-то? Она сделала аборт? Все из этого могло случиться, но мне кажется, что там случилось что-то не столь драматичное. Одно время я думала, она просто помогала ему с курсом статистики. И Аманда тоже так думала. Ей казалось, что девочка жалеет парня из-за его замкнутости. Никому и в голову не пришло, что ей от него что-то может быть нужно. О Фионе просто невозможно было думать в таком ключе.

Я положила этому конец однажды вечером, когда застала их: они сидели на переднем крыльце. Я не следила за ними, даже не думала о них, просто открыла дверь, а они были там. У него был обиженный взгляд, из тех, что парни любят использовать, он будто говорит: «Ты меня совсем не любишь». Не из тех, что может подействовать на Фиону, как я думала. А потом я увидела ее выражение лица. Не любовь. Нет. Кое-что похуже. Нечто вроде отчаянной обязательности. Извращенное смирение с тяжкой ношей.

Я изо всех сил старалась сдержаться и не пнуть его по костлявой заднице. Я и сейчас отчетливо помню его обиженно ссутуленные плечи, то, как он облокачивался на Фиону, желая, чтобы она отдала ему часть своей силы. Она обернулась, поняла, что именно я увидела, и тело ее, казалось, стало легким как пушинка, когда я покачала головой. Нет.

Позже вечером она в слезах обвиняла меня в том, что я разрушила ее жизнь. Так мы с удовольствием разыграли этот особый вид игры «дочки-матери», одурачив и Джеймса, и Марка. Но мы знали, что произошло на самом деле. Своевременное спасение, встреченное с благодарностью.

* * *

Я нашла письмо рядом с утренней порцией таблеток и стаканом сока. На нем было мое имя, а адреса не было. Марки тоже. Два листа нелинованной бумаги, мелкий неразборчивый почерк. Я пробежала по нему взглядом, а потом перечитала.



Мам,

мне жаль, что в последний мой приезд все так закончилось. Я так и не понял, что сделал не так. Но этот случай только подтверждает то, что я хотел сказать. Пришло время тебе продать дом и переехать в специализированное заведение.

А еще, мне кажется, настало время использовать мои полномочия поверенного. Я знаю, что тебе этого не хочется. Ты ценишь свою независимость. С помощью Магдалены шестьдесят пять процентов времени ты хорошо справляешься. Но что с остальными тридцатью пятью?

Меня очень беспокоит расследование убийства Аманды. Одно то, что ты могла быть к этому причастна (в это я, разумеется, не верю), – уже серьезное основание для переезда.

Думаю ли я, что ты опасна для окружающих? Нет. Думаю ли я, что ты можешь причинить вред самой себе? Да. Подозреваю, что я знаю не все. Подозреваю, что Магдалена с Фионой многое скрывают от меня.

Ты дала мне это право. Я его не просил. Но, раз уж оно у меня есть, я со всей ответственностью выполню свои обязанности. Конечно же, ты можешь забрать у меня такие полномочия. Ты можешь сделать то, к чему тебя принуждает Фиона (да, я пролистал твой блокнот, когда заезжал в последний раз), и лишить меня власти. Но думаю, что ты понимаешь – это будет ошибкой.

Насчет Фионы. Я беспокоюсь за нее. Почти так же, как и за тебя. Как я и сказал, когда виделся с тобой в последний раз: ты знаешь, как это с ней бывает. Как она отлично держится долгое-долгое время, а потом все идет наперекосяк – и очень быстро. Помнишь, как тогда, в Стэнфорде? Отцу пришлось отправить ее в безопасное место, чтобы она смогла наконец расслабиться.

В любом случае я знаю, что сестра считает иначе, но твои интересы для меня превыше всего.

Полиция много раз вызывала тебя на допросы. Знаю, что, если бы у них что-то было на тебя, они бы тут же без колебаний признали тебя вменяемой.

Я очень за тебя волнуюсь. Знаю, я не всегда выражаюсь дипломатично. И, как мы обсуждали уже много раз, я не отец. Я не сладкоречивый корпоративный юрист по финансовым вопросам, я ворчун. Но мне не все равно.

По закону, как ты когда-то знала (и, может, ты все еще помнишь это, когда твои мысли проясняются), недееспособность необходимо устанавливать для каждого отдельного случая. Может, ты и не в состоянии самостоятельно одеться, но ты в состоянии принять решение, где хочешь жить. Я признаю это.

То, что ты доверила управление финансами Фионе, с одной стороны, было мудрым решением. Ты осознала, что не можешь действовать в своих интересах. У тебя есть внушительные сбережения, и не стоит ими рисковать. Это был верный шаг… Почти.

Это я так витиевато подвожу к тому, что хочу, чтобы тебя признали умственно неполноценной. Для твоей же юридической защиты. Как раз самое время.

А еще я не уверен в том, что Фиона – лучшая из тех, кто может присматривать за твоими деньгами. Определенно, она с этим справляется. Но можно ли ей доверять? Мне было бы спокойнее, если бы у меня были копии выписок с твоих счетов. Можем ли мы устроить такое?

Попытайся читать эти строки, помня, что я желаю тебе только добра. Умственная неполноценность – всего лишь ярлык. Он не имеет ничего общего с твоим реальным состоянием. Тебе не станет вдруг хуже, если суд или закон признает тебя такой. Ты будешь тем же самым человеком. Ты избежишь больших проблем и затрат, приняв это решение. Так лучше, чем ждать, пока к тебе снова придет полиция или даже выдвинет обвинение.

Я вернусь завтра и попытаюсь еще раз. Поверь, я действительно хочу помочь.

Твой любящий сын,

Марк

* * *

Сегодня умерла моя мать. Я не плачу, потому что пришел ее час. Ничего не поделаешь. Ничем не поможешь.

«Ох, Мэри!» — говорил мой отец, когда она делала что-то невообразимое: танцевала канкан на стуле во время официального приема, забрасывала камнями голубя на глазах у перепуганных прохожих. Ох, Мэри! Их любовный дуэт.

Такой очаровательный мужчина, мой отец. У него был ровный характер, как сказал бы Торо. Как он в итоге оказался с моей матерью? Она флиртовала с гомосексуальными священниками, нагло врала и открывала бутылку виски каждый день в четыре часа. И вот она умерла.

Мой вылет в Филадельфию задержали, поэтому, когда я приехала в хоспис, кровать уже была пуста – кто-то не удосужился проверить, что я уже в пути. Я села на полосатый матрас. Разве это имеет значение? Нет. Не думаю, что она хоть в каком-то смысле знала меня.

Под конец она бредила. Ярая католичка, в последние месяцы она отринула Христа и Богоматерь ради дев-мучениц. Тереза Авильская, Екатерина Сиенская и святая Лючия были всегда с ней рядом. Она хихикала, махала салфеткой и предлагала им кусочки еды. Они были постоянно голодны и невероятно остроумны, судя по смешкам моей матери и постоянным попыткам накормить их.

Она не утратила своего озорства. Ничуть. Однажды она припрятала пакетик с кетчупом с ланча и выдавила его на ладони, у полулунных костей, и на щиколотки, у таранно-ладьевидной кости. Горькие, отдающие уксусом стигматы. Помощница медсестры закричала, к очевидному удовольствию моей матери. Она хлопнула по ладони невидимого сообщника.

Добило ее падение. Оно ее обезвредило. Ее ноги подогнулись, пока она ковыляла от кровати к туалету. Она рухнула на пол, ей помогли, но все же это было начало конца.

В тот же вечер у нее начался жар. Всю ночь она общалась со своими святыми. Но это был не тот бред, что обычно: она прощалась. Она целовала дев напоследок, ласково и подолгу обнимала их. Она махала на прощание докторам, медсестрам и санитарам. Она махала посетителям хосписа в коридоре. Попросила большой стакан шотландского виски и получила его. Над ней провели последние обряды. Прощайте, прощайте!

Моего отца она даже не упомянула. Как и меня.

Она до последнего любила грубые шутки. Когда санитары пришли за ее телом, один из них заметил странный бугорок между ее грудей. Осторожно он запустил руку под ее рубашку, вскрикнул и отпрыгнул, тряся рукой. «Тебя что-то укусило?» – улыбаясь, спросил его напарник. Именно так: вставная челюсть моей матери. Красавица в молодости, она никогда не теряла веру в свою привлекательность. Поэтому последним ее действием было поставить ловушку туда, куда, по ее мнению, кто-то мог полезть.

Медсестра рассказала мне все это, и я улыбнулась. Интересно, что останется в моих мыслях в самом конце. К каким простым истинам я обращусь? Какие злые шутки я сыграю и над кем?

– Дженнифер.

Кто-то трясет меня. Медсестра.

– Дженнифер, время принять таблетки.

Нет, мне нужно позвонить в похоронный зал. Подготовить все к кремации. Ведь мне невыносима мысль о погребении в землю. Прах к праху – вот то, что нужно. Участок уже оплачен. Отец уже там. Любимый муж и отец. Все, что нужно, – сделать вторую гравировку на надгробии. Я могу заказать надпись на завтра и успеть на вечерний самолет. Назад к операциям, Джеймсу и детям.

– Дженнифер, ты в Чикаго. Ты дома.

Нет. Я в Филадельфии. В хосписе «Милосердие». С телом матери.

– Нет, Дженнифер. Твоя мать умерла давно. Много лет назад.

Это невозможно.

– Но это так. А теперь прими таблетки. Вот вода. Хорошо. Может, прогуляемся?

Она протягивает руку. Я беру. Изучаю. Когда я не могу заснуть, когда мне не по себе, я даю вещам имена. Пытаюсь запомнить то, что важно. И использую их правильные названия. Названия – очень полезная вещь.

Пробегаю пальцами по ладони. Это крючковидная кость. А это – гороховидная. Трехгранная, полулунная, ладьевидная, головчатая, трапециевидная. Пястные кости, проксимальные фаланги, дистальные фаланги. Сесамовидные кости.

– У тебя очень ласковые руки. Думаю, ты была хорошим врачом.

Может быть. Но необязательно хорошей дочерью. Когда ты говоришь, это случилось?

– Больше двадцати лет назад. Ты рассказывала мне.

Я скорбела?

– Не знаю. Меня тогда не было рядом. Наверное. Ты не из тех, по кому все сразу видно.

Я все еще держу ее за руку, перебирая пальцы. То, что важно. Истины, которых все придерживаются до самой смерти. «Эти штуки делают нашу жизнь такой, какая она есть, – частенько говорила я на своих лекциях, указывая на фаланги. – Отнеситесь к ним с надлежащим почтением. Без них мы – ничто. Без них мы едва ли люди».

* * *

Красавчик уходит через заднюю дверь в тот момент, когда Джеймс входит в главную. Двойственность. Вести охоту и быть равнодушной. Он так молод. Я ему выговаривала за плохо снятые швы.

– Но мы же видели, что функции пациента улучшились, после того как я восстановил поврежденный сустав. – Он спорил, почти хныча. Совсем не привлекательный сейчас, в этой ситуации. Совсем.

– Неуклюжесть неопытности, плохое настроение больного.

– За что вы так со мной? – спросил он.

– Потому что у меня не может быть любимчиков.

– Люди заметят?

– Это скомпрометирует меня и больницу.

– Если я так плох, зачем со мной возиться?

– Потому что ты не так уж и плох. Потому что ты красив.

Это долго не продлилось. Да и могло ли? И слухи пошли. Но я ни на секунду не пожалела. И все же это утрата. Потерять и скорбеть. И не мочь выплеснуть эту скорбь наружу. Тут слишком много одиночества.

* * *

Я протягиваю руку и не нахожу ничего, кроме простыней. На часах четверть первого ночи, а Джеймса все еще нет. То, что я знаю, где он, не ослабляет моей тревоги. Мы живем в неспокойном мире, а между часом ночи и тремя – самое опасное время.

И не только снаружи, на улицах города, но и здесь, в доме. Иногда я вылезаю из кровати, чтобы сходить в ванную и облегчиться или проверить заперты ли двери и окна; и я слышу дыхание. Неровное и сбивчивое. Когда в доме не должно никого быть. Ни детей, ведь они давно разъехались. Ни Джеймса, ведь он еще не вернулся из своих странствий.

Я ищу источник шума, он в одной из спален. Дверь открыта. Я вижу что-то в кровати, большое и длинное. Мужчина или женщина? Человек или гомункул? В этот час, в это странное время, когда ты еще толком не проснулся, возможно все.

Я глубоко дышу, чтобы подавить ужас, закрываю дверь и ухожу. До лестницы, вниз по ступенькам, почти падаю в спешке. Я ищу безопасное место. Единственная комната с дверью – ванная. Запираюсь, сажусь на унитаз и пытаюсь успокоиться. Хоть бы рядом оказался кто-то, в кого можно вцепиться, кто похлопает меня по руке и скажет, что все это просто сон. Или кино. Потому что я больше не вижу разницы. Но здесь никого нет.

Магдалена то и дело уходит, оставляя меня наедине с неизвестным существом. Я вдруг страстно мечтаю о собаке, птице, рыбке, хоть о ком-то с бьющимся сердцем. Мне нравятся кошки, но у меня их никогда не было, потому что меня бесит мысль о том, чтобы держать взаперти существо, рожденное для свободы. Но в Чикаго я бы пошла на этот риск.

Беспокоилась ли я, когда Джеймс впервые не пришел домой? Ночь первородного греха. Не очень-то. А потом все тайное стало явным, и боль ушла; ее сменил гнев.

Я злилась не на него, ну разве что самую малость, это была быстро погасшая искра. И я злилась не на себя. Я никогда не считала себя жертвой. Ценила себя так же высоко, как и окружающие, особенно самые близкие. Джеймс. Дети, даже в ужасный пубертатный период. Аманда, конечно же. Я никому не говорила о Джеймсе, кроме нее, а она расстроила меня банальностью своего ответа.

– Нет ничего хуже предательства. Когда уходит доверие, уходит и уважение.

На самом деле, как я ей и сказала, есть множество вещей и похуже. И уважение всегда провожает доверие до дверей.

– Что может быть хуже предательства?

– Потеря зрения. Потеря руки. Почти любое физическое нарушение или деформация.

– Болезнь?

– Да.

– У тебя есть здоровье, значит, у тебя есть все. – Она состроила гримаску, будто бы говорила что-то очевидное.

– В общем-то да.

– Ну что же, если это не самоуверенная позиция врача, я не знаю, что это. Неудивительно, что они зовут тебя «молотком».

– А там полно настоящих гвоздей.

– И как близка тебе эта теория?

– Какая?

– Что физические страдания побеждают психологическую, эмоциональную и душевную боль.

– Ну, очевидно, что все они взаимосвязаны! Я воспринимаю это как врач: когда ко мне приходят пациенты, я делаю все посильное, чтобы их вылечить. Или смягчить последствия болезни, если это невозможно. Понятно, что физическая травма может вызвать очень сильные эмоциональные и психологические симптомы, их нужно отслеживать при помощи прогнозов.

– А религиозные последствия?

– Они для меня загадка. Как может потеря руки привести к религиозному кризису? Средневековые доктора, конечно же, думали иначе: недостаток веры приводит к болезням. Разврат, например, ведет к проказе. Но должно же быть что-то еще.

– Это может заставить сомневаться в твоем боге. Их знание о том, как работает Вселенная. Чувство правильного и неправильного. Позволь мне задать вопрос иначе. Что могло бы вызвать кризис веры у тебя? Что могло бы перевернуть твои взгляды на жизнь?

– Ну уж во всяком случае не интрижка Джеймса! Я знаю, что большинство людей не поймет этого, но наши узы гораздо крепче. Это закончится. Мы это переживем.

– Хорошо. А что потом?

Я задумалась. Какое-то время ушло на то, чтоб Аманда налила себе еще чашку кофе.

– Думаю, что меня больше всего пугает разложение.

– И ты считаешь, что разложение – это?..

– Процесс или действие гниения или порчи чего-то. Сделать что-то чистое гнилым.

– То есть Джеймс, обманывая тебя, не разлагает ваш брак?

– Нельзя так просто испортить то, что есть у нас с Джеймсом. Хотя я почти уверена, что ты спросишь об открытости наших отношений. – Я говорю медленно, потому что всерьез задумалась.

– Да, конечно же, спрошу.

– Это, безусловно, трагедия, когда что-то приличное и хорошее становится пошлым. Вот что так пугает в католической церкви, защищающей своих священников. А растление малолетних – это настоящее зло…

– Вот почему тебя не так пугает Джеймс. Потому что никто из вас не без греха.

– В общем, да.

– А каким должно быть наказание за растление?

Она играет со мной, и я это понимаю. Опасная игра.

– Как я и сказала, растление – это настоящее зло. Его нужно истреблять.

– То есть оно заслуживает смерти?

– Да, когда проявляется в чистом виде.

– Но ты же против смертной казни. Ты ходила со мной на митинг. Мы стояли со свечами.

– Не нашим судам разделять добро и зло.

– А кому?

– Разве мы не слишком далеко ушли от того, о чем говорили раньше? Мы начали с обсуждения доверия и предательства, а теперь ты надо мной смеешься.

– Ничуть.

– Так оно и есть.

– Ладно. Ты права.

Воспоминание блекнет, как фильм в конце. Я больше не слышу голоса Аманды, но все еще могу различить отдельные слова, будто они написаны в воздухе. Уважение. Невинность. Смерть. Яснее, чем моя нынешняя реальность. Я сижу в темноте и пытаюсь не вслушиваться в то, как дышит дом.

* * *

Джеймс был очень зол прошлой ночью. По его словам, кто-то залез в его ящик с носками и украл все чистые пары. Кто-то украл его любимую расческу. Кто-то пользовался его бритвой. Он похож на папу-медведя. Кто съел мою кашу? Разумеется, мы оба знаем, кто это. Фионе тринадцать, самый сложный возраст.

* * *

Потребность. Ненавижу это слово. Ненавижу саму суть. Определенные потребности неизбежны. Мне нужен кислород. Нужны питательные вещества. Нужно тренировать этот сосуд, мое тело. С этим я могу смириться. Но моя потребность в компании, это что-то совсем другое. Общество в операционной, в раздевалке, Аманда за моим или ее кухонным столом.

С тех пор как мне нельзя выходить к людям, их привозят ко мне. Я больше не вижу, как передают друг другу деньги. Это делается за моей спиной, ловкость рук, с тех пор как я передала полномочия финансового представителя Фионе. Теперь мы притворяемся. Притворяемся, что Магдалена – мой друг. Что она здесь по своей воле, что я ее пригласила в гости.

Так мы здесь и живем, странной парой. Женщина без прошлого. И женщина, отчаянно пытающаяся уцепиться за свое прошлое. Магдалена больше похожа на чистую доску, а я скорблю, что с моей доски все насильно стирают. Каждая с потребностями, которые вторая не сможет удовлетворить.

* * *

Тебя до смерти пугает беременность в сорок. Тебя до смерти пугает то, что ты сама не подозревала ни о чем, пока простодушная коллега не поздравила с будущим прибавлением в семействе. Но у тебя никогда не было регулярного цикла. Марка зачинали шесть лет. Ты сдалась. Почти согласилась завести собаку. Вы больше не предохранялись. И теперь вот это.

Как отреагирует Джеймс? Догадается ли он? Что он будет делать, когда пройдет первый шок? Ты до сих пор с изумлением смотришь на белую полоску с розовым плюсом на конце. Ты всего лишь помочилась на нее и изменила свою жизнь навсегда.

* * *

Мы сидим в гостиной: Марк, Фиона и я. Я смутно припоминаю их недавние дрязги. Ка-кую-то отчужденность, она явно расстроила Фиону. Марку, как мне кажется, все равно. Но, судя по всему, они уже помирились. Марк развалился на длинной кожаной кушетке, а Фиона сидит в кресле-качалке, улыбаясь ему, как когда-то она, будучи маленькой девочкой, восхищалась старшим братом.

– Они думают, что на этот раз ты у них в руках, – говорит Марк. – Но все их пробы были бездоказательны. Он теребит ремешок часов. Он не кажется особенно уж озабоченным. Я заметила на лице девушки легкую усмешку.

– О чем вы говорите? – спрашиваю я. Я раздражаюсь. Сегодня мой материнский инстинкт не особенно силен. У меня еще куча бумажной работы, да и устала я сильнее, чем хотелось бы. Мне бы сейчас хотелось выпить чашку кофе и уйти в свой кабинет, а не болтать с этими юнцами, кем бы они мне ни приходились.

– Забудь, – говорит Фиона, что я тут же и делаю. И смотрю на часы. Я замечаю, что это увидела Фиона, усмешка вновь появляется на ее лице, но Марк уже разглядывает мою литографию, висящую на привычном месте, над пианино.

– Где ваш отец? – спрашиваю я. – Ему будет жаль, что вы разминулись. – Я встаю, так я обычно заканчиваю беседу. У меня такое чувство, что они умышленно тратят мое время, что все это – лишь уловка, чтобы удержать меня в комнате и помешать мне работать.

– Не думаю, что он вернется до нашего ухода, – говорит Марк, не вставая с кушетки. И вновь Фиона смотрит на него, я замечаю это. Что-то не так, у них есть секрет, но у меня нет ни малейшего желания его узнавать.

– А где Магдалена? – вдруг спрашивает Фиона. – Нам нужно кое-что обсудить с вами обеими. – Она уже было встала с кресла, когда с шумом появилась Магдалена. Глаза у сиделки покраснели.

– Простите, я говорила по телефону, – вмешалась она. – Семейные неурядицы.

Фиона уселась обратно и слегка оттолкнулась правой ногой. Невысокая и стройная, она напоминала ребенка, раскачиваясь взад-вперед.