– Да, потому что дети с этим синдромом мяукают. Обычно они невероятно отстают в развитии. Есть еще синдром Якобсена. Тоже определяется по ладони. Очень похож на синдром Дауна.
– А можно ли поставить хоть один счастливый диагноз по ладони? Аннет любит говорить людям, что они проживут долгую жизнь и разбогатеют когда-нибудь.
– К сожалению, большая часть отклонений на ладони указывают на проблемы, и часто на серьезные. Но один исследователь заявляет, что нашел связь между выдающимися музыкальными способностями и различными отношениями между длиной разных пальцев. – Замолкаешь. – С точки зрения статистики разумеется. Смотрите. – Вытягиваешь правую руку. – Видите, мой указательный палец почти той же длины, что и средний. С точки зрения статистики это ненормально. И все же у меня нет никаких генетических заболеваний, во всяком случае, я о них не знаю.
– Можно я взгляну на вашу руку? – ни с того ни с сего спрашивает девушка. Сомневаешься, но потом сдаешься. Она склоняется над твоей ладонью, усмехаясь.
– Как там моя линия жизни? – спрашиваешь ты.
– Ой, в это уже никто не верит. И это хорошо. Судя по вашей линии жизни, у вас была очень короткая жизнь. Технически вы уже мертвы. Но, с другой стороны, разум в вас преобладает над материальным. У вас есть дар управлять людьми, но вы предпочли его не развивать. И жизнь ваша была не особенно счастливой.
– Вы используете прошедшее время. Это потому, что технически я мертва?
– Простите?
– Вы не сказали, что моя жизнь будет особенно счастливой, лишь что она была такой.
Девушка краснеет:
– Извините. Я не имела в виду, что ваша жизнь закончилась. Вы не ведете себя как старая.
Ты в замешательстве:
– А с чего мне так себя вести?
– Вы правы. Это все стереотипы. Спишем все на пиво.
– А как вы думаете, сколько мне?
– Ой, я вообще не умею так определять. Не спрашивайте.
– Я бы сказала, что мы одного возраста. Или я чуть младше.
Девушка улыбается:
– Я это заслужила. Знаете, я прошла тот интернет-тест, который определяет ваш реальный возраст, судя по нему, мне шестнадцать. Все мои друзья набрали больше – тридцать, тридцать два года. Джим вот вообще старикашка. Ему тридцать пять, если верить тесту. На самом же деле ему только двадцать четыре, конечно же.
– А мне восемнадцать.
– Рада за вас! Вечно молодая!
– Не вечно. Хотя иногда мне именно так и кажется.
– Если бы мне было тридцать пять, я бы себе вены перерезал, – говорит парень.
Девушка закатывает глаза:
– Он опять за свое.
– С чего вдруг?
– Я имею в виду, если бы мне было бы тридцать пять, но все остальное было бы так же, как и сейчас. Дурацкая работа. Ни в чем не преуспел. Роман свой так и не написал. Все в таком духе.
– Вы пишете роман? Вы сообщаете об этом как у стойки в баре или за экзаменационным столом.
– Нет. В том-то и дело. Вот он я, мне около двадцати, и у меня еще есть хоть какие-то отговорки. Но в тридцать пять их уже нет. Отговорок то есть.
– Вы будете удивлены, но у Марка и в этом возрасте найдутся отговорки. Просто подождите, сами увидите.
– Кто такой Марк?
Ты смутилась. И вправду, кто это?
– Просто какой-то знакомый. Думаю, он может быть моим племянником.
– Думаете? – Девушка смеется, потом видит твое лицо и замолкает.
Всплывает картинка перед глазами. Лицо в смятении. Узкие плечи трясутся. Кто-то очень расстроен. Ее лицо мне знакомо.
Ты медленно произносишь:
– Фиона. Фиона – это еще одна моя знакомая, я ей восхищаюсь, кажется, она попала в какую-то передрягу. И Марк. Нужно время все обдумать. У Марка все время проблемы.
Девушка выглядит сбитой с толку:
– Фиона?
– Фиона – это кто-то, кто всегда знает, чего хочет и как этого добиться, – произносишь ты, растягивая слова. – Но иногда это не лучшая черта. Нет.
– Мне вот совсем не нравятся такие люди, – отвечает девушка.
– Нет. Вам бы понравилась Фиона.
Девушка вежливо кивает. Она потеряла интерес к беседе о людях, которых она не знает. Она что-то шепчет молодому человеку, сидящему рядом, он улыбается в ответ. Он снова уставился в телевизор. Показывают национальные новости, все плохо. Природные и техногенные катастрофы. Миллионы человек теряют свои деньги, наводнения, природа бушует, убийства совершаются и остаются нераскрытыми.
Ты доела все, что было в тарелке, допила все, что оставалось в обоих стаканах, высоком и низком. Грузный мужчина у другого конца стойки говорит с мужчиной в костюме.
– Не подскажете, где туалет?
Девушка показывает:
– Там. Рядом с входом.
Ты слезаешь со стула, спотыкаешься. Прокладываешь себе путь сквозь толпу, опираясь на спинки стульев и иногда на плечи сидящих. Тебя шатает, и ты чувствуешь давление на мочевой пузырь.
Дверь со значком туалета закрыта, ты ждешь, переминаясь с ноги на ногу, как маленький ребенок. Ты слышишь, как спускают воду, как включают кран и как щелкает замок, когда наконец дверь открывается. Выходит женщина.
Ты протискиваешься мимо и едва успеваешь добежать до туалета. И все равно на твоей штанине мокрое пятно. Ты берешь бумажное полотенце и пытаешься прополоскать штанину. Теперь пятно еще заметнее. Но это хотя бы не кровь. Ты вспоминаешь, как часто ты запиралась в таких вот общественных туалетах, оттирая брюки от пятен крови из-за протекшего тампона. Для врача ты была удивительно нечуткой по отношению к своему телу. Ты прятала тампоны везде: в сумочке, в бардачке в машине, в ящике стола и все равно все время попадала впросак. Твое тело тебя всегда предавало.
С возрастом стало еще хуже. Бывали дни (кажется, тебе было около пятидесяти), когда ты сомневалась, ставить ли в расписание операции, из-за резких и сильных кровотечений, которые могли случиться в любое время. Твое тело издевалось над тобой, как никогда раньше. Ты использовала два тампона, еще и прокладку. Ты шла в операционную в памперсах для взрослых, которые тихонько шуршали при ходьбе. Но если начинало течь, спасения не было. Ты приучилась жить с унижением. Кровь в операционной. Хранила смену одежды в машине, в кабинете. И так два года. Ты думала, что будешь скорбеть о потере способности к рождению ребенка, но травма пременопаузы заставила тебя с нетерпением ждать этого.
Смотришь в зеркало, пока моешь руки. То, что ты видишь, тебя пугает. Коротко остриженные седые кудрявые волосы. Лицо в красных пятнах, на лбу пигментные пятна, на подбородке кожа висит. Слишком много солнца.
Ты никогда не слушала дерматологов, считая их указания старомодными. Теперь ты сама старая. Твою жизнь стоило обсуждать в прошедшем времени. Вдруг на тебя наваливается усталость. Пора идти домой. Ты выходишь из туалета и тут же теряешься.
Где это ты? Переполненный ресторан. Ошеломляющий запах густых соусов с чесноком. От шума у тебя начинает болеть голова. К тебе прижимаются тела, запихивая тебя обратно в открытую дверь. Будто ты издалека видишь указатель «Выход». Начинаешь прокладывать к нему путь.
Голоса за твоей спиной переходят на крик.
– Эй! Леди! – Человек с меню в руках кивает и открывает тебе дверь. – Остановите ее!
Мужчина нараспев произносит:
– Добрый вечер! Вечер? – И вот ты уже снаружи, теплый ветерок ласково касается твоего лица.
Когда день превратился в вечер? Жар в прелесть? Фонари включились, все магазины и рестораны освещены и ждут тебя, яркие огни сверкают среди листвы деревьев, что стоят в цвету. Повсюду люди, держатся за руки, переплетают пальцы, тепло человеческих тел в гармонии. Это вечеринка. Это сказочная страна. Ты с головой уходишь в эту праздничную ночь.
* * *
Ты не жил, если не видел, как рыба выпрыгивает из воды навстречу луне. Дюжинами они вылетают, серебряная чешуя вспыхивает на взлете. Идеальная сияющая арка на пике. На излете траектория лирическая – прекрасное погружение обратно в сине-серую глубину.
Воздух жаркий и благоуханный, но в озере вода прохладная. От нее так и сводит стопы и лодыжки. Но есть еще те, кого не отговоришь от купания. Ты видишь головы над водной гладью, взмахи рук, кисти прорезают толщу воды, длинная линия голов, соединенных с плечами и руками. Всплески от ног, этих маленьких моторов.
В парке светло почти как днем, хотя автоматические фонари и не включились. Крики с поздравлениями слышатся из зоопарка. Все скамейки заняты, на дорожках куча народу. И собаки повсюду: бегают, валяются на траве, играют с мячами и фрисби, резвятся в тихих волнах. И рыбы все так же выпрыгивают и с плеском уходят в воду.
– Эй, леди? – К тебе подбегает молодой человек. Он что-то держит в руках. – Вы забыли свои туфли! – Он запыхался. Останавливается и протягивает пару новеньких белых теннисных туфель. Он выглядит так, будто ждет вознаграждения, поэтому ты пытаешься говорить как можно теплее.
– Что же, спасибо. – Он все еще протягивает обувь, поэтому ты их забираешь, но в ту же минуту, когда он отворачивается, роняешь их в траву. Кому вообще в такую ночь может понадобиться обувь? Только мешает. Она отделяет плоть от этого прекрасного шара, от земли.
Справа ты замечаешь, что пара уходит с лавочки. Ты садишься, но не потому, что устала, а потому, что хочешь посмотреть парад.
И что это за парад! Музыканты: барабанщики, и трубачи, и тромбонисты. Тебе приходится напрячься, чтобы их услышать, сверчки заглушают музыку. Следом идут артисты, акробаты и мужчины на одноколесных велосипедах, женщины на ходулях – все они одеты в самые нелепые костюмы.
Некоторые идут голышом. Ты рассмеялась над мужчинами, которые возбудились от такой красоты вокруг и ночного воздуха. Ты и сама почти возбудилась.
Ты думаешь о молодом человеке. Он опаздывает. Он всегда опаздывает. Ты всегда ждешь. Твой отец всегда говорил, что у женщины, которая ждет, должно быть все, ничего не должно отсутствовать. Ты думаешь, что он кого-то цитировал, но не могла угадать, кого именно. Отец всегда умел удивлять. Едва ли он закончил восемь классов, но все равно мог найти ошибки в твоих работах по английскому для колледжа.
Но твой молодой человек, твой прекрасный молодой человек. Он носит зеленое, и это так подходит к твоим глазам. Он не глуп, но и не умен настолько, чтобы прятать свое тщеславие. Однажды ты нашла в его шкафчике пудру, но ни на секунду не подумала, что он тебе изменяет. Он был просто на это неспособен. Но в нем было слишком много хитрости, чтобы быть простаком.
А ты? Подключи тебя к детектору лжи, и ты провалишься на каждом вопросе. Ты любила его? Да. Нет. Тебя бы назвали лгуньей за любой из этих ответов. Иногда. Может быть. Ты бы прошла тест только на детекторе нерешительности.
После артистов шли животные. Но какие! Непохожие на обычных тварей Божьих. Сказочные существа с львиными головами, но детскими лицами. Выводок кошек, гуськом идущих в лунном свете.
Это тебе напомнило о прекрасных и ужасных книгах твоего детства. Была история о мальчике, у которого был дар читать сердца и души людей, держа их ладони. Так руки королей и придворных были часто похожи на лапы и копыта диких зверей, а руки простых работяг были мягкими, будто у королей.
Сама идея того, что ты не могла определить, кем же были существа вокруг тебя, людьми или еще кем, пугала. В постели ты брала саму себя за руку, чтобы понять, кто ты. Человек или чудовище?
Через тропинку от твоей скамейки стоит низенькая каменная стена, что отделяет траву парка от песка узкого пляжа. На стене надпись. Священная скрижаль. Жирные мазки черной краской, подведенные красным. И лицо с улыбкой. Это явно сообщение. Но какое?
Парад закончен. Люди уходят на другие празднества. Собаки исчезли, детей посадили на плечи и отнесли в кровать. Воцаряется тишина. Ты закрываешь глаза, чтобы ей насладиться.
* * *
Ты вдруг просыпаешься. Твою руку кто-то ощупывает. Оказывается, еще ночь, но луна светит так ярко, что можно читать. Рука принадлежит незнакомцу, довольно молодому, неопрятному, на нем рыбацкая шляпа и армейская куртка. Увидев, что ты проснулась, он отдернул руку.
– Я просто смотрел, нет ли у вас денег, которые можно было бы позаимствовать.
Обычно ты сказала бы нет. Ты отдаешь время и деньги больнице. Но сегодня все иначе. Ты чувствуешь себя успешной. Тебя окружает эта красота. Интересно, что бы ты почувствовала, взяв его за руку.
Ты ищешь свою сумочку. Но ничего нет. Проверяешь карманы, вдруг ты взяла только кошелек или захватила права и кредитку. Ничего. Мужчина смотрит, как ты ерзаешь.
– Может, вам не стоило спать тут. Наверное, кто-то побывал тут раньше, кто-то не столь милый, как я.
Он вытаскивает пачку сигарет из нагрудного кармана и предлагает тебе. Когда ты отказываешься, он закуривает и откидывается на скамейку.
– Когда я вас тут увидал, я еще подумал, а что эта милая леди делает посреди ночи в Линкольн-парке? Это было и вправду странно. А где ваша обувь?
Ты смотришь вниз. Оказывается, что ты босая и ноги покрыты грязью. На лодыжке кровь. Нагибаешься и вытаскиваешь из стопы кусок стекла. Брючины все перепачканы.
– Кажется, кое-кто бегал по лужам. Но мне не в чем вас винить. Такая ночь прекрасно подходит для этого.
Ты замечаешь, что уже не так тихо, как было. Хоть сверчки и поутихли, а шума дороги почти не слышно, есть и другие звуки. Ты замечаешь, что вы не одни. Поляна вокруг вас полнится темными фигурами, кто-то тащит тележки, разворачивает покрывала. Мужчина и женщина сражаются с огромным полотнищем, которое в итоге складывается в маленькую палатку. Появляется лагерь.
Мужчина рассказывает, пока курит.
– Ты новенькая. Ты, должно быть, выберешь себе укрытие. Как и большинство женщин. Там можно оставаться чистой. Но я не слишком заморачиваюсь на правилах. Ложиться до девяти вечера. Никакого спиртного. Никаких сигарет. Не вставать до шести утра.
– Наверное, вы просто сова. Я тоже такой была. Все ходила и ходила. Бродяга.
Бродяга. Бродить. Катиться. Перекати-поле. Тебе нравится, как это звучит.
– Ты сама так сказала. Приходи в парк ночью, когда захочешь. Эй, а где твои вещи? Я бы помог тебе тут обосноваться.
– Не знаю. Дома, наверное.
– У тебя есть дом?
– Конечно. На Шеффилд-стрит.
– Это очень милая улица! А где там?
– Двадцать один пятьдесят три. Следующий квартал вниз от церкви Святого Винсента.
– Я знаю, где это. То есть у вас там дом. А что вы тогда делаете тут, посреди ночи, без обуви?
– Думаю, захотела воздухом подышать.
Но теперь, когда он спросил, ты задумалась, так ли это, – лицо мужчины заполняет твое сознание, все остальное уходит на второй план. Его нос, рот. Грязь в сеточке морщин у уголков глаз. Бледный синяк на скуле. Клочки волос, выбивающихся из-под шапки. Лицо, не лишенное приятностей. Лицо одаренного человека, но к чему же у него талант?
– А семья что?
– Все умерли. Мать. Отец. Все умерли.
– Эй, это грустно. Вообще грустно. Все мои тоже умерли. У меня где-то есть сестра, но она со мной больше не общается.
Он глубоко затягивается, докуривает, бросает бычок на землю и растирает его ботинком.
– Эй, как думаешь, мы могли бы пойти к тебе домой? Я бы точно разок с удовольствием поспал в постели. В постели, где нет правил.
– У нас есть гостевая комната.
– Отлично. Я бы хотел быть твоим гостем. Я в восторге от этого. – Он встает, стряхивает пыль со штанов и ждет чего-то.
Ты тоже встаешь. Ноги болят. Покалывание в щиколотке. Ты можешь идти? Можешь. Но вдруг на тебя наваливается страшная усталость.
– Ты знаешь, как туда дойти?
– Конечно. Я там раньше обитал. И Антуан тоже. Можно я Антуана возьму? Он точно оценит гостевую комнату.
– Но у меня только одна комната для гостей. Но там двуспальная кровать.
– Что ж, я сделал бы и кое-что похуже, чем спать в одной кровати с Энди. Дай-ка я его найду. Стой тут. – Он срывается с места, оглядываясь на тебя ежесекундно, будто хочет убедиться, что ты не ушла.
Ты делаешь так, как он говорит. Ты рада, что кто-то тобой командует. Джеймсу ты никогда такого не позволяла. Наверное, стареешь. Старость. Желание снимать с себя ответственность. Дать другим действовать, решать, вести за собой. В этом и есть суть старения?
Наконец он возвращается. С ним еще один мужчина, постройнее. Чище первого, но лицо не такое приятное.
Наконец ты спрашиваешь того, что повыше:
– Вы мой муж?
– Простите?
– Как долго мы женаты?
Коротышка смеется:
– Если у нее и вправду дом на Шеффилд, из этого может получиться отличный брак по расчету.
– Да, но что, если у нее все-таки есть семья?
– Ты сам слышал. Они все умерли.
– Да, но она долбаная психопатка. Мы не знаем, что к чему на самом деле.
– Джеймс?
Коротышка отвечает:
– Да?
– Нет. Не ты. Джеймс.
Другой сомневается:
– Да?
– Джеймс, я готова пойти домой.
– Хорошо, моя дорогая. – Он смотрит на коротышку и пожимает плечами. – А чего мне терять? Ладно, – говорит он мне. – Пойдем. Шеффилд и Фуллертон, держитесь.
* * *
Видимо, много часов спустя вы наконец доходите до дома. Ты открываешь калитку. Мужчины стоят в сторонке, ждут, пока ты пройдешь. На газоне перед домом табличка «Продано». Кругом темно. На окнах нет занавесок.
Подходишь к переднему входу, поворачиваешь ручку двери. Заперто. Звонишь в звонок. Еще звонишь. Колотишь в дверь. Зовешь Джеймса. Кто-то сзади хватает тебя за руку.
– Тише ты. Хочешь всех соседей перебудить? – Ты и забыла. Точно. Соседи. Тянешься, ощупываешь дверной косяк сверху. Ничего.
– У нее есть ключ?
– Видимо, нет.
Тот, что повыше, спускается с крыльца и пробует открыть одно из окон первого этажа. Оно не поддается. Пробует следующее. Тем временем ты пошла в сад. Переворачиваешь камни. Ты знаешь, что там есть запасной ключ. Ты сама его туда положила.
Ты чувствуешь прохладную землю босыми ногами. Наступаешь на что-то хрусткое. Улитка. И еще на одну. Ты всегда терпеть их не могла. Мародеры. Воры. Похитители прекрасного. А Фионе все равно они нравятся. Она раскрашивала их в яркие цвета Амандиным лаком для ногтей и отпускала на волю. Живые драгоценные камешки в твоих петуниях и бальзамине.
Наступаешь на острый камень и вскрикиваешь.
– Тсс! – шипит один из них.
– Это еще что? – спрашивает второй. Недолго слышится какой-то шум, а потом воет сирена: уи-уи-уи! Мелькают красные и синие блики.
– Твою мать, – говорит коротышка и в мгновение ока исчезает, а за ним и второй. Ты идешь в противоположную сторону, в переулок. Три дома вниз, один, два, три. Через заднюю калитку и на задний двор. К белому камню у водосточной трубы. Ключ оказывается под ним, как и положено.
Питер дразнил Аманду:
– Ключи повсюду! Ты раздаешь их направо и налево! Каждой женщине и каждому ребенку!
– Аманда на это просто пожимала плечами:
– Все-таки лучше, чем оказаться перед захлопнувшейся дверью на улице, в холод. Лучше, чем сломать ногу или упасть с сердечным приступом так, чтобы никто не мог зайти и проверить, как ты там.
Ты входишь. Дом стоит в тишине, ждет чего-то. Воздух затхлый, пахнет плесенью и немного газом. Ты щелкаешь выключателем, но ничего не происходит. И это все еще кухня Аманды. Нет ни цветов, ни фруктов, но стоят ее фотографии, ее мебель. Ее тут нет. Откуда-то ты это знаешь.
Ты идешь по гостиной. Этот дом тебе так же знаком, как и твой собственный. Еще с тех пор, как ты была беременна Марком. Аманда была первой, кто пришел к тебе. И принесла она не печенье, не запеканку, а кактус в горшке. Страшненький, с крошечным желтым цветком на кончике одного из колючих отростков.
– Мне известна ваша репутация, хоть вы меня и не знаете. Вы лечили одного из моих учеников, когда у него случился казус с петардой. Вы восстановили ему три пальца, и он может пользоваться двумя из них. Все говорят, что вы гений. А я восхищаюсь гениями.
– Не гений. Просто я хороша в том, что делаю.
Ты приняла кактус. А сразу же после ее ухода отправила его в помойку. Ты терпеть не могла растения, а кактусы больше всего. Уж лучше бы это было печенье. Но когда ты встретила Аманду на улице через несколько дней, ты остановилась, чтобы с ней поздороваться.
Ты помнишь это так отчетливо, будто ты и сейчас там стоишь.
– Когда у тебя подходит срок?
– Пятнадцатого мая. Еще через девять недель.
– Ты уже готова, наверное. Как себя чувствуешь? Полагаю, ты в нетерпении.
– Нет. В отличие от моего мужа. Это он мечтает о детях.
Ты смотришь, как эта женщина отреагирует на твои слова. Она высокая, с удивительной выправкой. Спина прямая, золотистые волосы шлемом обрамляют ее лицо, опускаясь до плеч; ты знаешь, что это ее натуральный цвет волос. У висков были мелкие седые пряди – снежно-белые, а не пепельно-серые. Ее одежда с иголочки была идеально отутюжена. Ты застеснялась своих мешковатых хлопчатобумажных штанов, огромной футболки, что топорщилась на твоем круглом животе, стоптанных кед.
Аманда засмеялась:
– Сколько тебе, тридцать пять?
– Тридцать пять. Как раз пора.
Она улыбнулась с хитрецой:
– Мы все еще пытаемся.
Ты даже не попыталась скрыть своего удивления.
– Я так легко не сдаюсь. – Она протянула руку и погладила твой живот – жест, который слишком многим казался уместным.
А ты поняла, что не возражаешь. Это не было бесцеремонно, скорее, тут было другое: тоска и немного трепета. Это и заставило тебя говорить гораздо вежливее, чем ты могла бы.
– Иногда нужно просто двигаться дальше, – говоришь ей.
– Еще нет. Мы еще не сдались.
– А что насчет усыновления? – спросила ты и тут же пожалела об этом. Конечно же, она об этом думала. Как глупо. Ты поняла, что краснеешь. Но она либо не заметила, либо не придала этому значения.
– Нет. Мне нужно больше контроля.
– Довольно странная мысль. – Тебя все больше интересует эта женщина.
– Тем не менее мне нужен именно контроль.
– Но если ты возьмешь грудничка, разве не будет этого достаточно? – Тебя искренне интересовал ее ответ. Ты привстала на цыпочки. Ребенок шевелился и так упирался своими конечностями, что твой живот принимал странные, угловатые формы.
Да и ты можешь взять только что рожденного ребенка. Иногда даже можно присутствовать в родильной палате, чтобы младенец увидел именно тебя первой.
– Все еще недостаточно.
– Чего недостаточно?
– Контроля. Я могу взять на себя воспитание. Но что насчет врожденных качеств? О них никогда не знаешь.
– Но ты же учитель, – возражаешь. – Уверена, ты видишь, как могут отличаться дети из одного квартала, которых растили в одинаковых условиях и кормили одинаково.
– Да, но нужно знать, что именно ты родила это на свет, что бы ни получилось в итоге. Иначе ты оставляешь открытой лазейку для других эмоций, других наклонностей, что могут поглотить твоего ребенка.
– Каких эмоций, например?
– Презрение. Пренебрежение. Банальная неприязнь.
– Давай напрямую. Ты можешь любить ребенка, который будет вести себя ужасно, если будешь знать, что он рожден тобой, но, если ты не знаешь…
– Тогда кто знает, как я на него отреагирую, – закончила за тебя Аманда.
– Как тело отторгает пересаженную почку, – медленно добавляешь ты.
– Именно. А раз не знаешь, как тело на нее отреагирует, зачем рисковать?
– Затем, что людям нужны почки. А ты сказала, что тебе нужен ребенок.
– Сказала. – И то, как она это произнесла, окончательно убедило тебя в ее решении.
– Но все равно что-то не сходится, – возразила ты. – Ты выкидываешь из уравнения одну из неизвестных – половину хромосом. Как же уникальны гены отца? Они тебе точно неподконтрольны.
– Я могу совладать с генами Питера, с любыми их производными.
Ты задумалась над этим. Ты никогда не думала о Джеймсе как о каком-то наборе качеств, с которыми нужно совладать. Конечно же, потом ты поменяла свое мнение.
Женщина замолкла.
– Теперь моя очередь спрашивать. Почему ты не родила раньше? Все дело в карьере?
– Нет. Думаю, дело тоже в контроле. Мне нравится решать все самой. И мне всегда приходилось так жить. Но с ребенком у тебя нет выбора. Когда он голоден, ты обязана его покормить. Если он перепачкается, ты обязана его помыть и переодеть.
– Но разве, будучи врачом, ты не все время удовлетворяешь потребности пациентов? Когда что-то случается во время операции, у тебя нет выбора. Тебе нужно все исправить. В экстренной ситуации ты должна реагировать.
– Это другое дело.
– Почему?
Ты отвечаешь медленно, тщательно взвешивая слова:
– Для этого требуется лучшее, что в тебе есть. Что-то особенное. Не каждый прохожий может сделать пересадку межреберного нерва вместо мышечно-кожного, чтобы восстановить функции бицепса. Или вылечить кистевой тоннельный синдром. Даже специалисты могут облажаться. А ребенок будет любить кого угодно. Дети любят даже самых ужасных, самых испорченных людей. Они привязываются к теплому телу. К знакомым лицам. К источникам пищи. Мне неинтересно, чтобы меня ценили как источник удовлетворения таких примитивных потребностей.
– Ты передумаешь, когда у тебя появится ребенок. Я уже видела такое много-много раз.
– Некоторые тоже так говорят. Я же думаю, что вручу ребенка Джеймсу, и пусть он с ним справляется.
– А ты меня заинтриговала. Немногие люди так думают, еще меньше – говорят об этом вслух.
– Я обычно говорю то, что думаю.
– Да. Я вижу. И думаю, что ты обычно не церемонишься с теми, кто ведет себя иначе.
– Ты права. Не особо.
Тут твоя память перескакивает к родам, которые начались на три недели раньше положенного. У Марка были какие-то проблемы с легкими. Он родился весь в пушке, покрытый лануго. Крошечное красное кричащее существо. Он сначала был твоим пациентом, а потом уже твоим ребенком, это упростило такую перемену в жизни.
На самом деле ты кормила его грудью из-за антител. Ты выполняла свои обязанности ради этого, несмотря на неудобства и боль. Тебе не нравилось, что тебя высасывали досуха по нескольку раз на день, и сама мысль об этом беспокоила тебя больше, чем ты могла себе представить.
Ты отняла его от груди в три месяца и вернулась к работе, как только из тебя перестало течь молоко от малейшего прикосновения. Тогда ты и наняла Анну – она делала все, что положено делать хорошей матери. Которой ты не была. И все равно Марк к тебе тянулся. А через шесть лет и Фиона. К тому моменту Аманда бросила попытки зачать и признала, что это невозможно.
Когда ты в последний раз видела Аманду? Ты не припоминаешь. Ты поняла, что ее нет. Они все уходят, каждый из них. Джеймс. Питер. Даже дети. Окружение. Но ты каким-то образом черпаешь из этого силы. Каждая потеря делает тебя сильнее, делает тебя тобой. Как розовый куст, у которого обрезают лишние ветки, а на следующий сезон он цветет еще пышнее, чем раньше, и цветы его становятся только больше. Есть ли что-то, с чем ты не справишься, если от тебя отрезали такой огромный лишний кусок?
У тебя видение: Аманда, тут, на полу, сердце не бьется, глаза все еще открыты. Ты всегда считала дурацкой традицию закрывать глаза мертвым. Разумеется, это нужно было живым, которым хотелось бы, чтобы мертвец пошевелился, чтобы сделать смерть более похожей на сон. Но для Аманды не будет вечного покоя. Она лежит на спине, руки скрючены, будто бы она сражалась. Ноги широко раскинуты. Это ты сделала? Потому что в комнате есть и другие, их тени мечутся. Слышатся слова. Ты должна это сделать? Да, должна. Тогда быстрее.
Твой разум переполнен и другими фантастическими картинками, некоторые пламенно-яркие, некоторые черно-белые. Это как смотреть нарезку из фильмов, сделанную лунатиком. Кучка отрезанных кистей на белоснежном побережье бирюзового моря. Дом твоих родителей в Филадельфии, объятый пламенем. Несомненно, я очень тяжело больна. Здесь. Так это было здесь. Ты видишь остатки желтого мела, которым обвели тело, вперемешку с пылью. До этого Аманда не дожила.
Твои грязные стопы оставляют следы. Обувь. Тебе нужна обувь. Аманда была выше и полнее тебя, но у вас был один размер. Сорок первый с половиной. Обе носили лыжи вместо обуви.
Ты поднимаешься в ее комнату и находишь строгое синее платье с поясом и пару черных туфель без каблуков. Ты хотела умыться, но вода отключена, поэтому ты плюешь на полотенце и отскребаешь те пятна грязи, что совсем уж бросаются в глаза. А потом ложишься в постель Аманды.
Но когда ты уже почти заснула, приходит Питер. Он встает у окна, заслоняя лунный свет. Что ты натворила? Зачем ты это сделала? Он возился в саду. Его колени черные от мокрой земли. В ладони он держит одну из ярко раскрашенных Фионой улиток. В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься. Тебя бросает в жар. Хватит. Но он ушел, вместо него теперь Аманда. Она садится на край постели. Берет тебя за руку. Ее кисть целая и невредимая. Тебе становится легче: значит, это был просто сон. Все это сон. И наконец ты засыпаешь.
* * *
Тебя разбудил раскат грома, звук капель, барабанящих по окну, по крыше. За стеклом все серо и мокро, но все же тепло. Ты видишь, что ты уже одета, даже в обуви. Наверное, у тебя дежурство.
В те дни, когда ты была интерном, ты могла вскочить от любого шороха, тут же готовая к операции. Без малейшего перехода от забытья к гиперактивности. Тебя разбудил твой пустой желудок, но когда ты спустилась вниз, оказалось, что в холодильнике темно и пусто, и из него тянет затхлостью. В кладовке просроченные сухие завтраки. На полках крысиный помет, пачки с пастой и крекерами прогрызены.
Ты бросаешь взгляд на часы над раковиной. Восемь сорок пять. Больница открывается в восемь. Ты опаздываешь. Забрасываешь в рот мюсли, пока бежишь к двери. У тебя нет ключей от машины, придется ловить попутку. Ты быстро идешь к перекрестку с улицей Фуллертон, там поток машин не иссякает ни днем, ни ночью.
Ты попадаешь под теплый дождь. Первые два такси заняты, но потом тебе везет: третье останавливается. Ты просишь отвезти к больнице «Новой Надежды». Адрес? Но ты не помнишь. Он вводит название в приборчик на приборной панели. Чикаго-авеню. Оки-доки.
Он темненький, симпатичный. С переднего сиденья свисает палестинский флаг. У него звонит телефон, он выплевывает череду глухих звуков и вешает трубку. Ты, как можешь, отряхиваешься от воды и пытаешься расслабиться. Чикаго – серый город. И ты не имеешь ничего против.
Однажды ты объясняла Джеймсу, почему так любишь грозы, и сказала, что тебе нравится, когда внешний мир совпадает с твоим внутренним. Слышится раскат грома и видно всполох молнии справа. Круто, говорит таксист и смотрит на тебя в зеркало заднего вида, улыбается.
Такси останавливается у невысокого серого здания. Семь семьдесят пять, говорит мужчина. Ты тянешься за кошельком. Ищешь на заднем сиденье, хлопаешь себя по карманам, ты в панике. Мужчине же скорее интересно, чем он взволнован. Вы тут работаете? Или пациент? Ты объясняешь, что ты врач, и он кивает, будто бы так и думал. Может, у вас получится занять у кого-то. Я подожду.
Под дождем ты бежишь к переднему входу. В зале ожидания полно народу, они и сидят в креслах, и стоят. Джин стоит у стойки, регистрируя женщину с плачущим младенцем.
– Доктор Уайт! Какой прекрасный сюрприз!
– А разве сегодня не моя смена? – А потом, не дожидаясь ответа, ты говоришь: – Не важно. Очевидно, что моя помощь вам не помешает. Я буду готова через десять минут.
Ты идешь в зону для персонала и удивляешься тому, сколько здесь незнакомых лиц. Темнокожий мужчина среднего роста преграждает тебе дорогу.
– Простите, сюда можно только сотрудникам. На его бейдже написано: доктор Азиз.
– Все в порядке, – говоришь ему ты. – Я – доктор Дженнифер Уайт. Видимо, в расписание закралась какая-то ошибка, но вижу, что могу помочь.
– Доктор Уайт? – зовет он, но ты уже у раковины, моешь руки. Ты подходишь к шкафу, вытаскиваешь белый халат, надеваешь его поверх платья, застегиваешь.
– Что вы приберегли для меня?
Доктор сомневается, а потом пожимает плечами:
– Третья палата, сыпь, может, лишай, может, ядовитый сумах. Показатели висят на двери.
Ты из вежливости киваешь, а потом входишь в комнату. Женщине около тридцати, афроамериканка, крепко сбитая. Но она держится за левый бок, и по лицу видно, что ей больно.
– Дайте мне посмотреть, – просишь ты, и она с неохотой уступает. Ты отодвигаешь больничный халат и видишь яркую сыпь с красными волдырями и пузырями, что вскочила на ее теле по животу и перешла на спину.
– Болит?
– Да. Сначала пощипывало. А теперь болит. Очень.
Смотришь на волдыри. В некоторых уже начал скапливаться гной, другие пока еще на ранней стадии развития. Ты жестом просишь ее перевернуться. С другой стороны нет ничего, только эта широкая полоса на правой половине тела, на бедре, ляжке и ягодице.
– Что со мной?
– Опоясывающий герпес. Он же опоясывающий лишай. Я выпишу вам что-нибудь противовирусное. Ацикловир. Он должен снизить сыпь и уменьшить боль. Надеюсь, что мы поймали его на ранней стадии. Также прикладывайте холодные компрессы к сыпи три раза в день. И, важнее всего, не чешите ее, а то заразу занесете.
– Откуда у меня это? Вы сказали, что это герпес. Я его от парня подцепила?
– Нет, совсем нет. Лишай вызывается тем же вирусом, что и ветрянка. Ну та, которой все дети болеют.
Ты ищешь свои рецептурные бланки. В кармане их нет. Ты извиняешься и выходишь в холл.
– Прошу прощения?
– Да, доктор?
– Я где-то оставила свой рецептурный бланк. Можете мне один одолжить? – Ты поворачиваешься и почти сталкиваешься с другой женщиной в белом халате. У нее нет бейджа. Она выглядит уставшей. С любопытством рассматривает тебя.
– Вы – доктор Уайт?
Ты киваешь и соглашаешься.
– Я узнала вас по фотографии. Не думала, что вы еще работаете в клинике. Мне казалось, вы уволились. Доктор Дзиен до сих пор говорит, как вас там не хватает. – Она усмехается. Открывает рот и закрывает его.
– Вы что-то путаете. Я прихожу сюда каждую среду.
– Но сегодня четверг.
Ты недолго думаешь:
– На этой неделе я с кем-то поменялась.
– Все вам очень благодарны за помощь. Для нас всегда много значило то, что бок о бок с нами работает врач такого уровня. Не говоря уже о другом вкладе, который вы внесли. – У нее все еще задумчивое выражение лица, будто бы она силится что-то вспомнить.
Ты разворачиваешься и уходишь. Проходишь сквозь невероятное количество дверей. Откуда же ты вышла? Наугад выбираешь дверь и заходишь в комнату. Мужчина в возрасте сидит в нижнем белье. Он выглядит удивленным.
– Что-то не так, доктор?
– Это уж вы мне скажите. Что вас сегодня сюда привело?
Ему неловко:
– Как я и сказал другому, врачу, у меня проблемы с тем, чтобы сходить в туалет.
– Больно? Или хочется, но не получается?
– Думаю, что второе. Я пробую помочиться, но ничего не выходит. И больно.
– Есть эректильная дисфункция?
– Простите?
– Проблемы с эрекцией?
– Нет, конечно же, нет. – Он не смотрит на тебя, когда говорит это.
«Лжец», – думаешь ты.
– Как давно у вас эта дизурия?
– Эта что?
– Это когда хочется, но не получается.
– Около месяца. То она есть, то нет.
– Кровь в моче бывает?
Он сомневается, но в итоге быстро отвечает: