Часть III

Эта страна задыхается от цинизма своих экономистов и политиков. Член федерального правительства в разговоре с автором.
1


Конечно, ты боишься. И, конечно, не подаешь виду, что тебе страшно. Ты немного громче, чем обычно, смеешься, упершись руками в бока и наблюдая, как наполняется горячим воздухом оболочка воздушного шара. И шар выравнивается, яркий, крупный и гладкий. Сколько людей летало на таком шаре над горами, морями, даже над осажденным Парижем! Кроме того, тебе же сказали, мадемуазель, что это совершенно не опасно. Почему именно с тобой должно что-то случиться?


Эта запись датирована одиннадцатым сентября 1988 года. Все, что произошло после убийства Сюзанны в Альтамире и в других местах, она записала раньше. Скоро речь пойдет и об этом.


Но открытое пламя пылает прямо над твоей головой, а оболочка шара так тонка и непрочна… Если она загорится, то обуглится за несколько секунд, и ты с сумасшедшей скоростью помчишься к земле в этой корзине… глухой удар — и ты станешь Икаром женского рода. Зачем делать то, чего хочется, несмотря на опасность? Боже правый, что ты хочешь доказать себе, или Г., или этому любезному англичанину?
И вот шар отрывается от земли. И ты даже не замечаешь этого — настолько бесшумно, без малейшего толчка это происходит. Но ты уже паришь над землей, сначала совсем близко, затем незаметно поднимаешься и, только глядя сверху на плывущие под тобой курганы и холмы, осознаешь ошеломляющую скорость взлета. Горы сдвигаются с места, дома, улицы, автомобили становятся не больше игрушек, и только ты остаешься нормальных размеров, да еще пилот и Г. рядом с тобой, так близко-близко… Но в корзине не повернешься из-за плотно прижатых к ногам баллонов с пропаном.
Ты не говоришь ни слова, не смотришь на него. Хотя в этом полете нужно было бы сказать ему так много… Ты злишься на себя за собственную нерешительность, и знаешь, что это так, и знаешь, что он чувствует то же самое. Но ты молчишь.
Твоя сдержанность, твоя вечная замкнутость и тут не оставляет тебя.
Единственное, что ты себе позволила — положить свою руку на его. И он крепко держит ее. Это наша любовь. И это никого не касается. Ты рассказала о ней Моник и Герарду. И Гордон Тревор, и месье Ольтрамар, друзья Г. из Шато-де-Оекс, тоже знают. Они поняли это сразу, когда мы сюда прилетели. Им можно было ничего не объяснять. Ведь они так хорошо знают Г. И очень дружелюбно относятся ко мне. Они делают все, чтобы мы хоть немного отдохнули после всего, что нам пришлось пережить. Сегодня Гордон пригласил нас в полет на воздушном шаре.
Какая невероятная тишина царит в небе, пронзенном горными вершинами! На западе небо постепенно окрашивается в красный цвет. Иногда мы спускаемся над склоном горы, и верхушки деревьев плывут прямо под корзиной. И тогда пилот подает больше газа, пламя вспыхивает сильнее, шар поднимается, и горы оказываются позади, а под нами — долина, пересеченная дорогой, по которой, как муравьи, снуют автомашины, и старый фургон, который увезет сдувшийся шар, когда мы спустимся на землю.
Гордон Тревор сплевывает за борт корзины, внимательно наблюдает за траекторией плевка: так он узнает, в какую сторону дует ветер. Этот тихий, мягкий человек с безупречной точностью совершает наше приземление в том же месте, откуда мы взлетали, на краю пастбища, возле озера, точно в метре от кузова старого «Лендровера». Там нас ждет его помощник, молодой швейцарец.
И отвратительная собака, сидевшая в машине, высоко подпрыгнув, кидается к Тревору, повизгивая от счастья.
Окончание полета — тяжелая работа для Тревора и его помощника. Корзина отсоединяется от шара, из которого выпускают горячий воздух. Затем оборудование аккуратно (это целое искусство!) складывается и пакуется на прицеп. Мы забираемся в старую грязную машину и едем обратно. Все молчат. Мы все еще держим друг друга за руки.
«Summertime». Моя любимая песня из «Порги и Бесс» Гершвина. Когда после ужина с Гордоном Тревором и месье Ольтрамаром мы вошли в старый дом Г., «Ле Фергерон», из динамика стереопроигрывателя звучала эта песня. Г. улыбнулся и сел напротив меня. А меня переполняли эмоции. Потому что эта песня… Впрочем, это было так давно, и так давно прошло, хотя я до сих пор ношу на шее цепочку с монеткой… Г., не отрываясь, смотрит на меня. Тогда, в Рио, он спросил, какая моя любимая песня, и заказал ее пианисту. А потом он позвонил Гордону, и Гордон съездил в Женеву и купил диск к нашему приезду, чтобы я могла слушать свою любимую песню…


One of these mornin’s you going to rise up singin
Then you’ll spread wings an you’ll tackle the sky…[12]


Кларисса! The Bluebird! Жаворонок! — думаю я. И однажды утром… нет, и утром он проснется, запоет, взмахнет крыльями, и небо будет принадлежать только ему, и он, жаворонок, будет петь, и жизнь будет прекрасна…


But till morning there’s a nothing can harm you
With Daddy an Mummy standin by…[13]


На мгновение я закрываю глаза. Поет Дайана Росс. Скрипки, фортепиано, волна чувств, которая то и дело захлестывает меня, эта мелодия из золотого, в самом разгаре, лета… Гершвин был гением… и умер в тридцать девять лет… «Summertime».


— Ах, Филипп, я…

— Да, Изабель, я тоже… Все это ужасно. Просто безумие.

— Сладкое безумие, — поправила она, а песня все звучала. — Сейчас я могу это сказать от всей души. Там, на воздушном шаре, паря над землей, я не могла. Но сейчас моя сдержанность, мое постоянное удерживание себя «в рамках приличий» совершенно растаяли.

— Сладкое, м-да, — произнес он. — Здесь в воздухе чувствуется тяжелая атмосфера Лолиты, — если ты понимаешь, что я имею в виду.

— Перестань, Филипп!

— Уже перестал. Ты для меня значишь — все. А я? Что может значить для тебя старик?

Они сидели молча, и «Мыслящий» стоял рядом с ними, и в открытую дверь проникал запах цветов и сена.

— Книга, которую я возможно, напишу о нашей поездке, о нашей маленькой команде, — сказал он наконец. — Если я упомяну таких людей, как мы: старый мужчина и молодая женщина, — что бы ты предложила, чтобы это выглядело достоверно? Что привлекательного может быть в старике, чтобы молодая женщина смогла его полюбить?

Она засмеялась.

— Когда ты смеешься, всходит солнце, — сказал он.

— Ты хочешь прорепетировать, Филипп?

— Хочу — что?

— Прорепетировать. Попробовать.

— Симпатичное описание, — ответил он. — В самом деле. Да, пожалуй! Давай попробуем, моя красавица!

— Итак, начнем. Юмор — это самое главное. У него должно быть чувство юмора, у персонажа книги. Юмор — альфа и омега всех отношений, неважно, стар ты или молод. И потом, Филипп, сколько лет будет твоей героине — женщине из романа?

— Видимо, столько же, сколько тебе. Тридцать два.

— Еще не слишком стара. Но она уже знает, что она может и чего она хочет, эта женщина. Вот что я предлагаю: пусть внешне она выглядит немного моложе, но зато в душе будет намного старше своих ровесников-мужчин. Ты не будешь записывать?

— Нет, — ответил он. — Я запомню.

— Героиня романа поняла, что ровесники ей неинтересны, — продолжала она. — Печальный опыт. Ведь в ее тридцать два у нее уже были любовные приключения, не так ли? И она знает, что это такое. И вот появляется мужчина шестидесяти трех лет, который предлагает определенные отношения, и она соглашается. И — это очень важно, Филипп! — он не показывает ей своей неуверенности, он излучает надежность, которая для женщины такого типа очень привлекательна.

— Хм, хм, — буркнул он. — Понимаю. Да, с этой точки зрения писать о такой страной паре проще.

— Очень приятно. Меня это радует.

Игры взрослых, подумала она. Но почему бы и нет?

— А я все думаю об этом пожилом мужчине из романа, — сказал он. — Почему он любит молодую женщину, понятно.

— И почему же, Филипп?

— Да потому, что молодая женщина именно такая, как ты, Изабель. Со всеми особенностями твоего характера, за которые тебя можно любить.

— С какими особенностями?

— Кроме чувства юмора — ты смелая. Искренняя. Красивая — особенной красотой, как никакая другая женщина. И ты даешь мужчине из романа силу и мужество сделать то, чего, как он думал, он никогда больше не будет делать: писать! И это произошло благодаря женщине из романа. Потому что он увидел, как она увлечена своей работой и никогда не жалуется на усталость, и сам словно проснулся от летаргического сна.

— Конечно, это очень веские причины, — сказала она. — Это прогресс, Филипп. Я — прототип главной героини, которая обладает всеми чертами характера, за которые ты меня любишь. Так?

— Да. Но это только основание для мужчины из романа любить женщину из романа. Но никак не основание, чтобы героиня полюбила героя.

— Как это так, Филипп? А кто же тогда будет его любить? Сомневаться в мужчине, который так много повидал в жизни и который… который личность! Да она только о таком и мечтает! Один из немногих, с кем можно разговаривать, кто умеет слушать, у которого есть время… Ведь ни у одного мужчины сейчас ни на что не хватает времени! Он мог бы быть, к примеру, писателем — твой герой?

— Хм-м… да-да. Мог бы.

— А писатель — это человек, у которого есть время выслушать других, проявить интерес к их проблемам, понять. Еще один плюс.

— Конечно, он будет хорошим, этот мужчина из романа, — сказал он.

— И я предлагаю, чтобы героиня была переводчиком-синхронистом. Объясню, почему: мой отец и моя мать были переводчиками-синхронистами. Не смейся, это серьезно. Они возили меня по разным странам. Очень часто, пока мама и папа работали, я сидела на всяких конгрессах и конференциях. И мне нравилось все это. И не случайно я тоже стала переводчицей. И не случайно мне так дается изучение языков. Ну и еще… часто я сижу за столом с вполне приличными мужчинами. И что же? Нельзя сказать, чтобы я никогда не думала: «Может быть, этот мужчина…». И сейчас я не говорю, что ничего не ищу, и, может быть, мне даже нужно искать… Но иной раз слышишь: «Господи, вы интеллектуалка! Вас надо бояться!» Понимаешь, Филипп, один уже боится, — потому что так надо. Другой подсовывает записочку с назначением свидания, а потом выясняется, что он так очарован тобой, такой уверенной и сильной, — а сам он ужасно закомплексован из-за неудачного опыта с женщинами. С самого детства у него все было не так. Он пошел с мамой в театр на «Белоснежку», и все мальчики влюбились в Белоснежку, а он — в злую королеву. И вот такие, как он, вдруг спрашивают тебя — как правило, в постели, — не можешь ли ты помочь им устроиться переводчиком при ООН, — ведь у тебя такие связи, а у них никаких… Им всегда не везет в жизни, с самого детства, и папа всегда наступал на их любимую игрушку… Да, да, Филипп, современные мужчины именно таковы! Пойми, что творится вокруг этой женщины из романа! И когда вот такая Изабель встречает вот такого Гиллеса, — то ей абсолютно все равно, старше он или не старше. Все равно — потому что этот Гиллес — единственный, с кем она просто не замечает разницы в возрасте. Замечу в скобках: ведь женщины всегда взрослее и мудрее мужчин, разве не так?

— Конечно, так. Любой ребенок это знает.

— Ну, вот, женщина из романа знает, что он старше, но не замечает этого.

— Сейчас нет, — очень серьезно ответил он. — И еще какое-то время. Надеюсь, даже довольно продолжительное. Но тем не менее, этому мужчине шестьдесят три. В любой день, в любую секунду он может вынырнуть из пустоты — в отделении интенсивной терапии после тяжелого инфаркта.

— Инфаркт может случиться у кого угодно и в двадцать лет, — сказала она.

— Но в шестьдесят три шансов больше. И потому это уже не сентябрьская история, а октябрьская. Или даже ноябрьская.

— Это очень просто может быть майской историей для них обоих, — в романе, конечно, — когда одному все предельно ясно о другом.

— Я действительно так думаю. Ведь любовь — это нечто светлое, радостное, прекрасное! И она будет у нас с Филиппом, я знаю!

— Мне пришел в голову еще один аргумент, — сказала она вслух.

— А именно?

— А именно — только пожилой мужчина может понять такую женщину, как Изабель. У нее сложности с мужчинами-ровесниками и с теми, кто моложе ее, потому что эти мужчины либо не являются личностями, либо так слабы и неуверенны в себе, что не могут смириться с тем, что эта женщина сильнее их. И тогда начинается борьба, противостояние. Наоборот, мужчина с опытом, которому общение с такой женщиной в радость, может ей помочь. Филипп, для твоей героини это — самое замечательное, самое прекрасное. Это и есть любовь — когда мужчина принимает меня такой, какая я есть. Все это, безусловно, относится к твоей героине.

— Разумеется, Изабель, — ответил он.

— Если мужчина понимает ее во всем, — продолжала она. — Понимает даже, почему она так любит принимать душ…

— С гелем для душа фирмы «Эменаро», — вставил он.

— Да, и даже ее приверженность к косметике фирмы «Эменаро»! И понимает, почему она носит такие платья. И что иногда ей хочется побыть одной. И все ее маленькие и большие особенности. Твой герой, Филипп, радуется всему этому вместе с ней. Так разве она не должна его любить? Конечно, это всего лишь советы, Филипп. Но женщина в тридцать два года знает, о чем говорит. Так что можешь принимать мои советы всерьез. Этот твой герой должен принимать широту натуры, веселость и взбалмошность, и все особенности этой женщины. И это никогда не сведется к борьбе за власть. Писатель в твоей книге может сказать: «Я кое-чего достиг: в своей профессии я — мастер!»

— Это может сказать и моя героиня, — возразил он. — Эта переводчица из романа. Она имеет право сказать: «В своем деле я — профи. Работаю хорошо и охотно. И все-таки я женщина. И ничего не имею против роскоши».

— Она абсолютно не имеет ничего против роскоши, — подтвердила Изабель.


Эта «проба пера» превращается во что-то странное — мы все обыгрываем, примеряя на себя.
— Верно, — говорит Г., хотя эта строка диалога должна бы быть моей. — Естественно, она много работает, и может позволить себе все: хорошую квартиру, красивую одежду. Она привыкла останавливаться в первоклассных отелях. В этом — вся она. Она работает потому, что не мыслит себя без работы, а поэтому имеет право распоряжаться собственными деньгами так, как ей это заблагорассудится.
— Точно так же, как пожилой мужчина, — продолжаю я свою партию. — И вот два таких типа встречаются. И он не должен ее заинтересовать? Она не должна менять свои взгляды и не должна встретить кого-то другого, одинокого, которому просто нужна женщина — неважно какая, лишь бы красивая, образованная и с хорошими манерами. У нее полно денег и комплекс Пигмалиона в придачу. Но мужчина в твоей книге — некто совсем иной. Он делает ее счастливой! Как это получается, Филипп? Ты думаешь, что ты справишься с этой любовной историей — при моей поддержке, само собой?
— Думаю, — отвечает он, смеясь.
Я тоже смеюсь, а он продолжает:
— Опять найдутся критики, которые напишут, что парень приукрасил конец света любовной историей.
— Конец света, — говорю я, — всегда приукрашивается любовной историей.


2

9 сентября 1988 года, в пятницу, около 17:00 с кладбища на Фландерштрассе выехал «мерседес» и двинулся по тихой пустынной дороге на Зонненберг в Висбадене. За ним следовал огромный БМВ. За рулем «мерседеса» сидела Валери Рот, рядом с ней — Маркус Марвин. Оба в трауре. «Мерседес» остановился метров за двадцать до дома 135-а, где Марвин снимал квартиру после того, как продал свою виллу.

Марвин вышел из машины и направился к остановившемуся БМВ. Жара и духота были в этот день невыносимыми. В БМВ сидели двое мужчин без пиджаков. Тот, что за рулем, опустил стекло перед подошедшим Марвином.

— Да, господин Марвин?

— Господин инспектор Ворм, я прекрасно понимаю, что вы и ваш коллега Ноймайер должны исполнять поручение господина старшего комиссара Дорнхельма. По его распоряжению после моего возращения из Бразилии меня охраняют круглосуточно. Но я прошу вас сейчас же прекратить это.

— Мы не имеем права, господин Марвин, — ответил инспектор криминальной полиции Ворм.

— Свяжитесь с господином Дорнхельмом по телефону из машины! Он должен немедленно отменить свое распоряжение. С меня хватит и того, что на кладбище вы стояли около могилы. С меня хватит!

— Это личная охрана, господин Марвин, и вы не можете отменить ее.

— Могу, — ответил Марвин. Пот стекал за воротник его рубашки. — Я частное лицо. И я больше не работаю в Тессинском министерстве по вопросам экологии. И как обычный гражданин, согласно конституции, имею право отказаться от личной охраны. Вам это известно, господин Ворм.

— Но вы действительно подвергаетесь опасности, и вам нужна защита!

— В Альтамире у меня уже была защита, — горько сказал Марвин.

Ворм внимательно посмотрел на него, потом обратился к своему коллеге:

— Попробуй связаться со старшим комиссаром Дорнхельмом… — прислушался и взглянул на Марвина. — Он в офисе… минуточку…

Марвин кивнул и прислонился к машине, но тут же отпрянул: металл был раскален.

Ноймайер поговорил несколько минут, потом повесил трубку и сказал:

— Господин Дорнхельм требует вашего письменного заявления. Вот блокнот.

Марвин отошел в тень дерева, сел на скамейку и быстро набросал несколько строк. Затем подошел и протянул блокнот Ворму:

— Этого достаточно?

— Да, — ответил Ворм, просмотрев написанное. — Вы уверены, что поступаете правильно?

— Абсолютно уверен. Благодарю вас. Всего доброго.

БМВ уехала. Он посмотрел ей вслед и направился к Валери Рот, стоящей возле машины. Внезапно земля закачалась у него под ногами.

— Держи меня! — успел крикнуть он. — Я падаю!

Через час ему стало лучше. Они сидели в прохладном затемненном кабинете в его квартире. Жалюзи на окнах были опущены.

— Ты на самом деле отказался от охраны? — спросила Валери.

— Да, — ответил Марвин. — Тюрьма предварительного заключения. Альтамира. Никто не знает, когда пробьет его смертный час. Но мое время еще не настало. И я хочу кое-что успеть.

— Этот террор, — задумчиво сказала Валери. — Конечно, многим мешает то, что мы делаем. Но не до такой же степени, чтобы идти на убийство… или на твое избиение в Альтамире… Боже правый, откуда такая смертельная ненависть, Маркус?

— Я думаю, — ответил он, — что происходит нечто ужасное… или уже произошло. И те, кто должен отвечать за это, боятся, что я выйду на их след.

— Интересно, каким образом?

— Не знаю.

— И что может быть настолько ужасным?

— Тоже не знаю. Я знаю только одно, Валери. Мы должны продолжать работать. Должны снимать фильмы. За… Для… — он отвернулся. — Для Сюзанны. За Сюзанну. Она этого хотела. Она была так рада, что мы работаем вместе. Может быть, они хотели убить Чико или меня, и попали в Сюзанну по ошибке, — но я в это не верю! Они просто открыли огонь на поражение. Мы все должны были погибнуть, все втроем. Нет, я больше не плачу. Я зол, страшно зол. Мы будем снимать фильмы, и мы выясним, что здесь еще произойдет.

— Ты великолепен.

— Я страшно расстроен, — ответил он. — Парадоксально, но это придает мне силы. Будем продолжать поиски, вести расследование. Сначала скандал с диоксином. Потом в Париж — к Виртрану и его эксперту по вопросам солнечной энергии.

Зазвонил телефон. Он поднял трубку, представился.

— Маркус, это Хилмар.

— Здравствуй, Хилмар.

— Я в больнице, рядом со мной Элиза. Мысленно мы вместе с тобой. Элиза не хотела мешать тебе в твоем горе, поэтому не поехала на похороны. Белые розы — от нас. Любимые цветы Сюзанны.

— Да, — подтвердил он, — любимые цветы Сюзанны.

— Того, что всегда разделяло нас — тебя, Элизу и меня, — больше не существует. Ты должен идти своим путем. Желаем тебе удачи. Передаю трубку Элизе.

Марвин услышал ее голос:

— Я знаю, сейчас все слова напрасны, Маркус. Но я сейчас чувствую то же, что и ты. Пойми это. Сюзанна была и моей дочерью, Маркус.

Он быстро попрощался и повесил трубку.

— Дай мне, пожалуйста, телефонную книгу, Валери, — попросил он. — Надо поговорить с Виртранами. И собирать команду. Работа должна…

Он не договорил, упал головой на стол и заплакал, содрогаясь всем телом.



Мириам Гольдштайн сидела рядом со слепой матерью в заросшем саду их дома в Любеке и рассказывала обо всем, что произошло. Наконец она умолкла. Пели птицы — Сара Гольдштайн слушала их. Мириам вспоминала вечер, проведенный у фрау Хансен, и голоса птиц в парке. Цвели цветы — Сара Гольдштайн не видела их, но чувствовала их аромат.

— Мириам, — окликнула старая женщина, сидящая в плетеном кресле.

Мириам посмотрела в мертвые глаза.

— Да, мама?

Спелое яблоко упало с дерева и покатилось по лужайке.

— Мне страшно, Мириам, — сказала старая женщина.

— Не надо бояться, мама. Мы столько пережили и перестрадали, что нам уже нечего бояться.

— Нет, Мириам, — возразила Сара Гольдштайн. — Я должна бояться. За тебя. За себя. За всех людей. Все это так тревожно.

3

— О, какое горе, какое ужасное горе, — говорил адвокат Игнасио Нигра и скорбно качал благородной седой головой. — Какое гнусное преступление, какой ужасный удар для бедного отца! Где он теперь, этот несчастный?

— В Висбадене, — ответил прокурор Эльмар Ритт.

— Прошу прощения, где?

— В Висбадене, — повторила Мириам Гольдштайн. — Город в ФРГ. Он улетел туда на самолете с телом дочери, как только полиция позволила, — седьмого сентября. Девятого в Висбадене состоялись похороны. А сегодня — двенадцатое сентября.

— Это мне хорошо известно, досточтимая коллега. Но вы говорите, съемки документального фильма были приостановлены?

— Временно, коллега. После убийства дочери господин Марвин попросил всех войти в его положение и извинить за то, что он не смог сразу же после трагедии продолжать работу и пожелал побыть одному. Мы все это поняли. Его сотрудники вернулись в Германию следом за ним. После небольшого отдыха, сказал господин Марвин по телефону, фильм будет снят до конца. При любых обстоятельствах. Хотя бы в память о дочери. Вы понимаете?

— Очень хорошо понимаю, коллега, очень хорошо.

Доктор Нигра поглаживал свой красивый галстук. Галстук идеально гармонировал с отлично сшитым костюмом. Костюм также великолепно соответствовал обоям и мебели конференц-зала в офисе Нигра, в роскошном старинном особняке на Плаза Боливар, в самом центре Боготы. В Боготе была вторая половина дня, шел дождь. Во второй половине дня в Боготе всегда идет дождь.

— Сеньор Нигра, — произнес высокий лысый человек с печальными глазами. Ему сорок три года, но выглядел он на все семьдесят.

— Да, господин комиссар?

Комиссар Хенрик Галуччи работал в Управлении безопасности Колумбии, сокращенно DAS. Те, кто знал это, не удивлялись тому, что комиссар всегда был печален.

— Эта дама и эти господа проделали сюда большой путь из Германии. Они разговаривали с моими сотрудниками и со мной, и выразили желание побеседовать с вами. Вполне понятное желание, не правда ли? — сказал старый комиссар.

— Более чем понятное, уважаемый комиссар, уважаемая коллега, уважаемые господа, — сказал Нигра и поклонился.

Дождь шел уже несколько часов подряд — тонкие серые струи, изгибающиеся под холодным ветром.

— Господа хотели бы из первых уст услышать, какую роль вы играли при подборе каждого из двух телохранителей, которые убили сеньориту Марвин, — сказал грустный мужчина из DAS. — У сеньора Мохадо, — он поклонился специалисту по импорту, — они хотели бы узнать, что обсуждал с вами ваш двоюродный брат, кинопродюсер, господин Йошка Циннер. И он, конечно, горит желанием вновь увидеться со своим родственником, а именно — с вами, которого так давно не видел.

Это звучало иронично, но и ирония была печальной.

— Это так, — согласился Ачилле Мохадо. Он положил маленькому Йошке Циннеру руку на плечо и преданно посмотрел на него. Сцена напоминала эпизод трогательной братской любви, претендующий на Золотую пальмовую ветвь.

— Семейные узы — кровные узы, — сказал Ачилле Мохадо.

— Золотые слова! — воскликнул адвокат Игнасио Нигра.

— Нельзя ли ближе к делу? — спросил Эльмар Ритт. Его знобило. Они остановились в гостинице «Теквендама», одной из лучших в городе, но послеобеденная прохлада и разреженный воздух доконали прокурора.

Конечно, эти парни заодно. И этот Галуччи, само собой, примкнет к ним. Но я выясню, что здесь произошло, даже если мне придется сдохнуть! Я добьюсь правды.

И Ритт подумал об отце. И встретил взгляд Мириам Гольдштайн. И улыбнулся. И она ответила ему. Шесть тысяч лет гонений улыбались Ритту.

— Итак, — сказал измученный нехваткой кислорода и сырой прохладой прокурор, — второго сентября вы, господин Циннер, позвонили своему двоюродному брату как можно быстрее подыскать двух телохранителей для Маркуса Марвина. Правильно?

— Я уже трижды говорил вам — два раза в самолете, один раз в гостинице. Это уже четвертый раз! Знаете ли вы, что остановлены два крупных производства, одно в Берлине, а другое в Тель-Авиве, — они простаивают просто потому, что меня там нет?! Знаете ли вы, сколько стоит один день такого простоя? Договор страхования, скажете вы? Договор страхования! Этот сброд не хочет платить! Якобы я не должен присутствовать! А я должен! Без меня ничего не получится! И никогда не получалось. Это обойдется мне в сотни тысяч. Сотни тысяч!

— А как же кровные узы? — спросил Ритт. — Как же ваше волнение о вашем двоюродном брате? Тревога? Ведь у него могут быть проблемы.

— Я летел с вами в самолете или не летел? — яростно закричал Йошка Циннер.

— Господа, господа, — примирительно сказал сухопарый комиссар Галуччи.

— Этот человек меня ненавидит, — сказал Циннер.

— Ерунда, — ответил Галуччи.

— Еще как ненавидит! — уверял Циннер. — Понятия не имею, почему. Ничего ему не сделал. Никогда его не видел. Человек просто ненавидит меня, и этому нет объяснения. И не работают два крупных производства. Бог карает меня! Сотни тысяч!..

— Господин адвокат, — прервал Ритт стенания Циннера, — второго сентября вы встретились здесь с господином Ачилле Мохадо, двоюродным братом господина Циннера.

— Разумеется, не здесь, — ответил Игнасио Нигра, нежно дотрагиваясь до белой гвоздики в петличке пиджака. — Наверху, на горе Монтсеррат, у церковной колоннады. Мы так договорились.

— Почему не здесь? — спросила Мириам.

— Ну, знаете ли, уважаемая коллега… — Нигра покачал головой.

— Что «знаете ли»?

— Уважаемая сеньора, дорогая коллега, то, что мы обсуждали, не должно было предаваться огласке. Это ведь так, сеньор Галуччи, ведь так?

Комиссар угрюмо кивнул.

— Разговоры такого рода не принято вести в офисе. Стены имеют уши. Я люблю свою страну, но в этой стране, в моей покрытой славой, прекрасной отчизне надо быть очень осмотрительным. Комиссар Галуччи, наверное, лучше меня объяснит вам, что я имею в виду.

Галуччи вздохнул.

— Тяжелая ситуация. DAS сражается на многих фронтах. Самая большая проблема — вооруженные бедняки. Их число постоянно увеличивается, соответственно, увеличивается и необходимость обеспечения безопасности для богатых — то есть, потребность в телохранителях. А это приводит к тому, что создает угрозу всей нашей системе. Наверное, я имею право объяснить вам все трудности нашей работы и взрывоопасности ситуации. Среди центров, в которых нанимают телохранителей — среди которых, конечно, тоже есть потенциальные убийцы, — существуют около ста сорока правоэкстремистских провоенных групп, а также групп гуэрильо крайне левого толка. Почему Колумбия в таких условиях все еще существует как государство — не понимаю. Уезжайте-ка вы со своим допросом домой, — тихо закончил Хенрик Галуччи. Он выглядел совсем несчастным.

— Что вы обсуждали возле этой колоннады? — спросила Мириам.

Она тоже еще не привыкла к разреженному воздуху и страдала от головной боли. Мириам пришла к тому же выводу, что и Ритт: что бы здесь ни делалось и ни говорилось — все бессмысленно. Но я, подумала она так же, как Ритт, доведу свое дело до конца. Справедливость — это не только слово, и правда есть. Мы найдем ее, Ритт и я, это уж точно, отец.

— Сеньор Мохадо, мой старый друг, попросил меня — по заданию его двоюродного брата Йошки Циннера — как можно быстрее подыскать двух первоклассных телохранителей для господина Маркуса Марвина в Альтамире. Вам это давно известно, — ответил адвокат Нигра.

— Дальше, — потребовал Ритт.

— Дальше… Я выполнил просьбу моего друга сеньора Мохадо. — Нигра откровенно скучал. — Я связался с Филипе Терци, это человек, который выполняет такие заказы. И он передал мой заказ в один из центров.

— Откуда вы это знаете? — спросила Мириам.

— Он сам мне сказал.

— Когда?

— Поздно вечером второго сентября. Он позвонил мне по телефону. Когда была убита Сюзанна Марвин, я сразу же обратился в полицию и сообщил обо всем, что знал. Верно я говорю, сеньор комиссар?

Печальный сеньор Галуччи кивнул.

— Все верно. А Филипе Терци исчез и объявлен в розыск по всей стране. Абсолютно бесполезно, — добавил примирившийся со своей судьбой человек из Управления безопасности. — Его никогда не найдут. Человека, связанного с «Абрикосами»…

— Связанного с кем?

— «Абрикосы» — самый известный центр подготовки телохранителей… и убийц. Его штаб-квартира находится в Медельине.

— Ах, Медельин! — адвокат Нигра устремил одухотворенный взор к потолку. — Мировая столица орхидей! Великолепный экспортный товар, производимый в Медельине…

— Но самым великолепным товаром являются наемные убийцы, двоих из которых вы наняли, — сказал Ритт.

— Я?! — адвокат вскочил. — Сеньор комиссар, я должен это терпеть?

— Не должны, — вздохнув, сказал Хенрик Галуччи и повернулся к Ритту. — Господин Нигра объясняет, что заказал у пропавшего Филипе Терци двух телохранителей для господина Маркуса Марвина. Это не противозаконно. Каждый имеет право нанять телохранителей. Но телохранители, разумеется, не имеют права убивать.

— Но они сделали это, господин комиссар!

— Мне очень жаль, господин прокурор.

— Хорошо, тогда я извиняюсь, — прошипел Ритт.

— Извинение принимается, — ответил полный достоинства Нигра. Сейчас он снова поглаживал галстук. — Больше я ничего не знаю, господин прокурор.

— Может быть, господин Мохадо знает больше, — тихо сказала Мириам.

— Ну да, — ответил Ачилле Мохадо. — Третьего сентября мне позвонил сеньор Терци и сообщил, что посыльный доставит мне фотографии и все данные о нанятых телохранителях. Не забудьте, что это было весьма срочное задание! Речь шла о телохранителях Серджио Саммаро и Маркио Соуза. Я положил всю документацию в большой конверт, запечатал и отправил с курьером, — у нас можно нанять курьера, как и у вас в Германии, — самолетом в Альтамиру в отель «Параисо». Потом я узнал в бразильской полиции, что конверт был передан господину Марвину или его дочери, чтобы господа по прибытию телохранителей могли быть уверены, что приехал не кто-нибудь другой.

— И для того, чтобы уверенность была еще большей, вы позвонили вашему двоюродному брату в Гамбург и сообщили ему всю информацию?

— Примерно так. Я позвонил ему, потому что он просил меня об этой охране. Йошка хотел обеспечить лучшую из возможных защит для одного человека. Что я и сделал.

— Бог знает что, — сказал Ритт.

— Нет, это не имеет смысла, — тихо сказала Мириам.

— Пропущу это мимо ушей, — снисходительно сказал Мохадо. — Но, пожалуйста, без повторения таких замечаний! Я помогал моему дорогому двоюродному брату, и это вполне естественно, не так ли?

— И сеньор Нигра помог вам, и исчезнувший Филипе Терци, и это тоже вполне естественно.

— Вы опять начинаете? — посетовал Нигра. — Сеньор комиссар!

— Пожалуйста, не надо, господин Ритт, — безнадежно сказал комиссар. — Оставьте. Это ни к чему не приведет.

— А что здесь вообще приведет к чему-либо? — спросил Ритт.

— Хороший вопрос, — ответил Галуччи. — Я часто задаю его себе.

По стеклам барабанил дождь.

— Господин Циннер, — сказал Ритт, — они позвонили Марвинам в Альтамиру, передали вам всю информацию и так обо всем позаботились, что убийцы при любых обстоятельствах имели свободный вход.

Йошка подскочил от возмущения и несколько раз подпрыгнул, словно резиновый мячик.

— И это сделал я! — кричал он. — Я способствовал убийству дочери самого важного человека кинопроката! Хотя, предположительно, должна была быть убита вовсе не дочь, а Чико Мендес. Но как первоклассно я это сделал! Никто не поздравляет меня с гениальным коварством? Я! Я! Я во всем виноват — вот к какому выводу все пришли!

— Сядьте на место и заткнитесь, — рявкнул Ритт.

— Никто не имеет права так говорить со мной, — завопил коротышка. — Никто! Я этого так не оставлю! Возьмите свои слова обратно, немедленно! Прямо здесь!

— Я возьму их обратно, если вы сядете и успокоитесь.

— Я сяду и успокоюсь, если вы возьмете свои слова обратно.

Детский сад, подумал Ритт. Смертельный детский сад.

— Я беру свои слова обратно.

Йошка Циннер немедленно сел.

— У меня была еще одна причина позвонить моему двоюродному брату, — сказал Мохадо.

— Какая причина? — спросила Мириам. Она чувствовала себя очень плохо.

— Ко мне пришел один американец, Роберт Ли, — ответил Мохадо. — Он хотел навести справки о Маркусе Марвине.

— Какие справки?

— На кого работает? Для кого снимаются фильмы? Почему? Где будет организован прокат? Когда? Вопросов было очень много.

Ритт взглянул на Мириам Гольдштайн.

— И в Париже один американец пытался выяснить обо всем, что связано с Маркусом Марвином, — сказала Мириам. — Мадемуазель Изабель Деламар звонила мне из Альтамиры, чтобы сообщить об этом. Я передала господину Ритту. А вы сказали об этом своему брату, господин Мохадо?

— Как я только что объяснил…

— И почему же вы, господин Циннер, ничего не сказали об этом ни мне, ни фрау Гольдштайн? — спросил Ритт.

— Я не хотел никого беспокоить.

— Вы не хотели никого беспокоить сообщением о том, что здесь, в Боготе, некий американец чрезвычайно странным способом пытается выяснить все о самом важном человеке кинопроката?

— Вот именно. Я не хотел никого беспокоить.

— Не кричите, господин Циннер!

— Я кричу, когда захочу, господин прокурор! И сейчас я хочу кричать!

Мириам посмотрела на Ритта и покачала головой.

— Большое спасибо, господин Циннер.

— Если вы мне приписываете…

— Я ничего вам не приписываю, господин Циннер.

Бледный и несчастный комиссар Галуччи сказал:

— Теперь вы представляете, в каких условиях нам приходится работать. Вы никогда не найдете правды, фрау, господин прокурор.

— И все-таки мы найдем ее, — сказала Мириам и улыбнулась. — Наверное, это случится не скоро, но мы найдем ее. Мы должны узнать, почему все произошло и происходит. Мы… — она посмотрела на Ритта. — Мы оба не перестанем искать правду среди коррумпированных судей и запуганных свидетелей. Мы никогда не перестанем, правда, господин Ритт?

— Никогда, — согласился он. — Звучит патетически, правда?

— О, нет! Совсем нет, — сказал комиссар Галуччи. — Желаю вам большого счастья.

— Спасибо, — ответил Ритт. — Конец этой истории известен. Убийцы Сюзанны Марвин спустя день после преступления явились в бразильскую полицию. Бразильские власти знали, что они оба являются членами правоэкстремистского объединения крупных землевладельцев «Демократический Ливан» и готовили покушение на Чико Мендеса.

— Почему вы смотрите на меня? — спросил Йошка Циннер.

— Потому что я с вами разговариваю, господин Циннер, — ответил Ритт. — И имею привычку смотреть на тех, с кем я разговариваю.

— Вы ненормальный! — сказал тот. — Я не имею об этом Чико никакого представления! Да и если бы знал — я на стороне таких людей, как Чико, а не на стороне убийц!

— Господин Циннер, — сказала Мириам Гольдштайн, — вы продюсер этих фильмов. И когда вы разыскали меня в гостинице во Франкфурте, вы довольно точно сформулировали свои взгляды. Господин Ритт упомянул, что покушение организовывалось на Чико Мендеса. Это должно бы заинтересовать вас.

— Это меня, в общем, интересует, — сказал Йошка нормальным голосом. — Но господин Ритт смотрел на меня так, что я вынужден был защищаться. Поскольку у господина прокурора явно предвзятое мнение обо мне.

— Да нет у меня о вас никакого мнения, — сказал Ритт. — Пока нет…

При его последних словах зазвучал военный марш. Мириам Гольдштайн быстро поднялась и, запинаясь, произнесла:

— «Баденвайлерский марш»…

— Что? — переспросил Ритт.

— Это «Баденвайлерский марш», — повторила Мириам бесцветным голосом. — Его исполняли, когда Гитлер появлялся перед народом на митингах.

— И что это значит? — спросил Ритт.

— Что уже ровно пять часов, — ответил адвокат Нигра. — Каждый день в пять часов вечера перед Палаццо Президенсиаль, резиденцией президента, происходит смена караула — по старой немецкой традиции. Посмотрите сами.

Игнасио подошел к одному из окон офиса, остальные последовали за ним.

На площади Боливара стоял памятник освободителю Южной Америки. Игнасио Нигра с гордостью рассказывал:

— Смотрите! Бронзовая статуя Симона Боливара была выполнена итальянским скульптором Тенерани.

Все еще гремел любимый марш Гитлера. Под дождем за ограждением толпились люди. Туристы высоко поднимали фотоаппараты, включали видеокамеры, чтобы запечатлеть смену караула. Солдаты в парадной форме, с винтовками «на караул!» маршировали особым, «прусским» шагом.

— Каждый раз во второй половине дня из-за большого количества народа здесь полностью останавливается дорожное движение, — пояснил Нигра. — Площадь действительно великолепна. Главная достопримечательность — собор, там, наверху. Строительство было закончено в 1823 году на том месте, где в 1538-м стояла церквушка маленького поселения, из которого потом и выросла наша прекрасная Богота.

Любимый марш Гитлера все играл. Ритт положил руку на плечо Мириам.

Нигра восхищенно продолжал:

— О, это великолепный собор! Вы непременно должны побывать там, господа! Изумительная часовня святой Елизаветы Мадьярской! Могила основателя города Квецада! Могила Грегорио Васквец де Арце Гебаллоса!

— А кто он? — спросил Йошка Циннер. Это прозвучало достаточно искренне.

— Величайший художник Колумбии, — ответил его двоюродный брат.

— А рядом с собором расположен дворец кардинала с огромными бронзовыми дверями, — с воодушевлением продолжал адвокат, — и дом Мануэлы Зайонц…

— А это кто такая? — снова перебил Циннер.

— …страстной возлюбленной Симона Боливара, спасшей ему жизнь.

— Как она… — начал Циннер.

— Она вышвырнула его в окно! Ее дом сегодня — резиденция президента. Посмотрите на солдат! Вслушайтесь в музыку! Празднично и торжественно, правда?

Ритт сжал плечи Мириам.

— Потрясающее зрелище! — не унимался Нигра. — Каждый день ровно в пять. Туристы со всего мира! Смотрите! Грандиозно, правда?

— А почему эта… как бишь ее… вышвырнула Боливара в окно? — спросил Йошка Циннер.

— Она была замужем. Ее муж вернулся домой в то время, как у нее был наш национальный герой. И что ей оставалось делать? Он отделался только сломанной ногой. Мраморная доска под ее окном напоминает нам об этом любовном приключении. И несмотря на свои грехи, Мануэла считается героиней колумбийского народа.

— Вон он стоит, — сказал Ачилле Мохадо.

— Стоит — кто? — переспросил Циннер.

— Американец.