— Нет, — сказал Ритт.

— Хотелось бы мне просидеть тут с вами весь день, но пора выходить. Нужно успеть на станцию к десяти, чтобы сесть на поезд до Штутгарта, — он встал, поставил кружку в раковину, обернулся и окинул взглядом семью.

— Очень странно, — удивленно заметил Томас. — Я думал, что каждый знает, кто такие «Птицы мира».

Карл всхлипнул и прижал руки к лицу, глядя на папу сквозь расставленные пальцы. Генрих поднялся, с серьезным лицом подошел к отцу и протянул руку.

— Не каждый, Томас, — сказала фрау Тоерен. — И прекрати повторять все эти ужасные слова! Хотя бы ради меня. Прошу тебя!

— Удачи, Vater, — громко произнес он. — Не волнуйся, я обо всем позабочусь.

— Итак, кто же такие «Птицы мира»? — спросил Ритт.

Отец улыбнулся и пожал Генриху руку. Глаза мамы переполнились слезами, и она обняла Карла. У Кристины к горлу подкатил ком.

— Раз так, тогда я спокоен, — сказал фатер Генриху, — на вас с Карлом можно положиться.

— Дети, — сказал Томас. — Много мальчиков и девочек. Немцев и турок, итальянцев и югославов, испанцев и португальцев. Ведь их у нас сейчас много. И у них везде есть свои землячества, — и здесь, во Франкфурте, тоже. Некоторые еще совсем маленькие, пятилетние. — Томас ухмыльнулся. — Проявляйте заботу об окружающей среде! Собирайте мусор в детских садах! Если вы чуть старше и ходите в школу, отказывайтесь пить какао и молоко в пластиковых упаковках и требуйте в качестве упаковки стеклянные бутылки. Смешно, правда? Я всегда очень переживаю, когда надо идти в школу. Десяти- и одиннадцатилетние посещают экологические семинары и изучают, как распознавать растения, как строят гнезда уховертки обыкновенные, ну и прочую ерунду в том же духе. — Он коротко рассмеялся. — Вы и представить себе не можете, насколько серьезно они это воспринимают! В Лозанне только что прошла конференция по защите видов, слышали? На ней «Птицы мира» протестовали против истребления слонов.

Вдруг Карл пулей выскочил из-за стола и обвил руками талию отца, не желая отпускать его. Наконец мутти встала. Она была бледна и вся трепетала, но голос ее прозвучал строго:

— Разрешите мне кое-что добавить, — сказала фрау Тоерен. Голос ей прозвучал с материнской теплотой. — Это, конечно, влияние средств массовой информации. «Птицы мира» черпают свои знания прямо из детского экологического журнала, который настолько популярен, что распространители стоят в очередь на следующие номера. И вряд ли найдется издательство, которое не печатает книги для детей на природоохранную тему. — Она положила ногу на ногу. Ноги у нее тоже были красивые. — Пока родители и воспитатели мучаются вопросом о том, выдержат ли дети столкновение с агрессивной реальностью, малыши активно демонстрируют свои намерения жить в лучшем мире, чем сейчас. Такое и представить себе было нельзя, — она пожала плечами. — К сожалению, Томас воспринял это только негативно.

— Ну все, Карл. Отец должен идти. Мы проводим его до станции.

Она положила руки мальчику на плечи, но тот вывернулся, побежал назад к столу и спрятал лицо в ладонях.

— Да, — сказал Дорнхельм, — к сожалению.

— Простите, — проговорил отец, не обращаясь ни к кому в отдельности.

— Такие люди, как мой отец, — сказал Томас, — для «Птиц мира», как красная тряпка для быка. Они ведь не имеют ни малейшего понятия о том, что из себя представляет мой отец! Но они дети, и, конечно, они — находка для телевидения.

— Тебе не за что извиняться, — возразила мутти. — Ты ни в чем не виноват, — она обняла мужа и долго не отпускала, но Кристина заметила, что мама перестала плакать. Стойкость вернулась к ней, о чем свидетельствовали расправленные плечи и высоко поднятая голова. — Тебе пора. Мы проводим тебя.

— Находка для ТВ, — повторил Ритт, взглянув на мальчика.

— Я останусь и приберу на кухне, — предложила ома. — А то со мной вы не поспеете к поезду.

— Ну конечно! — продолжал тот. — Дети в прямом эфире обвиняют таких людей, как мой отец! Многие взрослые просто рыдают, — так глубоко их это трогает. «Птицы мира» говорят, что не дадут миру погибнуть от рук таких людей, как мой отец. А взрослых это не заботит, или почти не заботит, они только способствуют гибели мира. И эти «Птицы мира» пользуются колоссальной поддержкой общественности! Однажды мой отец пытался подискутировать с ними, так своими речами они просто втоптали его в грязь. Я при этом присутствовал. Правда, отец начал дискуссию очень неумело. Так просто нельзя. Это и мама говорит. Нельзя опускаться до дебатов. А отец… он слишком мягок, так говорит мама. А вот я — я мог бы подискутировать с «Птицами мира». Я бы так их сделал, чтобы у них никогда больше не возникало охоты разевать пасть. У меня нашлись бы верные аргументы. Я сам ребенок, а дети должны разговаривать с детьми. И это было бы что-то! Вот поэтому мне и жаль, что завтра я не смогу пойти в школу.

Первым побуждением Кристины было вызваться помочь бабушке. Она бессознательно искала любой возможности подняться к Исааку, и у нее уже вошло в привычку ждать, когда все уйдут.

«Прости, Исаак, — мысленно обратилась она к нему, — я не знаю, когда снова увижу отца и случится ли это вообще, а потому должна проводить его. Придется тебе подождать с завтраком до моего возвращения».

— Ты сказал, что дети из организации «Птицы мира» завтра будут в Америка-хаус?

Мутти сделала из ветхой хлопковой простыни перевязь и повесила ее отцу на плечо. В импровизированную торбу она поместила теплую буханку ржаного хлеба, а рядом поставила банку с козьим молоком, обложив ее полотенцем, двумя парами носков и парой перчаток. Четыре завернутых в газету вареных яйца улеглись поверх буханки.

— Да, — подтвердил Томас. — Точнее, берлинская группа. Они соберутся на большую дискуссию. А из-за того, что они — находка для телевидения, у них будет брать интервью корреспондент журнала «Шпигель».

— Осторожнее с молоком, — предупредила мать. — Не разлей.

— Понимаю, — сказал Ритт. — И ты охотно подискутировал бы с ними.

— Скоро увидимся, — пообещал фатер бабушке, обнимая ее.

— Еще как! — сказал Томас. — Но мне запрещено выходить из дома.

— Береги себя.

Сотрудник уголовной полиции резко распахнул дверь комнаты.

— Господин Дорнхельм! Телефонный звонок! Хотят говорить с вами. И с мальчиком.

Все, кроме омы, вышли в коридор: сначала отец, затем мама, за ней мальчики, Мария и Кристина. Они гуськом спускались по лестнице, как похоронная процессия, не говоря ни слова. Кристина видела впереди пять бледных тонких рук, крепко сжимавших перила.

Дорнхельм выбежал первым, за ним бросились Ритт, фрау Тоерен и Томас. На террасе возле своей аппаратуры сидел сотрудник Браунер и чистил ногти на руках карманным ножичком.

Кристина уже почти сошла вниз, когда громкий стук во входную дверь заставил ее вздрогнуть. Она дернулась назад и чуть не потеряла равновесие, шаря глазами по красно-синим стеклам двери. С другой стороны на фоне залитого утренним солнцем сада вырисовывались три угольно-черные тени: прутья из кованого железа создавали впечатление, что это силуэты арестантов за решеткой. Кристина остановилась, сердце ее отяжелело и глухо бухнуло о грудную клетку. Группенфюрер и вооруженные солдаты вернулись.

— Что случилось? — спросил Дорнхельм.

Отец обернулся к провожающим.

— Звонок.

— Все быстро назад, — приказал он.

— И что?

Кристина не чуяла под собой ног, но все же ей удалось развернуться и побежать вверх. Домочадцы затопали вслед за ней. Она остановилась на площадке, а родные сломя голову пронеслись мимо нее в кухню.

— Бросили трубку.

— Иди сюда! — велела мутти.

— Что?

— Я хочу понять, в чем дело, — сказала Кристина.

— Хотели поговорить с вами. Я сказал, что пошлю за вами сотрудника. А она ответила, что не верит мне и не настолько глупа, чтобы ждать. Сказала, что перезвонит еще раз. Откуда ей известно, что вы здесь?

Ей необходимо было знать, сумеет ли отец спровадить незваных гостей. Воспрепятствовать им не в ее силах.

— Понятия не имею.

Но ее сердце не выдержит неопределенности. Она не могла спрятаться на кухне и покорно ждать решения своей участи. Мутти неохотно вышла в коридор, затворяя за собой дверь. Вместе они неподвижно стояли, затаив дыхание, и услышали, как фатер открыл дверь.

Телефон зазвонил снова. Включилось записывающее устройство. Зашуршали катушки.

— Heil Hitler! — сказал он.

— Давай! — сказал Дорнхельм.

— Heil Hitler! — рявкнул в ответ группенфюрер. — Guten Tag, обер-ефрейтор Бёльц. Мы пришли с обыском…

Браунер поднял трубку.

— Вас слушают. Замок Хансенов, — сказал он.

Остаток фразы потонул в оглушительном стуке в висках Кристины. По расширившимся глазам мутти девушка догадалась, что отец не остановил второе вторжение. И с чего бы ему это делать? Он ведь сам ничего не скрывал и не имел причин полагать, что его семья что-то скрывает. Мутти наказала всем не упоминать при нем о первом обыске, чтобы не обременять отца, — зачем ему лишний повод для беспокойства. Она опасалась, что муж станет без нужды сердиться и расстраиваться. Надо было предупредить папу об Исааке, с отчаянием подумала Кристина. Знай он об этом, может, и не пустил бы варваров в дом, авось, и сумел бы их выпроводить.

Юношеский голос спросил:

Но теперь уже поздно. Фатер пригласил солдат войти и повел их по лестнице в свое жилище. Нельзя его винить. Он-то был уверен, что это пустая формальность и, если он станет сотрудничать с представителями власти, они удалятся. Откуда ему знать, что он, возможно, подписывает смертный приговор своей дочери. Шаги беды громко топали по ступеням, и Кристина закрыла уши руками.

— Теперь он подошел?

— В чем дело? — увидев это, осведомилась мутти. Она отняла руки Кристины от ушей. — Успокойся, не надо бояться. Отец здесь, и скрывать нам нечего.

— Да.

На площадке появился фатер, а за ним группенфюрер и вооруженные солдаты. Один из них нес отцовскую винтовку.

— Дайте ему трубку!

— Эти люди пришли с обыском, — объяснил фатер. — Из лагеря сбежал заключенный.

Браунер протянул трубку Дорнхельму и наушники Ритту для одновременного прослушивания.

Глубоко в груди Кристина ощущала, как истерический ужас разрушает хрупкий щит вокруг ее сердца и его кусочки разлетаются во всех направлениях, как от взрыва, оставляя зияющие дыры в ее легких и желудке.

— Роберт Дорнхельм слушает, — представился старший комиссар.

— Vater! — воскликнула она слишком громко, пытаясь выровнять дыхание. — Они уже были у нас! И ничего не нашли!

— А Эльмар Ритт стоит рядом и тоже слушает?

— Тихо, Кристина! — темные глаза отца смотрели жестко, на висках вздувались жилы.

— Да.

— Мы не будем обыскивать весь дом, обер-ефрейтор Бёльц, — заявил группенфюрер, — только чердак.

— И включена магнитофонная лента.

От лица Кристины отлила кровь. Она поперхнулась и вслепую потянулась к рукам матери.

— Откуда вам известно, что мы здесь?

— Пожалуйста, герр группенфюрер, — отец дал эсэсовцам дорогу, отступив в сторону, и хмуро уставился на Кристину. — Нам нечего скрывать.

— Не только это. Мы долго ждали.

Девушка принуждала себя стоять ровно и смотреть вперед. Коридор у нее перед глазами стал заваливаться набок.

— Почему?

— Мы обыскали каждый дом и амбар в городе, но ничего не обнаружили, — сказал группенфюрер, пронзая взглядом Кристину. — В прошлый раз ваша дочь очень уж нервничала. И когда мы узнали, что ваша жена и дочь работали в доме беглеца…

— Сейчас поймете. — В трубке раздался свист, переходящий в попискивание. — У нас портативная аппаратура, благодаря которой невозможно определить наше местонахождение и прослушать. А также связаться с Хансенами. Ни за что… — свистящий звук, — …даже с помощью АНБ. Хансен и его жена у нас. С ними все нормально — пока… — свист. — Это первая запись. Мы не скажем вам, сколько мы потребуем за освобождение… — свист. — Мы не спешим. Вы не сможете зафиксировать это подключение. В следующий раз… — свист, — …мы, возможно, позвоним Келлеру, генеральному поверенному. Или в совет директоров. Или в суд. Или вам… — свист, — …домой.

Мутти побелела и резко повернула голову к Кристине. Вся дрожа, она подошла ближе и положила руку на плечо дочери. Мать поняла, кого они ищут, и это меняло все. Живот у Кристины свело судорогой, а горло перехватило, словно ей внезапно перекрыли доступ воздуха.

Группенфюрер прошел мимо них, остановился посреди коридора и повернулся.

— Почему вы не говорите, сколько вам нужно денег?

— Принесите фонарь, — приказал он отцу. Фатер пошел в кухню. — За ним, — велел офицер одному солдату.

— Мы продиктуем наши условия позже.

Тот повиновался и встал в двери, следя дулом автомата за движениями отца. В кухне ома, Мария и мальчики сидели за столом, молча глядя, как фатер зажигает масляный фонарь. Потом отец вышел с фонарем в коридор.

— Я хочу поговорить с господином и фрау Хансен.

— За мной! — рявкнул группенфюрер.

Свист.

Солдаты автоматами подтолкнули Кристину и ее родителей вперед. Кристина умоляюще посмотрела на отца, молча прося его не допустить этого, хотя и знала, что он абсолютно бессилен что-либо сделать. Фатер сурово взглянул на нее и покачал головой. Кристину и мутти он пропустил перед собой, чтобы дула автоматов не тыкали их в спины.

— Хитер ты. Для этого мы и звоним. Мальчик здесь?

Группенфюрер проследовал на третий этаж, высоко вздернув подбородок, будто принюхиваясь. В середине коридора он приказал солдатам выдвинуть складную лестницу и первым забрался наверх. На чердаке эсэсовец взял фонарь из рук отца и направился в противоположный конец помещения. Он не спеша обходил его по периметру, стучал по толстому дереву и каменным стенам, подносил фонарь ко всем темным углам. Дойдя до низкой стены возле стеллажа, он стал простукивать костяшками пальцев деревянные доски и вдруг медленно повернул голову и с видом триумфатора ухмыльнулся Кристине.

— Да.

Группенфюрер внимательно изучил стеллаж сверху донизу, его ноги и руки двигались четко и демонстративно, как у марионетки на сцене. Потом, рассматривая пол, он наклонился вперед и, остановившись, осветил половицы перед стеллажом; снова глянул на Кристину. Его усмешка казалась странно растянутой и неподвижной, словно была нарисована на лице тряпичного чучела. Только когда свет упал на пол, Кристина заметила широкие дугообразные царапины на полу. Стеллаж оставил неопровержимые улики: каждый раз, навещая Исаака, девушка передвигала его и в конце концов выдала сама себя.

— Передайте ему трубку!

Дорнхельм повиновался.

Группенфюрер рывком выпрямился.

— Томас Хансен у аппарата, — сказал мальчик.

— Отодвинуть!

Свист.

Один из солдат выполнил приказ, а другой направил автомат на пустые полки стеллажа, как будто опасался, что тот мог по волшебству отрастить ноги и обратиться в бегство. Группенфюрер поднес фонарь с колышущимся пламенем к стене и стал изучать ее, наклонив голову набок. Очертания низенькой двери выделялись на старом дереве, как свежий шрам на бледной коже.

— Томас! — закричал женский голос. — Мой мальчик! Томас! Ты узнаешь меня?

— Открыть! — скомандовал офицер.

— Конечно, мама.

Солдат рывком раскрыл дверь и, выставляя вперед оружие, вошел в потайную комнату. Группенфюрер вытащил свой люгер и проследовал за ним с фонарем, а второй солдат в это время держал на прицеле хозяев дома. Когда два эсэсовца вошли в чулан, Кристина видела их только ниже пояса. Они стояли, неподвижно и в молчании, обращенные к лицевой стене дома, две пары черных ног в черных сапогах, а сверху странным образом свешивались автомат и фонарь. Девушка оцепенела. Через мгновение группенфюрер, сделав шаг назад, вышел из чулана.

— Бедный мой, любимый, не волнуйся! У нас все нормально… Передай трубку тем, кто рядом, любимый мой! — Свист. — Господин Дорнхельм, господин Ритт! Вы должны выполнять то, что потребуют эти люди! Все! При любых обстоятельствах. Они уже убили двух человек.

На какое-то мгновение Кристине пришла на ум невероятная мысль: Исаак спасся, сам, без нее, выбрался через крышу и растворился в воздухе. Но затем она увидела самодовольную усмешку на лице группенфюрера. Внутри у нее что-то сдвинулось, словно два гигантских ледника, обдирая зазубренные края, наехали один на другой и похоронили под ледяной пустыней прежний ландшафт. Кристине казалось, будто все это происходит не с ней. В груди что-то взбухло, стало давить, сердце и легкие до невероятности замедлили свой ритм.

Свист.

Группенфюрер выпрямился, вздернул подбородок и выпятил грудь, одной рукой одергивая низ кителя, как будто готовился произнести речь.

— Мы сделаем все, фрау Хансен, не беспокойтесь. Даже если вы скрылись, мы вас найдем. Это слишком странное похищение, и вы должны играть честно.

— А ну выходи! — гаркнул он.

Элиза Хансен не слышала его.

— Передайте трубку Томасу!

Исаак медленно вышел, согнутый пополам, и, выпрямляясь, поднял руки. Мутти ахнула и инстинктивно заслонила собой дочь, пытаясь вслепую дотянуться сзади до Кристины. Группенфюрер схватил руку Исаака и задрал рукав, обнажая выколотый на запястье номер.

Мальчик взял трубку.

— Так, что мы тут имеем? — спросил он, глядя на девушку.

— Мама?

— Хозяева дома не знали, что я здесь! — произнес Исаак.

— Мой малыш! Твоя мама очень тебя любит. Твоя мама любит тебя бесконечно, ты ведь знаешь это, правда?

— Молчать! — заорал офицер.

— Да, мама.

Один из солдат ударил Исаака в живот прикладом автомата. Молодой человек согнулся и упал на колени, прижимая руки к животу и хватая ртом воздух. Группенфюрер подошел к мутти, оттолкнул ее и воззрился на Кристину:

— И ты, ты тоже бесконечно любишь ее.

— Полагаю, кто-то знал, что беглец здесь. Кто-то ведь должен был придвинуть стеллаж к двери.

— Да, мама.

Исаак разогнулся и встал между ними, но один солдат оттащил юношу, а другой приставил к его груди дуло автомата.

— Будь здоров, сокровище мое! Пока… пока! Подожди, я еще дам трубку папе!

— Они здесь ни при чем! — закричал Исаак.

Свист.

Солдат снова ударил его, на этот раз в челюсть. Исаак покачнулся и едва удержался на ногах. Эсэсовец не дал ему упасть.

— Томас? — раздался тихий, вежливый голос Хилмара Хансена.

— Все правильно! — тяжело дыша, проговорила Кристина. — Это я спрятала его, — она выступила вперед, встав почти вплотную к офицеру; его лицо расплывалось у нее перед глазами, полными слез. — Моя семья ничего об этом не знала. Я одна виновата.

— Здравствуй, папа.

— Nein! — воскликнула мать. — Это неправда!

— Ты узнаешь меня?

Фатер оттащил Кристину назад и встал между ней и эсэсовцем.

— Конечно, папа… Где вы находитесь?

— Арестуйте меня, — сказал он. — Она несмышленая девчонка.

Свист.

— Nein, герр Бёльц, — возразил группенфюрер. — Вы хорошо послужили своей стране. А ваша дочь предательница. Она любовница еврея! — он дал знак солдатам: — Арестовать обоих!

— Я не могу сказать. Я люблю тебя, мой мальчик… Мамочка любит тебя… все будет хорошо… Скоро мы увидимся снова… Но все условия… — свист, — …должны быть выполнены. Это слышали и поняли все, кто слушает вместе с тобой, да?

— Простите меня, — сказала Кристина родителям.

Свист.

Мутти прижала руки к губам, тряся головой. Фатер помешал ей рвануться к дочери, когда Кристину и Исаака сковали вместе наручниками и подтолкнули к чердачному люку.

Томас взглянул на Ритта и Дорнхельма.

— Nein! Nein! — причитала мутти, пытаясь высвободиться из рук мужа.

— Да, папа. Они кивают.

Группенфюрер с застывшей на лице ухмылкой спустился по лестнице первым. Исаак и Кристина, которые не могли свободно опираться на обе руки, старались не упасть. Исаак ступил на лестницу первым, держа руки над головой, стараясь не сильно тянуть Кристину, и спускался медленно, чтобы девушка не оступилась. Когда они оказались в коридоре, солдаты подтолкнули обоих вперед и вниз по лестнице, а группенфюрер и родители шли следом.

Свист. Молодой женский голос:

— Дай мне еще раз Дорнхельма!

— Кристина! — причитала мутти, пытаясь обогнать группенфюрера. — Nein! Не забирайте ее! Bitte, не забирайте мою девочку!

— Она просит вас, — сказал Томас и протянул старшему комиссару телефонную трубку.

Но офицер молча преградил ей дорогу, вытянув руки. Фатер схватил жену, удерживая ее.

— Дорнхельм, — сказал Дорнхельм.

— Они застрелят тебя, — резким голосом сказал он.

Свист.

— Звонок был только для того, чтобы вы знали, что оба находятся у нас и живы.

Мать не слышала его, а может, ей было все равно. Она рыдала вслед Кристине, царапая руки мужа, как дикое животное. Бабушка, Мария и мальчики выскочили из кухни и побежали за солдатами вниз по лестнице, плача и зовя Кристину по имени. На улице Исааку и Кристине приказали залезть в кузов крытого брезентом армейского грузовика. Черные стволы следили за каждым шагом пленников, как будто автоматы были связаны с арестантами невидимыми нитями. Группенфюрер забрался на переднее сиденье, где ждал шофер. Мотор взревел, и душераздирающий визг ржавого металла заглушил рыдания мутти. Громоздкий автомобиль, кренясь, тронулся с места, остановился, выбрасывая выхлопные газы, а затем покатил по булыжнику мостовой.

— Но это еще… — свист, — …ничего не гарантирует. Это может оказаться монтаж голосов с магнитофонной ленты, — ответил Дорнхельм.

Через щель в колышущемся тенте в задней части кузова Кристина видела своих родных, стоявших на улице. Чем дальше отъезжал грузовик, тем меньше они становились, исчезали из виду и снова появлялись, словно кто-то листал большим пальцем книжку с картинками, создавая иллюзию движения. Ома смотрела в небо, воздев хрупкие руки, открытый рот округлился в крике отчаяния. Мать билась в руках отца и, вырвавшись наконец, с искаженным от муки лицом кинулась за грузовиком. Она добежала, до середины склона и медленно осела на землю, уронив на булыжник руки. Кристина закрыла глаза. В мозгу ее снова и снова продолжала проигрываться эта сцена, и сердце у девушки разрывалось.

— Думайте что хотите.

Щелчок.

Связь была прервана. Записывающее устройство остановилось. Сотрудник уголовной полиции Браунер взял трубку из рук Дорнхельма и положил на рычаг. Потом поднял трубку другого аппарата и осведомился:

Глава двадцать вторая

— Ханс? Это Браунер. Ну что?.. Вообще ничего?.. Что значит недостаточно долго? Мы не засекаем время, насколько долго говорим, дружище!.. Что? Ну хоть что-то. Пока! — Он повесил трубку и сказал: — Местонахождение не определено. Совершенно новый вид кодирования, говорят специалисты. И еще: звонок был абсолютно точно не из Европы.

Через десять минут они подъехали к баракам около железнодорожной станции.

— А откуда тогда?

— Выходите из машины! — заорал группенфюрер.

— С другого континента. Из Азии, Африки, Австралии, или из Америки.

Исаак порывисто обнял Кристину.

— Они уверены?

— Прости, что я допустил это!

— Уверены.

— Прекрасно! — Дорнхельм наклонился к Томасу. — А теперь послушай, мой мальчик, попробую тебе объяснить…

— Убери от нее лапы, грязный еврей! — взвизгнул группенфюрер.

Томас холодно взглянул на него.

— Не нужно мне ничего объяснять. Я не идиот и все понял. Я могу остаться здесь?

— Нет…

Один из солдат оторвал их друг от друга, отстегнул наручники и пихнул обоих к заднему борту. Кристина упала, Исаак помог ей встать и поддержал ее, когда она перелезала через борт.

— Тогда я хочу вернуться в свою комнату, — сказал Томас. Он уже шел к двери и обернулся на ходу. — Идешь со мной, Тези?

— Конечно, Томас, — сказала та.

Когда оба оказались на земле, группенфюрер рявкнул:

Она подошла к мальчику. Он положил голову на ее бедро и обнял ее одной рукой. Так они и покинули помещение. Дверь захлопнулась.

— Тоже реакция, — вздохнул Ритт.

— Я сказал, убери лапы!

— Тю, — сказал Дорнхельм. — Мы вляпались в нечто милое. Попытка умышленного убийства. Куча убийств. Немецкая бомба. Похищение. Ты помнишь еще, с чего все это началось, парень?

— С чего?

Приклад автомата ударил Исаака в спину. Он попытался устоять, но ноги его подогнулись, и он упал, ударившись о задок грузовика. Исаак поднял руку к голове — за ухом бежала струйка крови. Кристина хотела помочь ему подняться, но не посмела из страха навлечь на него новый удар.

— С удобрений, — ответил Роберт Дорнхельм.


Ио-хо-хо! Мир прожил еще один день!
Если техника будет и дальше совершенствоваться, то в один прекрасный день человечество уничтожит само себя.
Мир на пару километров под землей еще в полном порядке.
Вы обращаетесь с миром так, будто в подвале у вас есть еще один.


Под дулом автоматов их повели в длинное кирпичное здание железнодорожного депо. Войдя внутрь, они проследовали за группенфюрером в кабинет с кирпичными стенами, в центре которого за столом, как школьник за партой, едва умещался громадный гауптштурмфюрер СС. Расположенная слева от стола вторая дверь вела на платформу. Когда пленники вошли, верзила поднял глаза. Мощным лбом и широченной челюстью он напоминал быка. На стене над его головой висел парадный портрет Гитлера — красавца с царственной осанкой. Позади фигуры фюрера плыли облака, словно он был посланцем самого бога. На столе находились стопки бумаги, стакан с перьевыми ручками, черный телефон и небольшой люгер с коричневой рукояткой, лежавший на сложенной красной тряпице. Исаак и Кристина остановились перед столом, группенфюрер справа от Кристины, солдаты — позади. Гауптштурмфюрер встал и вперился в пленников взглядом. Форма чуть не трещала по швам на его плотном мускулистом теле.

Это было окончание написанного детской рукой письма.

— Я нашел нашего беглеца, — с ликованием в голосе доложил группенфюрер.

Под последней строчкой подпись:

— А это кто? — гауптштурмфюрер вышел из-за стола, подошел к Кристине и прикоснулся к ее лицу внешней стороной пальцев.


Хайко, 11 лет, Германия.


— А это любезная подруга нашего беглого жида. Она прятала его на чердаке своего дома.

Письмо было приколото на стене большого зала во Франкфуртском Америка-хаус недалеко от Старой оперы на Штауфеништрассе, 1. Все стены были покрыты письмами и разноцветными рисунками.

— Так-так, фройляйн, — обратился к ней верзила. — Я прекрасно понимаю, почему он положил глаз на такую красивую немецкую девушку, но вы-то, скажите на милость, что нашли в этом грязном еврее?

— Это мы возьмем обязательно, — сказал Экланд Кати Рааль.

Они пришли сюда с Марвином, Валери, Изабель и Гиллесом за час до начала дискуссии с берлинскими детьми — членами общества «Птицы мира». Объявление заметила Валери. Группа собиралась снять дискуссию и сделать интервью.

Кристина не отрывала взгляда от Исаака, стоя как можно ближе к нему, и тщилась представить, что они находятся наедине в саду на холмах. Но она не могла вспомнить ни яблоневых деревьев, ни зеленой травы, ни синего неба. В ее сознании рисовались лишь полосатые арестантские робы, исхудавшие узники, черные сапоги и падающие бомбы, бомбоубежища и товарные вагоны, набитые изможденными людьми. Исаак не смотрел на нее. Он опустил голову и уставился в пол. Кристина чувствовала каждую натянутую жилу на своей шее, каждую пылающую вену под кожей. Ее рука, касавшаяся его руки, горела огнем. Только бы он взглянул на нее! В ее груди собирался вопль отчаяния, готовый вырваться, как рой шершней из потревоженного гнезда.

Мужчина лет пятидесяти, очень стройный, седоволосый, с коротко подстриженной бородкой и голубыми глазами беседовал с киноработниками. Это был один из основателей «Птиц мира» Хольгер Гюссерфельд.

Один из солдат подтолкнул их к стоявшей у стены скамье и велел сесть. Гауптштурмфюрер зажег сигарету и сел на край стола — толстая дубовая доска застонала под его весом. Затем он оторвал свою тушу от стола, подошел к Кристине, глубоко затягиваясь сигаретой, и провел рукой по ее волосам, плотно прижав ногу к ее бедру. Кристина посмотрела на Исаака. Тот тяжело дышал, глаза его налились кровью, на лбу взбухли вены. Струйка крови за ухом уже начала подсыхать. Гауптштурмфюрер бросил сигарету, растоптал ее и поднял Кристину на ноги. Он положил похожую на доску ладонь девушке на поясницу, вытянул ее руку в сторону и, напевая, стал покачиваться, прижавшись к ней грузным телом. Кристина бросила взгляд на группенфюрера. Его мясистое лицо побагровело. Сама тому не веря, девушка поняла, что тот ревнует.

— В 1982 году, — говорил Гюссерфельд, — мы установили в торговой зоне Гамбурга большой стол, оклеенный бумагой, чтобы написать самое большое на свете письмо о мире. Главными участниками этой акции были дети, а мысль о ее проведении пришла в голову мне. Письмо оказалось таким длинным, что позже, в 1985 году, во время встречи глав обеих сверхдержав в Женеве, связало здания посольств Советского Союза и США. А еще раньше прошла акция «Письмо обоим». «Птицы мира», как называют себя сами ребята, призывали детей всего мира написать главам обоих государств. Результат — двести тридцать тысяч писем от детей из двадцати восьми, преимущественно европейских, стран…

Группенфюрер прочистил горло и громко произнес:

Бернд Экланд остановился перед другим письмом.

— Жаль, что этот еврей попортил такую красивую фройляйн. Мы могли бы приберечь ее для нашего дела. Но кому нужны жидовские обноски?

— И это тоже, — сказал он.

Солдаты сдавленно хохотнули. Гауптштурмфюрер фыркнул и посадил Кристину на скамью. Исаак взглянул на нее; лицо его было пунцовым.

Кати кивнула.

— Вы как раз вовремя, — объявил гауптштурмфюрер. — Поезд на Дахау пройдет мимо в течение часа.

На разрисованном листе светило оранжевое солнце, на большом дереве росло много яблок, луг весь в цветах, а на лугу смеялись веселые фигурки. Под каждым изображением было написано: папа, мамочка, я, Сюбеин. Над рисунком — голубая надпись:

Кристина оцепенела. Дахау? Она почему-то полагала, что их оставят в здешнем лагере. Исаак говорил, что тут кормят. И есть отхожие места. И нет газовых камер. И крематория. Когда она услышала название Дахау, черный кинжал ужаса вонзился в ее грудь, и неимоверный страх обосновался там и пульсировал, посылая по венам взрывные волны, одновременно обжигающие и ледяные. Она осторожно придвинулась к Исааку, дрожа и обливаясь потом.


МЫ СЧАСТЛИВАЯ СЕМЬЯ И ВСЕГДА ХОТИМ ТАКИМИ БЫТЬ!


— Свободны! — скомандовал хозяин кабинета группенфюреру и солдатам. — Дальше я сам.

А внизу значилось имя художницы:


Зелика, 9 лет.


Группенфюрер зыркнул на арестантов так, будто хотел задушить их, но козырнул старшему по званию и вместе с двумя солдатами вышел. Гауптштурмфюрер зажег другую сигарету, снял фуражку, бросил ее на стол и сел. Он стал заниматься своими делами — подписывал бумаги, отвечал на телефонные звонки, время от времени брезгливо поглядывая на пленников. Кристина сложила под грудью руки, касаясь пальцами плеча Исаака. Исаак сидел, глядя в пол, опершись спиной на стену, понурив плечи, руки его безвольно лежали на коленях. По временам он обращал к ней полный сожаления взгляд. Она безмолвно отвечала ему, глазами умоляя не сдаваться. Воля к жизни — все, что у них осталось. Он однажды уже пережил заключение в Дахау, а ее отец — лагерь военнопленных в России. Необходимо поверить в то, что уцелеть можно, что еще не все потеряно. Потому что, если оставить надежду и не пытаться бороться, лучше подойти прямо сейчас к столу, схватить лежащий на красной тряпке пистолет и, недолго думая, порешить всех и застрелиться самой.

— …и дети решили, что их делегация в Женеве должна вручить эти письма лично Рейгану и Горбачеву, — продолжал Гюссерфельд.

— Мы выдюжим, — прошептала она. — Мы должны выстоять.

— Двести тридцать тысяч писем? — переспросил Марвин.

— Не разговаривать! — гаркнул гауптштурмфюрер и хватил огромной лапищей по столу. Телефон и стакан с ручками задребезжали.

— Они хотели взять все, но передать только одну тысячу и не по отдельности Рейгану и Горбачеву, а обоим сразу. — Гюссерфельд провел рукой по седым волосам. — Но не вышло. Слишком уж мирно это выглядело бы. В 1987 году посланники «Птиц мира» передали тысячу писем в Вашингтоне только одному адресату, а тысячи писем вернулись назад в Германию в чреве самолета «Юмбо»…

— Я люблю тебя, — сказала Кристина Исааку. — Кода все это кончится, у нас впереди будет вся жизнь. Только не сдавайся, прошу тебя.

— И вот это непременно, — сказал Экланд.

Гауптштурмфюрер цапнул пистолет и мигом обогнул стол.

В письме, на которое он указал, было написано:

— Я сказал, не разговаривать! — он подскочил к пленникам, нацелив оружие на Кристину.


Я считаю, очень плохо, что дети, которые живут сейчас и которые еще придут в этот мир, будут вынуждены приводить все в порядок. Если и дальше все пойдет так же, как и сейчас, то как будут жить люди в 2000 году? Будут, конечно, и новые изобретения, и больше компьютеров и видеомагнитофонов. Но я думаю, что и недостатков будет больше.
Что такое сто пятьдесят тысяч роботов по сравнению со ста пятьюдесятью тысячами жизней, когда люди умирают во время аварий на атомных станциях или войн, от зараженной воды и от болезней?
Если все люди будут больше заботиться о сохранении природы и перестанут заворачивать все покупки в двойной и тройной слой целлофана, если все заводы перестанут сбрасывать отходы в реки, если не будут больше выпускаться аэрозоли, — наверное, тогда люди в 2000 году будут жить лучше.
Анника Вилмерс, 11 лет, Штадтхаген.


Девушка выпрямилась и прижалась спиной к стене. Эсэсовец втиснул свои толстые колени между ее ногами. Одной рукой он поднял ей подбородок и сдавил лицо, как тисками.

— Открой рот! — проорал он, вонзаясь пальцами в ее щеки.

— …и все письма опять оказались у нас, — говорил седовласый, седобородый Хольгер Гюссерфельд с голубыми глазами. — Но о детях заговорили все. Повсюду спонтанно возникали группы «Птиц мира».

— Я буду молчать.

— Открой рот!

— А вот это, Бернд? И это тоже, — сказала Кати.

Кристина повиновалась. Холодный твердый металл люгера царапнул ее по зубам, длинное круглое дуло вызвало рвотный рефлекс. Сидевший рядом с ней Исаак оцепенел.


Природа больше никогда не будет чистой. Погибает все больше и больше животных. Даже зайцы, и те вымирают. Скоро вообще не будет зверей. Мы задыхаемся в грязном воздухе. Если бы я была волшебницей, то сделала бы так, чтобы природа вокруг нас была совершенно чистой. Если у меня будут дети, то жить они должны в экологически чистом и здоровом мире.
Сабина Ратайчак, 10 лет, Ганновер.


— Еще одно слово, — вопил офицер, — и оно будет для тебя последним. Понятно?

Кристина закрыла глаза и кивнула. Гауптштурмфюрер вытащил дуло из ее рта. На языке остался вкус металла.

— В 1987 году большую часть писем привезли в берлинскую церковь Памяти, и там дети дискутировали с взрослыми, — рассказывал Гюссерфельд. — Один писатель на основе этой дискуссии написал роман об опасностях генной технологии… сейчас по этому роману снимается фильм. Съемочные группы приезжали к нам, и дети еще раз провели дискуссию — перед включенной камерой.

— А ты резвая девица, ja? — он провел пистолетом по ее щеке, шее, ключице. Кристина не открывала глаз. — Теперь, когда никто не мешает, мне, пожалуй, стоит оставить тебе что-нибудь на память о себе, — он грубым движением шире раздвинул пленнице ноги, задрал ей юбку на бедра, проводя дулом пистолета по ее груди. Исаак задыхался от гнева, ярость и отчаяние сквозили в каждом его вздохе.

Гюссерфельд сделал паузу и добавил:

Дуло проделало путь вниз, по животу, к верхней части бедра. И тут Кристина услышала в отдалении звук приближающегося поезда. Гауптштурмфюрер досадливо крякнул и отступил, прижимая руку к ширинке. Он сунул люгер в кобуру, взял со стола фуражку и нацепил ее на голову.

— В прошлом столетии французские авторы делали это охотно…

— Что? — спросила Валери.

От грохота подходящего поезда и без того неспокойный пульс Кристины участился. Ей пришлось подавить порыв побежать. Но офицер снова взял в руку пистолет и направил его на арестантов. Поезд приближался, шипение пара и визг тормозов слышались все громче. Состав остановился у станции. Стук поршней уподоблялся биению сердца исполинского черного чудовища, готового врезаться в самые стены здания и пожрать пленников живьем.

— Они неожиданно являли нам действующие лица из романов, написанных раньше. Если вы, господин Гиллес, будете писать книгу, то снова явите читателям детей «Птиц мира». И не только в качестве действующих лиц, но и в более значительном качестве — как символ. Символ позитивного, хорошего…

— Не сопротивляйся, — сказал Исаак Кристине. — Иначе тебя убьют на месте.

— Это та самая всемирная сеть подобных организаций, о которой говорил Лодер, — тихо сказала Изабель Гиллесу.

— Встать! — рявкнул гауптштурмфюрер.

Кристина и Исаак поднялись. Офицер указал им пистолетом дорогу:

— Что? — переспросил Гиллес.

— Туда!

Нацелив люгер в спину арестантам, он вытолкал их во вторую дверь на бетонную платформу. У платформы ждал поезд, выдыхая высокие столбы пара. Позади живого, дышащего локомотива подрагивали восемь вагонов для перевозки скота. Кристина увидела узкие щели, колючую проволоку, протянутые руки, перепуганные лица, услышала стоны, крики, умоляющие голоса. Солдаты погнали ее и Исаака в самый конец состава, и девушка чувствовала, что за ними следят тысячи глаз.

— Напоминаю, — пояснила Изабель.

Два солдата отодвинули тяжелую дверь последнего вагона и движениями автоматов велели Кристине и Исааку забираться. Внутри над смутно вырисовывающимися телами словно парило множество бледных лиц с черными глазами. Спотыкающихся новичков запихали в вагон, втиснули в скопище людей. Кристина ощущала чужие руки, локти, ступни. Дверь задвинулась, девушка едва успела убрать ноги. Поток солнечного света медленно становился все уже и уже, пока его не поглотил полумрак. Снаружи опустили засов, и его лязг прозвучал как приговор.

— Не знаю, почему, — говорил седовласый мужчина, — но чем старше я становлюсь, тем чаще прихожу к выводу, что жизнь идет по кругу. Сначала этот писатель и дети… теперь вы, господин Гиллес, и дети… снова круг…

Кристина и Исаак стояли лицом друг к другу, зажатые среди сотен тел. Товарный вагон был под завязку набит людьми, как бочка селедкой, — иголки не просунешь. Вокруг темнота и удушающая жара, воздух пропитался запахом мочи и фекалий. Кристина пыталась дышать ртом, прижимая лицо к Исааку, втягивая в себя запах его тела. Он зарылся лицом в ее волосы. Пронзительно взвизгнул гудок. Локомотив тронулся, и весь состав содрогнулся. Вагоны резко качнулись вперед, но падать было некуда, и никто не предпринимал попыток за что-нибудь ухватиться. Поезд начал медленное движение по рельсам, и тела стали еще больше тесниться друг к другу. Состав описал дугу вокруг города и у края долины набрал скорость. Кристина знала, что они проезжают у подножия холмов, покрытых садами и высокими соснами.