– Я знаю! Но, вообще-то, мне это уже не важно. Это было больше двадцати лет назад. Возможно, тебе интересно, что я здесь делаю.
Наверное, ты просто напросилась на приглашение, как обычно.
Она не ждет ответа, что хорошо, потому что ничего вежливого мне в голову не приходит.
– Мы хранили все в секрете, но, боюсь, он больше не сможет держаться на расстоянии. Я точно больше не могу. Он где-то здесь. Так тяжело поддерживать отношения, когда вы все время уезжаете на съемки, но ты и так это знаешь. Как там твой муж? – спрашивает она и окидывает взглядом зал.
У меня нет ни малейшего желания знакомиться с ее последним дружком. Я уже собираюсь извиниться и уйти, как снова слышу ее голос:
– Джек, дорогой, иди поздоровайся со своей коллегой.
Мне становится физически дурно.
Джек отделяется от группы мужчин в углу зала и идет к нам. Как только он оказывается в пределах досягаемости, она обвивает худой рукой его талию, но он смотрит только на меня, как будто знает, что стоит рядом с Медузой. Не переставая наблюдать за моей реакцией, она целует его в щеку, оставляя алый отпечаток губ. Улыбка уже рискует сползти у меня с лица, держать ее там все сложнее.
– Так, я в курсе, что фотографии в газетах ненастоящие, но не могу сегодня задержаться допоздна и следить за вами, ребята, поэтому ведите себя хорошо. Мне нужно выспаться, чтобы быть красоткой завтра на пробах на роль в новом фильме Финчера, – говорит она. Я теряю контроль над выражением лица всего на долю секунды, но она это замечает. – О, у тебя тоже пробы? Ты же не думала, что ты единственная претендентка? О, какая же ты все-таки милая и наивная.
– Я только что заметила кое-кого, с кем должна поговорить, извините меня, – говорю я им обоим, улыбаясь самой яркой улыбкой, которую только могу изобразить, и ухожу, не дожидаясь, пока кто-нибудь из них ответит.
На этот раз я оказываюсь в красной комнате. Тут красные стены, красная мебель, мои красные туфли спешат вперед по красному ковру. Я не могу отвлечься от мысли, на которой не следует задерживаться. Я просто взяла ее напрокат, на время, я знаю, что рано или поздно ее придется вернуть. Нельзя за нее держаться. Но сейчас, совсем ненадолго, я разрешаю себе насладиться этой мыслью. Я беру еще один бокал шампанского, а слова звучат громко и четко, круг за кругом в уединении моего сознания:
Вот бы Алисия Уайт умерла.
Сорок один
Эссекс, 1988
У нас появился ковролин.
Совершенно новый красный ковролин по всей квартире, везде, кроме моей комнаты, где уже был розовый, и кухни с ванной, где теперь тоже новый пол со своим собственным названием. Он называется линолеум, и мне нравится скользить по нему в носках. Мегги говорит, что у нас красный ковер, чтобы я тренировалась быть кинозвездой, но пока что мое любимое занятие – садиться на лестницу наверху и скользить по ней вниз до самой лавки. Джон смеется надо мной и делает точно так же, крича, что быстрее скатится по «черствым печенькам». Он часто так делает – придумывает дурацкие рифмы и заменяет ими другие слова. «Черствые печеньки» – значит «ступеньки». «Дырявый поролон» – это «телефон»
[13]. Иногда я не понимаю, что он имеет в виду, например, когда говорит «толстый круп».
Мегги смотрит поверх перил, как мы катимся вниз по ступенькам, и делает снимок на фотоаппарат Джона.
– Вот придурки, – говорит она, но при этом улыбается: значит, все в порядке.
Я слышу, как она включила наверху телевизор, оставив нас с Джоном смеяться. Вдруг раздается стук в дверь, и мы оба подпрыгиваем. Сегодня воскресенье. Воскресенье мы обычно проводим втроем, если только не идем в паб встретиться с дядей Майклом, а сегодня мы туда не идем: Джон говорит, что нам нужно залечь на дно. Я думала, что, может быть, это значит спать на полу или что-то вроде, но Мегги сказала, что нет, имеется в виду другое, а что именно, не объяснила. Наша входная дверь сделана из стекла, и я вижу за ней чьи-то очертания. Джон идет первым, отодвигая меня за спину. В прихожей у подножья лестницы в высокой корзине стоят зонтики. Еще там есть клюшки для гольфа и бейсбольная бита, хотя мы не играем ни в то, ни в другое. Перед тем как подойти к двери, Джон берет в руки биту.
– Кто это? – спрашивает он.
– Это миссис Синг, – отвечают снаружи, и я узнаю голос красивой продавщицы из магазина на углу, с коричневой кожей и красной точкой на лбу. Джон приоткрывает дверь, пряча бейсбольную биту за спиной.
– Что вы хотели?
– Там вам что-то оставили возле лавки, и я решила вам об этом сказать.
Голос звучит так, как будто она за что-то извиняется, но я не знаю за что.
Джон выглядывает за дверь и смотрит на что-то, чего я не вижу.
– Что там? – спрашиваю я, но он не отвечает.
– Что там? – спрашивает Мегги, как мое взрослое эхо, появляясь на верхней площадке.
Я знаю, что ей он ответит: ничто не раздражает ее сильнее, чем когда ее не замечают.
Джон открывает рот, но в первый момент оттуда не вылетает ни слова: слова как будто застряли. Потом он достает из кармана сигареты, которые бросил бросать, и закуривает. Кажется, это помогает ему заговорить.
– Это коробка.
Мегги мигом спускается к нам:
– Так открой ее.
Джон благодарит миссис Синг, вносит коробку в дом и тащит ее в лавку, где больше места. Коробка большая и выглядит очень тяжелой. Он достает из кармана перочинный нож, разрезает картон и поднимает крышку.
Лицо Мегги белеет и становится злым.
– Иди наверх, – говорит она, но я не двигаюсь, потому что хочу посмотреть, что в коробке. – Наверх, я сказала, – повторяет она и отталкивает меня.
Неожиданно она выглядит очень расстроенной. Я ухожу медленно-медленно и, когда оборачиваюсь, вижу пустой белый гроб. Не большой, какие я видела на похоронах, а примерно размером с меня.
Сорок два
Лондон, 2017
Бродя по залам клуба, я представляю себе, как бы Алисия Уайт выглядела мертвой.
Я отдаю себе отчет в том, что это ненормальные и нездоровые фантазии, но других мыслей в моей голове не осталось, а эти доставляют мне наслаждение. Нужно еще выпить. В клубе множество баров, поэтому уж это-то желание должно быть несложно исполнить. Я взбираюсь по винтовой лестнице и направляюсь на третий этаж – самое удаленное от Джека и Алисии место.
Не могу понять, почему я так огорчена и удивлена. Мужчины сплошь и рядом увлекаются подобными женщинами, они словно не замечают, что за внешней красотой скрывается стерва. Почему же Джек должен вести себя иначе? Не то чтобы я думала, что между нами действительно что-то есть. Понятно, что сексуальное напряжение просто разыгрывалось перед камерами, а дружба, развившаяся за все эти месяцы совместных съемок, была просто результатом проведенного вместе времени. Это просто чувство товарищества, возникшее из-за разделенных впечатлений.
Что касается проб, у меня все-таки есть причина для огорчения. В устах Тони все звучало так, как будто роль уже моя. Наверное, агенты, как и любые нормальные люди, иногда говорят людям то, что те хотят услышать. Может, он просто хотел подпитать мою уверенность в себе после того, как в Сети появилась статья о моем предполагаемом романе. Может быть, он разглядел, что я сама не своя, и просто хотел привести меня в чувство, обезопасить свои вложения.
Все напитки здесь бесплатные, за счет киностудии, поэтому я беру еще один. Мне кажется, я его заслужила. Беспокойство сказывается на моих отношениях с едой и питьем. Оно становится между мной и едой и подталкивает меня к алкоголю. Я знаю, что пора притормозить, но порой совет, который мы даем сами себе, тяжелее всего услышать. Кажется, бармен удивлен, что я вернулась так быстро. Я говорю ему, что это бокал для моей подруги, и он вежливо кивает. Прямо сейчас мое актерское мастерство никого не может обмануть.
Я спускаюсь на этаж ниже: новая комната, новое оформление. Полумрак, диваны, обтянутые черной кожей, абстрактная живопись на стенах, черные шторы, прячущие от нас окружающий мир, а нас – от мира. Новый бар, а за ним – бармен, который еще меня не обслуживал и не станет осуждать меня так, как я сама себя сейчас осуждаю. Этот бокал должен стать последним на сегодня.
Еще один лестничный пролет – и я возвращаюсь на первый этаж, откуда начала свое путешествие. Не буду через силу торчать тут допоздна, но прямо сейчас уйти тоже нельзя, да и куда бы я пошла? Тут еще есть несколько человек, с которыми мне необходимо поздороваться во имя собственного будущего. В этой индустрии за сценой происходит столько всего, о чем не догадываются зрители! И, пожалуй, это к лучшему. Когда фокусник раскрывает секрет своего трюка, сложно продолжать верить в волшебство.
За внушительным георгианским фасадом я обнаруживаю комнату, которую еще не исследовала. Здесь все фиолетовое, бар отделан металлом, а свет так приглушен, что лица людей похожи на тени. Я чувствую дуновение ветерка и замечаю кое-что расположенное с той стороны зала: сад. Он уединенный, но при этом просторный – настоящее сокровище, явление, такое необычное для центра Лондона. В центре окруженного стенами двора установлен белый шатер, украшенный золотыми звездами, а в дальнем углу – бар с шампанским. Так вот где все прятались: под открытым небом. Я беру себе еще один бокал, игнорируя строгий внутренний голос, советующий воздержаться, окидываю взглядом лица окружающих людей и замечаю режиссера с супругой. Они разговаривают с незнакомыми мне людьми, но я все равно подхожу к их небольшой компании. Когда рядом есть хоть кто-нибудь знакомый, я чувствую себя не такой уязвимой. Я делаю усилие и прислушиваюсь к их беседе, надеясь, что она поможет мне отвлечься от мыслей в собственной голове. Мне кажется, что я вижу вспышку фотоаппарата, но, подняв взгляд, не обнаруживаю никого, кто бы хоть что-нибудь на меня направлял. Кроме того, здесь сегодня не должно быть журналистов, это вечеринка совсем другого типа.
Жена режиссера достает из сумочки пачку сигарет. Аромат табачного дыма все еще может унести меня в прошлое, и воспоминания, которые он пробуждает, не всегда бывают приятными. Я смотрю, как она зажимает сигарету между покрытыми блеском губами, и обращаю внимание на ее необычный вид: сигарета длинная, тонкая и совершенно белая, как будто в ней совсем нет фильтра.
– Какие необычные сигареты, – говорю я, когда жена режиссера прикуривает.
Она вынимает сигарету изо рта своими наманикюренными пальцами:
– Хотите?
Я не курила с восемнадцати лет.
– Да, пожалуйста, – слышу я и понимаю, что голос принадлежит мне.
Она помогает мне прикурить, свободной рукой загораживая огонек от ветра, и я слушаю ее истории из голливудской жизни, не особенно вникая в суть. Я глубоко затягиваюсь, наслаждаясь состоянием временного подъема от никотина в крови, и думаю о том, что сделала бы, пожалуй, почти что угодно, чтобы стать тем человеком, каким должна стать, чтобы жить с собой в мире. Человеком, которого можно простить за все ужасные поступки, которые он заставил себя совершить, чтобы попасть в ту точку, где находится сегодня.
Я легко отвлекаюсь от беседы и переключаю внимание на спину хорошо одетого мужчины на другой стороне дворика. Его рост, фигура и линия волос на шее кажутся мне подозрительно знакомыми.
Это он.
Мне не видно его лица, но каждая частичка моего существа говорит мне, что это мой муж.
Мне становится гораздо холоднее, чем раньше, и пальцы, сжимающие сигарету, начинают дрожать. Мои глаза мечтают, чтобы он обернулся, чтобы мозг понял свою ошибку, но мужчина не поворачивается ко мне лицом, а, наоборот, уходит в противоположную сторону. Я следую за ним со всей скоростью, какую только осмеливаюсь развить, не привлекая к себе внимания, но не могу за ним угнаться и теряю его в толпе. Я еще раз прохожу свой сегодняшний маршрут, посещаю все разноцветные комнаты, отчаянно озираясь по сторонам в поисках Бена, но возвращаюсь в сад, так его и не найдя.
Наверное, мне показалось.
Я устала, я немного пьяна, и мозг снова меня подводит, вот и все.
Я возвращаюсь к группе людей, с которой стояла до этого – чем нас больше, тем безопаснее, – и позволяю себе снова погрузиться в размышления, которые объединенными усилиями вытаскивают из меня табак и алкоголь. Что же это все-таки было: призрак или воспоминание?
Бен не может быть мертв.
Потому что я его не убивала. Я бы помнила.
Я помню всех, кого убивала.
Сорок три
Эссекс, 1988
Сегодня я учусь стрелять из пистолета.
Плохие люди хотят зла мне, Мегги и Джону. Мегги говорит, что мы должны быть готовы. Я точно не знаю, к чему именно мы должны быть готовы, но знаю, что мне страшно. Мегги говорит, что бояться – совершенно нормально, но страх нужно спрятать очень далеко, туда, где я его не найду. Наверное, именно так она поступает с ключами от машины: она постоянно их теряет. Мегги говорит, что я должна научиться превращать страх в силу. Я не понимаю, что она имеет в виду. Я просто хочу пойти домой – и понимаю вдруг, что теперь «дом» – это квартира над лавкой. О своем старом доме я уже почти не вспоминаю и не хочу туда вернуться. Тут у меня много хорошего, а еще я не хочу «умереть в грязи», как сказал один раз мой брат.
Мы садимся в машину и едем в место, которое называется «лес Эппинг». Уже утро, но такое раннее, что даже солнце еще не встало, и в черном небе висит, косо улыбаясь, луна. Мы проходим немного пешком – Мегги, Джон и я. Под ногами хрустят листья и ветки. Я решаю, что лес мне нравится. Тут приятно и тихо, не так, как в лавке. Джон предупреждает, что если мы кого-нибудь встретим по пути, надо говорить, что мы идем на пикник. По-моему, это глупо: никто не устраивает пикники в такую рань, и у нас даже нет с собой никакой еды.
Полицейские забрали пистолет, из которого Мегги застрелила плохого человека, но теперь у нас есть два новых. Это подарок человека, которого мы зовем дядей Майклом. Он дал их нам в пабе в прошлое воскресенье. Мне кажется, ему пора постричься: у него такие длинные волосы, что он похож на девчонку. Наверное, я скорчила рожу, когда Мегги заявила, что мне нужно научиться стрелять, но она пообещала, это будет весело, не хуже, чем моя игра «Пиши и читай». Штука, из которой я буду учиться стрелять, называется револьвер. Даже у пистолетов бывают самые разные имена, совсем как у людей. Револьвер совсем не похож на мою игру: он серебристый, а не оранжевый. Еще он очень тяжелый.
Мегги открывает сумку, которую принесла с собой, и достает оттуда банки печеной фасоли «Хайнц». Я уже думаю, что мы действительно устроим пикник, но тут замечаю, что банки пусты. Мегги расставляет банки повсюду: одни прямо на земле среди листьев, другие – в ветках деревьев. Потом она подходит ко мне, чтобы объяснить, что нужно делать. Джон почти ничего не говорит и не делает. Мегги велит ему стоять на карауле, но я не знаю, кого он должен караулить: здесь, кроме нас, никого нет.
Мегги может попасть в банку с очень большого расстояния. Когда она попадает, банки издают смешной звук и переворачиваются. Она снова ставит их на места, отдает мне револьвер и говорит, что теперь моя очередь. Револьвер такой тяжелый, что мне сложно держать его ровно. Я закрываю один глаз, как делала Мегги, изо всех сил нажимаю на крючок и, когда пистолет стреляет, падаю на спину. Джон начинает надо мной смеяться, но Мегги серьезна. Она заставляет меня стрелять еще, еще и еще. В конце концов руки у меня начинают ныть, а уши – болеть от громких выстрелов. Я начинаю плакать, потому что не хочу больше стрелять.
Мегги велит мне прекратить, но я не могу.
Она снова велит мне прекратить плакать, а когда я не слушаюсь и во второй раз, забирает пистолет из моей дрожащей руки, снимает с меня штаны и больно бьет меня пистолетом по попе. Я вскрикиваю, и она бьет меня еще раз.
Джон смотрит в другую сторону. Он не спускает глаз с одного красивого дерева и с тех пор, как мы приехали, курит сигарету за сигаретой. Я замечаю, что в коре дерева вырезана аккуратная буква «Э», и не могу понять, когда же он успел ее вырезать. Он поворачивается к нам.
– Мне правда кажется, что это лишнее, – говорит он.
– Они прислали гроб в качестве предупреждения, Джон. Я не могу потерять и ее, – отвечает Мегги сквозь зубы.
– У нее не получится.
– Получится.
– Я говорю тебе, не получится.
– А я тебе говорю: заткнись! – говорит она, и он опускает взгляд.
Я перестаю плакать, потому что знаю, что, пока не перестану, Мегги не перестанет меня бить.
Она молча возвращает мне пистолет и подтягивает штаны. Я в такой ярости, что мне хочется направить пистолет на нее, но если я это сделаю, она, наверно, меня просто убьет. Я не хочу исчезнуть и не хочу умереть в грязи в месте под названием «лес Эппинг». Я знаю, что на самом деле она меня любит. Это точно: она постоянно мне об этом говорит.
Я направляю пистолет на самую нижнюю банку на дереве, зажмуриваю один глаз и стараюсь, чтобы пистолет не шевелился, как показывала Мегги. Я спускаю штуку, которую она назвала «Крок», совсем как крокодила, и консервная банка падает на землю.
Мегги улыбается, и впервые за день я вижу ее радостное лицо. Она подхватывает меня на руки, как будто всего плохого, что она мне сделала, просто не было, поэтому я тоже притворяюсь, что ничего не было, и обнимаю ее за шею. Она так приятно пахнет! Когда я вырасту, я тоже буду душиться номером пять, мне даже не интересно, как пахнут другие номера. У Мегги радостное лицо, и я делаю вид, что других лиц у нее просто нет.
– Я знала, что у тебя получится, малышка, – говорит она и смотрит на Джона, хотя обращается ко мне.
Я стреляю еще раз, и теперь Джон фотографирует меня на свой полароид. Правда, мне не удается посмотреть, как я выгляжу с пистолетом, потому что Мегги выхватывает снимок из его руки раньше, чем там появляется картинка, и сжигает его дотла зажигалкой Джона.
– Идиот, – говорит она, и он смотрит на свои ботинки, как будто видит там что-то интересное.
Я попадаю по банкам еще десять раз, и когда Мегги решает, что для первого дня я выучила достаточно, Джон отвозит нас домой. Мегги сидит не рядом с ним, а со мной на заднем сиденье. Она держит меня за руку и улыбается, и я радуюсь, что она снова меня любит. Когда мы возвращаемся в лавку, Мегги показывает мне, где хранится пистолет, и говорит, что я ни в коем случае не должна к нему прикасаться, пока она сама не велит. Она говорит, что я уже большая девочка, и что нам пора придумать пароль, и пароль будет «молись». Мне это кажется смешным, потому что мы никогда не молимся, но она сердится, что я хихикаю. Я вижу, что у нее очень серьезное лицо, и замолкаю. За то, что я была хорошей девочкой, она дарит мне самый лучший подарок на свете – костюм Чудо-женщины – и разрешает не снимать его целый день.
Вечером, когда лавка уже закрыта, мы втроем сидим на кровати у Джона и Мегги, смотрим «Кегни и Лейси» и едим тосты с сыром. Мне нравится этот сериал, это моя любимая телепередача. Обе женщины такие красивые и умные, и они стреляют из пистолетов. Я представляю себе, что мы с Мегги – Кегни и Лейси и что мы преследуем плохих людей.
Когда фильм заканчивается, Мегги выключает телевизор пультом и смотрит на меня.
– Если я вдруг сейчас скажу «молись», что ты сделаешь, малышка?
Я думаю изо всех сил, потому что знаю, что должна ответить правильно. Я чувствую, что это очень важно.
– Я побегу и быстро-быстро достану пистолет из тайника, – отвечаю я, и она кивает.
– А потом что ты будешь делать?
– Выстрелю.
– Выстрелишь, а потом?
– Выстрелю и буду стрелять, пока все не перестанут двигаться.
– Умничка, совершенно правильно.
Сорок четыре
Лондон, 2017
Я замечаю что-то краешком глаза, когда делаю очередной глоток шампанского.
Вспышка. На этот раз я уверена, что мне не показалось.
Сколько я себя помню, я всегда ненавидела, когда меня фотографируют. Не знаю почему. Я даже не захотела звать фотографа на свадьбу, да и Бен не настаивал. От нашего праздника осталась только одна-единственная фотография, которую сделал прохожий возле загса. В некоторых странах есть поверье, что когда человека фотографируют, он теряет часть своей души. Мои страхи так далеко не идут, но я волнуюсь, что фотоаппарат может уловить во мне что-нибудь, что я сама хотела бы скрыть.
Я пытаюсь сосредоточиться на разговоре, в котором вроде как участвую, и снова замечаю вспышку смартфона. Если у меня и были какие-то сомнения, то сейчас, когда я вижу человека со смартфоном в руке, они превращаются в уверенность. На меня смотрит Дженнифер Джонс, и у нее хватает наглости улыбаться. Я не знаю, как поступить, и дико озираюсь по сторонам, думая, не позвать ли кого-нибудь на помощь.
Ее, как и Алисии, тут быть не должно.
Я не просто презираю Дженнифер Джонс. Я ненавижу ее и таких, как она, тех, кто вываливает все мои секреты на публику, один за другим, и строит башню из правды, которую я хотела бы скрыть. Мои секреты принадлежат только мне, я не хочу, чтобы кто-то ими разбрасывался. Я снова смотрю по сторонам, а потом, то ли из-за всего, что происходит у меня в личной жизни, то ли потому, что сегодня выпила гораздо больше алкоголя, чем следовало, решаю разобраться сама и иду через двор.
– Как вы посмели сюда явиться? – говорю я с ненавистью.
Она смеется мне в лицо:
– Я просто делаю свою работу. Если ищете, кого обвинить, вините женщину, которая подсказала мне, где вас искать. Вас подставила ваша знакомая. Это самый легкий заработок в моей жизни!
Ее слова приводят меня в ярость.
– Кто?
– А что я получу взамен?
– Взамен я не разобью бокал о твою физиономию, – отвечаю я.
На какую-то секунду мне кажется, что я правда так и сделаю, но Дженнифер совсем не выглядит испуганной. Напротив, вся эта сцена, кажется, ее забавляет.
– Мне кажется, я ее здесь сегодня видела, – говорит она, глядя поверх моего плеча.
Ее.
– Кого? – я обвожу взглядом двор, ожидая увидеть в нашем поле зрения Алисию.
– Она не захотела представиться. Она чем-то похожа на вас и даже одета, как вы. Такая же стрижка, плащ, темные очки, красная помада. Немного старше вас. Кто-нибудь приходит в голову?
Она описывает сталкершу. Это доказывает, что все, что со мной случилось, взаимосвязано. Женщина, притворявшаяся мной, действительно крутила роман с моим мужем. Это ее помаду я нашла под кроватью, и это она, чтобы меня подставить, посылала мейлы с моего ноутбука, подписываясь «Мегги».
– Разумеется, журналисту недостаточно одного источника, и мне требовались фотографии, но, к счастью, Джек был рад мне помочь. Он снял несколько селфи с вами в вашей гримерной и отправил мне.
Я не верю своим ушам.
– Вы хорошо себя чувствуете? – спрашивает она. – Вы так побледнели! Только не говорите, что вас сейчас стошнит: это погубит всю видеозапись…
Я смотрю на нее и замечаю все еще направленный на меня телефон.
– Вы это снимаете? – спрашиваю я.
– Боюсь, что да, дорогая. На «Ти-Би-Эн» опять сокращения. Чтобы сегодня выжить в нашем бизнесе, приходится пахать. Ничего личного.
Это личное.
Я вырываю телефон из ее руки, похожей на когтистую лапу хищной птицы, швыряю его на каменный пол и растаптываю экран каблуком своей красной туфли. Вокруг нас уже собралась толпа, в том числе режиссер, который успел вызвать охрану.
– Думаю, сегодня вы все-таки не сделаете обо мне материал, – говорю я ей вслед, когда охрана ведет ее к выходу.
Она поворачивается ко мне через плечо, все еще улыбаясь:
– О, я сегодня уже успела сделать о вас материал. Мне посоветовали съездить к вашему дому, и я все сняла. Пойдет в эфир где-то через час. Я бы сказала, что это будет главная сенсация за этот месяц, но я могу быть необъективной. В любом случае, история убийственная. – И она исчезает среди толпы лиц, глядящих в моем направлении.
Сорок пять
Эссекс, 1988
Не люблю, когда на меня смотрят.
Сегодня Мегги и Джон наняли помощницу. Ее зовут Сьюзен. Она все время на меня таращится, и мне это неприятно.
Сегодня происходит штука под названием «Гранд Нэшнл», и Джон говорит, что это самый трудный день в году. Он все время это повторяет, как будто боится, что я забуду. Боится он зря: у меня хорошая память, и если я что-нибудь забываю, то только специально. И даже тогда я не забываю по-настоящему. Я, например, помню свое старое имя – то, которым мне нельзя себя называть. Иногда я повторяю его про себя, когда лежу ночью в постели. Мне кажется, что, может быть, мне стоит его помнить.
Кира. Кира. Кира.
Мне неприятна мысль, что люди могут меня забыть, она меня даже немного пугает. А иногда – очень пугает. Как будто, если меня забыли, то, может быть, меня и правда не было. Джон сказал, что девочка, которая тут жила, исчезла. Я не хочу так же исчезнуть. Я хочу, чтобы люди помнили, кто я, даже если они помнят не совсем настоящую меня. Я пока не придумала, как это сделать, но уверена, что если буду думать об этом достаточно долго, что-нибудь придет в голову. Мегги говорит, что я умная, что я смогу стать кем угодно, кем только захочу, когда вырасту, и мне это очень нравится.
Джон в сотый раз говорит, что сегодня самый трудный день в году, и просит меня слушаться Сьюзен – женщину, которую они наняли, чтобы отвечать на звонки в комнате с телефонами. Я сама могла бы отвечать на звонки, но Мегги говорит, что у меня слишком детский голос. Надо потренироваться говорить более взрослым голосом – так, как я тренировалась говорить на правильном английском. Тогда нам больше не придется нанимать незнакомых людей.
Сьюзен мне не нравится.
Мне гораздо больше нравится, когда мы только втроем.
Сьюзен, желая показаться доброй, принесла для нас всех жестяную коробку конфет «Кволити Стрит», но успела забрать оттуда все ириски, а они там самые вкусные. Поэтому ясно, что ей нельзя доверять. Мегги говорит, что Сьюзен – их старый друг и с ней нужно разговаривать вежливо, но я что-то в этом сомневаюсь. Но она явно старая. У нее седые волосы, много морщинок вокруг глаз и желтые зубы. Думаю, зубы могли пожелтеть из-за ирисок. Она невысокого роста и круглая, сама немножко похожая на ириску. Я буду приглядывать за ней одним глазом, а может, и двумя. Мне кажется, она хитрая.
Сегодня столько дел, что я тоже помогаю. За этот день пришлось сходить в банк не один раз, а три, не знаю почему. Джон говорит, что важно, чтобы сейф не был слишком полон. Может быть, он волнуется, что если в сейфе будет слишком много денег, его не удастся закрыть. Теперь мы ездим в банк на машине, хотя он находится не очень далеко от дома. Когда мы отправляемся туда в третий раз, я спрашиваю, нельзя ли нам купить еды в «Макдональдсе», но Джон говорит, что нельзя. Он отдает женщине стопки денег из своей сумки «HEAD» и сердится, что она слишком медленно несет мелочь, которую он попросил. Я тоже сержусь, потому что хочу есть и потому что он не очень хорошо себя со мной ведет. Все сегодня ко мне невнимательны. Подумаешь, какие-то лошади прыгают через препятствия. Не понимаю, чего в этом такого. Я бы лучше почитала книжку.
Выйдя из банка, Джон пинает машину, потому что у нее спустило колесо. Вряд ли это поможет. Мы идем домой очень быстро и молча. Джон велит мне запереть ворота, потом дважды проверяет, что и дверь как следует заперта, и уходит за полосатую занавеску, чтобы обслужить ждущих клиентов. Сегодня в лавке очень шумно, даже громче, чем обычно, и я вижу, как люди толкаются, пытаясь пробиться к кассе. Дым от их сигарет собрался в домашнее облако и щиплет мне глаза.
Я поворачиваюсь, чтобы уйти в свою комнатку, и вижу, что Сьюзен сидит среди телефонов и ест. Она постоянно ест. Я уже забыла, что она здесь, и бросаю на нее самый сердитый взгляд, на который способна. Пусть знает, что она мне не нравится, мне все равно. Она перестает жевать и улыбается.
– Хочешь, поделюсь с тобой бутербродом? – спрашивает она.
Я голодная, но не уверена, что хочу.
– А с чем он?
– Просто с маргарином и солониной.
Мне нравится солонина, и я соглашаюсь. Она режет бутерброд на своей тарелке на треугольные половинки, отдает одну мне, и мое недовольство становится капельку меньше.
– Я знаю, что сегодня не самый веселый день для такой маленькой девочки, как ты. Тебе бы сейчас играть на улице, на свежем воздухе, – говорит она.
Я ничего не отвечаю и иду в маленькую комнатку. Там я включаю телевизор, но толком его не смотрю. В дверях появляется Сьюзен. Вот бы сейчас зазвонил какой-нибудь телефон, чтобы она ушла. Они уже давно не звонили, странно.
– Мне кажется, ты плохо заперла ворота, – говорит она, выглянув в окно.
– Я хорошо заперла, – отвечаю я с полным ртом.
– А мне кажется, плохо, и я думаю, что твой отец страшно рассердится, когда узнает.
Я уверена, что заперла ворота.
– Хочешь, я схожу проверю? Я никому не скажу, – говорит она, и я замечаю между ее желтыми зубами кусочек солонины.
– Нам нельзя открывать заднюю дверь, – говорю я, вспомнив плохого человека с ножом.
– Я всего на минутку. Или они увидят, что ты не заперла ворота, и тебе очень попадет. Я просто переживаю за тебя.
Не хочу, чтобы мне попало.
– Ладно, – соглашаюсь я.
Я смотрю, как она берет ключи, отпирает заднюю дверь и идет к воротам. Что она там делает, я не вижу, но, вернувшись, она говорит, что я все-таки действительно заперла ворота. Я знала, что заперла. Не нравится мне эта Сьюзен. Она начинает запирать дверь, вставляет ключ в замок, но вдруг останавливается.
– Ты любишь шоколадки «Дэйри милк»?
– Только если там нет орехов и изюма, – отвечаю я.
Она улыбается, и я снова смотрю на кусочек солонины у нее между зубами. Мегги говорит, что если у человека что-то не в порядке, невежливо на него таращиться, но я не могу помешать своим глазам поворачиваться туда, куда они хотят.
– Просто я взяла с собой большую шоколадку «Дэйри милк», такую, самую огромную, но потом поняла, что никак не смогу осилить ее сама. Ты не хотела бы мне помочь?
Я обожаю «Дэйри милк». Мне нравится класть маленькие квадратики на язык и рассасывать их, пока весь шоколад не растает во рту. Я киваю, надеясь, что она не передумает, ведь я весь день вела себя так неприветливо.
– Спасибо, ты хорошая девочка. Понятно, почему мама так тебя любит. Шоколадка у меня в сумке. Давай ты пойдешь туда и начнешь ее разворачивать, а я запру тут как следует дверь.
Я иду в комнату с телефонами и сразу нахожу шоколадку. Я разворачиваю ее, стараясь не порвать сиреневую бумагу и фольгу, потом отламываю маленький кусочек и запихиваю в рот. Думаю я о том, что сказала Сьюзен: что Мегги меня любит. Я понимаю, что тоже ее люблю, и мне очень радостно от этой мысли.
Когда лавка наконец закрылась, было уже поздно. Я ужасно устала и проголодалась. Мегги обещала, что, как только они сосчитают и уберут деньги, на ужин будет жареная рыба с картошкой.
– Треска с картошкой, мое любимое блюдо, – говорит Джон.
Я поворачиваюсь к нему, и он делает лицо как у трески. Я корчу такую же рожу. Мы оба открываем рты, вытягиваем губы буквой «о», а потом смеемся своей тихой шутке в духе Мери Поппинс. Мегги не улыбается, ей это не кажется смешным, хотя это очень смешно. Она говорит, что мы столько заработали за день, что мне можно сегодня не подметать, мы сделаем это завтра.
Сьюзен уходит через парадную дверь. Она говорит, что оттуда ближе до автобусной остановки. Мегги запирает за ней дверь. Ее приглашали на ужин, но она отказалась, и я этому рада. Мне она все-таки не нравится, несмотря на весь съеденный мной шоколад, к тому же жареную рыбу мы обычно едим втроем. Как говорит Джон, нам никто больше не нужен.
Мегги стоит у окошечка и помогает Джону считать деньги. Слышно, как щелкает счетная машина. Я решаю, пока жду, построить в лавке крепость из обитых кожей стульев, а сверху положить газетные вырезки, упавшие со стен.
Все происходит очень быстро и со страшным грохотом.
Пробив стену, в лавку въезжает автомобиль. Он почти врезается в мою крепость. Время ненадолго останавливается. Я вижу Мегги и Джона за прилавком. Они смотрят на синий автомобиль, и у обоих широко открыты рты. Я понимаю, что и у меня рот открыт. Наверное, мы все сейчас похожи на треску. Глаза у Мегги стали огромными. Она что-то кричит мне, но я ее не слышу, слишком громко разбивается выбитое стекло и хлопают, открываясь, дверцы машины. Мои глаза смотрят на двух мужчин в масках, которые вылезают из машины, но тут мои уши вспоминают, как слышать, и я слышу Мегги:
– Беги, Эйми! Беги!
И я бегу.
Я бегу за прилавок, и Джон запирает дверь, которая отделяет нас от лавки. Мегги хватает меня одной рукой, а другой поднимает трубку телефона и зажимает ее между щекой и плечом. Она жмет и жмет красным ногтем на цифру 9, а потом бросает трубку и говорит, что нет гудка.
– Ублюдки, – говорит Джон, но Мегги не отвечает и смотрит на меня.
– Молись, – говорит она, и я понимаю, что нужно делать.
Я запоминаю все, чему учит меня Мегги.
Я бегу в заднюю комнатку, но, еще не добежав до полосатой занавески, слышу, как мужчины проламывают прилавок. Один из них машет огромным, больше меня по размеру, молотком.
– Открывай чертов сейф, – говорит другой, и я вижу, что он направляет пистолет Мегги в голову.
Джон наклоняется к сейфу, и я бросаюсь к столу. Заползаю под него, и мои пальцы нащупывают револьвер, приклеенный снизу к столешнице. У меня дрожат руки, но пальцы, кажется, знают, что нужно делать. Задняя дверь распахивается настежь, и входит еще один плохой человек. Меня под столом он не замечает. Я не понимаю, как он вошел, потому что помню, как заперла дверь, когда мы вернулись из банка. Но тут я вспоминаю Сьюзен, ворота, шоколадку и молчащие телефоны. Я понимаю, что она меня обманула, и разом становлюсь злая и растерянная.
Я больше не боюсь, только злюсь. Так, как еще никогда не злилась. Я стою за полосатой занавеской, стараясь держать пистолет ровно и не зная, куда сначала целиться, ведь их теперь трое. Один из плохих людей держит Мегги, второй целится из пистолета в Джона. Джон начинает открывать сейф, как ему велели, но вдруг все снова начинают кричать, и я слышу громкий выстрел.
На белом свитере Мегги расплывается красное пятно, и она падает на пол лавки.
Джон кидается к ней, и они стреляют в него тоже, два раза, в спину.
Я стою не шевелясь, а они пинают моих маму и папу грязными ботинками и говорят, что оба мертвы. Меня никто так и не заметил, как если бы я уже исчезла. Двое плохих людей наклоняются к сейфу, смеются и перекладывают наши деньги к себе в сумки. Я снова смотрю на Мегги и вижу, что ее глаза снова открыты, что она смотрит на меня.
Я стреляю из пистолета.
Я стою так близко у них за спиной, что не могу промахнуться.
Я делаю все так, как она велела: стреляю, пока все не перестают двигаться. И потом все равно продолжаю стрелять, пока не заканчиваются патроны.
– Иди сюда, малышка, – говорит Мегги.
Ее голос звучит хрипло и как будто издалека. Я ложусь на пол рядом и пробую руками остановить текущую у нее из живота кровь, как делают люди в кино, но кровь не останавливается. Уже натекла большая красная лужа, и пальцы у меня стали все красные.
– Дай сюда пистолет, – шепчет она, и я слушаюсь. Она вытирает пистолет о штаны, потом достает белый носовой платок из рукава и оборачивает вокруг рукоятки. – Больше его не трогай. Не трогай ничего. Иди и положи его Джону в руку. Давай, скорее, только осторожно, не прикоснись.
Я плачу и дрожу, но делаю все так, как говорит Мегги, потому что выучила, что когда я ее не слушаюсь, всегда происходит что-то плохое. Когда я вкладываю пистолет Джону в руку, он не двигается. Мне неприятно прикасаться к Джону, и, справившись с заданием, я скорее бегу обратно к Мегги. Она обнимает меня рукой, и я кладу голову ей на плечо, как обычно делаю, когда мы валяемся рядом на кровати. Потом закрываю глаза и слушаю ее дыхание и голос.
– Когда они придут, скажи, что ты просто пряталась в подсобке и нашла всех в таком виде. Не говори ничего про пистолет. Вообще ничего не говори. Я люблю тебя, малышка. Скажи им, что тебя зовут Эйми Синклер, больше ничего не говори и помни, что я тебя любила.
Я так рыдаю, что не могу говорить. Я лежу в ее объятьях, мое лицо и одежда покрыты ее кровью. Когда я нахожу в себе силы сказать, что тоже ее люблю, глаза ее уже закрыты.
Сорок шесть
Лондон, 2017
Я выхожу из туалета в клубе, заставляя свою голову держаться высоко и намереваясь убраться отсюда к чертовой матери как можно быстрее. Кажется, после моей стычки с Дженнифер Джонс на меня таращатся все присутствующие, и хотя ее и вывели из здания, я больше не могу здесь находиться. Она подтвердила то, что я подозревала с самого начала: меня пытаются подставить мой муж и сталкерша, которая притворяется мной. Я вспоминаю все эти старомодные открытки, которые нашла в обувной коробке на чердаке, – все надписанные ею, на каждой одна и та же короткая фраза:
Я знаю, кто ты.
Ну, кто она, я не знаю, но знаю, что они действуют сообща; в этом я просто уверена.
Раз женщина выглядит старше, чем я, это не может быть Алисия, а я не знаю больше никого, кто бы настолько меня ненавидел, чтобы пытаться меня вот так уничтожить. А что касается Джека…
– Так вот ты где! Я тебя везде ищу. Мне рассказали, что произошло, – говорит он, как раз в этот момент появляясь у меня на пути.
Его лицо так правдоподобно изображает заботу, что я ему почти верю.
– Как ты мог?
Он несколько раз открывает и закрывает рот; пытаясь вылететь наружу, слова раз за разом терпят неудачу.
– Je ne comprends pas
[14], – произносит он в конце концов с детской улыбкой и театрально пожимает плечами.
Я пытаюсь пройти мимо, но он меня останавливает.
– Я не в настроении сейчас слушать твои тупые французские фразочки.
– Нет. Хорошо. Конечно, извини. Если ты о том, что я слил фотографии в прессу, то я сделал это не только для себя, но и для тебя. Когда-нибудь ты скажешь спасибо. Дурная слава – тоже слава, неужели тебе никто это еще не объяснил?
– Я ухожу.
– Нет, не уходишь, – он перегораживает мне дорогу. – Останься, выпей со мной еще один бокал. Не только журналистам и политикам приходится крутиться в обществе, чтобы добиться успеха. Пусть все подумают, что этот маленький инцидент тебя нисколько не огорчил. Просто посмейся. Пусть видят, что тебе наплевать. И только потом ты можешь уехать.
– Я тебя сейчас ненавижу.
– Я все время себя ненавижу, но тебе лучше ненадолго об этом забыть. Думай головой, а не сердцем. А завтра снова можешь меня ненавидеть.
– Нет, я хочу уехать.
Он картинно вздыхает в знак поражения.
– Хорошо, тогда разреши мне проводить тебя домой. Я вызову нам такси.
– Меня не нужно провожать. Иди веселись с Алисией.
В ответ он улыбается, и я чувствую себя глупым ребенком. Взять бы эти слова назад.
– Между нами ничего нет и никогда не было. Я с ней не сплю, что бы она тебе там ни нарассказывала, и не собираюсь. Господи, да она, наверно, сожрала бы меня потом целиком, как эти паучихи, которые съедают самцов после спаривания. Я просто проявляю внимание, потому что у нее сейчас непростой период. Несколько недель назад умерла ее мать, и она, кажется, полностью поглощена горем. Я сначала удивился, потому что мне казалось, что у них были непростые отношения. Никак не могу забыть эту жуткую историю из детства, которую она мне рассказала. Вроде как однажды ее мама с ней больше недели не разговаривала, просто потому что она не получила главную роль в каком-то идиотском школьном спектакле, представляешь?
Уверена, это о том случае, когда я вместо Алисии получила роль Дороти.
– В итоге Алисия убежала из дому. Она решила, что мать ее больше не любит. Перед тем как вернуться домой, она три ночи провела в картонной коробке на улице. И даже тогда мать ее не простила. Сказала, что Алисия ее разочаровала тем, что не получила роль. Забавно, почему мы поступаем так, как поступаем, и становимся теми людьми, какими становимся, правда? Я пришел к выводу, что наши цели редко принадлежат именно нам. Мать Алисии умерла, но я голову даю на отсечение, что Алисия все еще пытается заслужить ее уважение и прощение. Только представь, каково это – иметь призрак в качестве музы. И через несколько дней после похорон матери Алисию бросает агент. Он не виноват, он не знал, да и, честно говоря, она уже несколько месяцев не ходила ни на какие пробы.
Неудивительно, что она так меня ненавидит.
– Она сказала, что завтра у нее пробы на роль в новом фильме Финчера.
– Ха! Видишь, я это и имел в виду. Вот Алисия точно умеет производить впечатление. Я хотел бы, чтобы с этого момента в любой ситуации ты думала: а как бы поступила Алисия? Тогда ты хотя бы задумаешься, не поступить ли так же, и не будешь все время такой хорошей. Хорошие побеждают только в кино. В реальном мире это случается редко. Никаких проб у Финчера не будет. Ходят слухи, что он уже определился с кандидаткой на главную женскую роль, и договор уже практически подписан.
Я чувствую, как меня захлестывает волна чистой радости, но ничего не говорю. Я уже усвоила, что в нашей среде все нужно держать в секрете, пока не будут подписаны и отосланы контракты. Обещания и сплетни ничего не стоят. Но я все еще чувствую на себе взгляды окружающих, и мне это неприятно.
– Мне нужно домой, – слова покидают меня в виде шепота, но Джон их слышит.
– Давай я тебе помогу.
Он берет меня за руку, и я позволяю ему вести меня сквозь толпу и разноцветные залы в сторону выхода.
В центре красного зала нам преграждает путь официант с подносом, на котором стоит один-единственный бокал шампанского.
– Нет, спасибо, – говорю я, стараясь не встречаться с ним взглядом.
– Это «Дом Периньон», – объясняет официант. – Вообще-то мы не подаем его по бокалам, но тот мужчина у бара все оплатил. Еще он просил вам передать, что ему нравятся ваши туфли, – добавляет он в крайнем смущении.
Я смотрю поверх его плеча, но не вижу никого знакомого. Зато все, кого я вижу, смотрят в моем направлении. И я уже уверена, что мне это не показалось. В сумке пищит телефон. Я отпускаю руку Джека и лихорадочно шарю в сумке, боясь предположить, что может быть в сообщении: какие-нибудь новости о том, в чем меня обвиняет полиция? Свежая статья от Дженнифер Джонс на новостном сайте? Нет, это просто эсэмэска, правда, отправленная с неизвестного мне номера. На экране всего три слова и ссылка. Сначала я решаю, что это ошибка. Потом меня окатывает ледяным холодом.
– Какое сегодня число? – спрашиваю я Джека.
Он поворачивает запястье и смотрит на свои часы «Эпл». Вокруг нас, кажется, с каждой секундой становится все больше людей.
– Шестнадцатое сентября. А что?
Я перечитываю три слова на экране и моргаю, сомневаясь, могу ли я доверять своим собственным глазам.
С днем рожденья!
Большую часть жизни я отмечала день рожденья в апреле. Никто не знает, что на самом деле я родилась в сентябре. Кроме Мегги. Но она умерла много лет назад.
Я видела, как она умерла.
Я окидываю зал диким взглядом.
Кто прислал мне этот бокал?
Кто отправил сообщение?
Кто знает, кто я на самом деле?
Я вижу не ее, а его. Мельком ловлю его взгляд, направленный на меня из угла красного зала. Мой не совсем исчезнувший муж наконец-то нашелся! Он приветственно поднимает бокал, но тут кто-то проходит между нами, скрывая его из виду, и когда я пытаюсь разглядеть его снова, оказывается, что он уже исчез. Как призрак.
Неужели мне все это показалось?
На меня смотрит все больше и больше людей. Это мне точно не кажется.
Я поворачиваюсь к Джеку, но он смотрит в свой телефон, а когда поднимает взгляд, у него на лице появляется такое же выражение, как у всех присутствующих. Он смотрит на меня так, словно я чудовище. Я вспоминаю про текстовое сообщение и жму на ссылку. Ссылка ведет на новостное приложение «Ти-Би-Эн». На экране мое лицо, в заголовке – мое имя.
Земля уходит у меня из-под ног.
Словно бы я думала, что нахожусь в зрительном зале, но внезапно осознала, что это сцена. Все смотрят на меня в ожидании, а я не просто не знаю слов, я вообще не могу вспомнить, какую роль играю. Голова кружится. Кажется, меня сейчас стошнит перед всеми собравшимися. Зал замолкает, и я вижу уже знакомые очертания инспектора Крофт. Она направляется ко мне, и море замерших в ожидании лиц расступается, чтобы дать ей дорогу.
– Какая приятная вечеринка! – говорит она. – Эйми Синклер, вы арестованы по обвинению в убийстве Бена Бейли. Вы имеете право хранить молчание, но если вы не упомянете при допросе то, на что впоследствии собираетесь ссылаться в суде, это может навредить вашей защите. Все, что вы скажете, может быть использовано как доказательство.
С каждым ее словом моя надежда испаряется, пока не исчезает вовсе. Она улыбается своей кривенькой улыбкой, наклоняется и, защелкивая наручники, шепчет мне в ухо:
– Я всегда знала, что вы просто убийственная актриса.
Сорок семь
Эссекс, 2017
Мегги О’Нил сидит у себя в квартире и читает воскресные газеты. На ней хлопковые перчатки, потому что в квартире холодно и потому что она не выносит вида своих рук: это руки, которые всю жизнь занимались работой, а не какой-то там актерской игрой. Ее рукам приходилось выполнять тяжелую работу, потому что и сама ее жизнь была тяжела. Все это сплошная несправедливость, но жизнь – вообще несправедливая штука. Мегги давно ждала, когда придет ее очередь рассказать свою часть истории, и теперь, когда час настал, она наслаждается каждым моментом.
Она ненадолго снимает перчатки, чтобы посмотреть на детскую фотографию Эйми, которую держит на маленьком столике рядом с телефонным аппаратом. Рамка покрыта тонким слоем пыли, дерево слегка потрескалось, кое-где поцарапалось. Фотографии в рамке уже столько лет, что она успела немного выцвести. Мегги незаметно для себя самой качает головой и щурится, глядя на улыбающееся детское лицо на снимке. «После всего, что я для тебя сделала», – думает она и цокает языком. Мегги уверена, что успех Эйми – ее заслуга. В конце концов, она принимала участие в ее воспитании, учила ее разным вещам, предоставляла ей возможности, которых никогда не было у самой Мегги. А чем ей ответил этот ребенок? Ничем, вот чем. Живет, словно ее и нет.
Она поднимает рамку к самому лицу, как будто хочет поцеловать стекло. Потом дышит на него и вытирает пыль и грязь рукавом толстовки, чтобы лучше видеть изображение. Когда делали эту фотографию, Эйми было всего пять или шесть лет. Тогда она была хорошей девочкой. Делала, как ей говорили.
Не то что сейчас.
Мегги предпочитает вспоминать Эйми такой, как в детстве, а не такой, какой она выросла: женщиной, которая притворяется, будто Мегги не существует. Не один год она гадала, что случилось с милым маленьким ребенком с фотографии, но теперь она знает правду, какой бы горькой эта правда ни была. Милая маленькая Эйми нашла себе новый дом и целую череду приемных родителей и начала играть роли. Она так хорошо притворялась не тем человеком, каким была в детстве, что сделала на этом карьеру, и всю жизнь обманывает всех, включая себя саму. Но Мегги знает правду. Мегги знает, кто Эйми на самом деле. Может, как раз поэтому Эйми и делает вид, что Мегги умерла.
Мегги читает все статьи об Эйми, которые появляются в Интернете, она проверяет ленты «Твиттера», «Фейсбука» и «Инстаграма» минимум раз в час. Она скупает все газеты и вырезает оттуда все рецензии, чтобы вставить в свой огромный красный альбом, посвященный Эйми. Она прочла все интервью до единого, она так надеялась найти хотя бы капельку благодарности и признания, но Эйми никогда-никогда ее не упоминала. Ни разу.
Мегги снова опускает взгляд на свои уродливые руки и видит, что снова повторяет один навязчивый жест. Она не помнит, когда начала так делать, но хотела бы перестать. Она кладет три пальца своей левой руки в правую ладонь и закрывает глаза. С закрытыми глазами проще представлять себе, что держишь за руку маленького ребенка. Эйми любила держать Мегги за руку, но потом она ушла и выросла в человека, ни лицом, ни голосом не похожего на Эйми. Дети, которых мы растим, должны любить нас, а не оставлять в прошлом.