Следы мои уже едва виднелись в снегу, но я знала все тропинки к дому Хайнриха, хотя от снега не видела ничего ближе чем в сотне футов перед собой.

– Откуда ты можешь знать? И вообще, что это значит – страдания? И как определить их глубину?

Но тут ветер донес мужские голоса — много голосов — и я догадалась, что за тот час, пока меня не было, сюда явилась вся кондотта. Оставался лишь один вопрос: успел ли ты с Брандейсом уйти раньше?

Дейви Стивенс легко перекатился на живот и сказал:

– Я тоже заметил, что мисс Лиминг было очень худо. Между прочим, фамилия старушки – Пилбим, по крайней мере так был подписан венок.

Я подъехала к заросшей кустарником вершине холма, за которым виднелся домик, — в этом кустарнике я пряталась ребенком. Мне и в голову не пришло, что здесь могут затаиться солдаты, — лишь по чистой случайности я не наткнулась на засаду. Я направила лошадь в кусты погуще и привязала к низкой ветке, а сама заняла позицию, с которой хорошо виднелась сцена внизу. В такую пургу меня не заметят.

Софи усмехнулась:

Почти сразу я увидела самое страшное: вы с Брандейсом не успели скрыться.

– Этот жуткий крест из живых роз? Я могла бы догадаться, что он от нее. А почему ты так уверен?

– Потому что я посмотрел, солнышко мое. Парни из крематория сняли венок с гроба и прислонили к стене, и у меня было время взглянуть на прикрепленную к нему карточку. Там было написано: «С искренними соболезнованиями от нянюшки Пилбим».

Солдаты тащили тебя из дома. Чей-то голос ясно донесся сквозь бурю, Конрад Честолюбец шумно радовался собственной удаче:

– Да-да! Теперь я вспомнила, – сказала Софи. – Бедная няня, этот венок стоил ей, вероятно, целого состояния.

– Марк когда-нибудь говорил вам о няне Пилбим? – спросила Корделия.

— Не один дезертир, а сразу два! Два!

Они быстро переглянулись. Изабел помотала головой, а Софи сказала:

– Мне – нет.

Солдаты заломили тебе руки за спину и толкнули. Ты упал на колени.

– Нет, он о ней никогда не упоминал, – сказал Хьюго Тиллинг, – но как мне кажется, я видел ее однажды еще до похорон. Недель шесть назад она пришла к нам в колледж и хотела видеть Марка. У него как раз был день рождения – двадцать один год. Я тогда случайно оказался в приемной у инспектора, и он спросил, у себя ли Марк. Она поднялась к нему в комнату и пробыла там около часа. Я видел, Как она уходила, но ни тогда, ни потом Марк не упоминал о ней в разговорах со мной.

Конрад шагнул вперед и взял тебя за подбородок, запрокинул тебе голову, чтобы заставить смотреть в глаза. Все так же смеясь, он, кажется, пытался сам поверить, как же ему повезло. Призрак явился из самых глубин его памяти. Призрак, которого можно использовать с целью преподать урок живым…

А вскоре после этого, отметила про себя Корделия, он ушел из университета. Связаны ли эти два события между собой? Ниточка тонкая, но нужно проследить, куда она тянется.

Из чистого любопытства, которое даже ей самой показалось неуместным, она спросила:

Что мне было делать? Я подумала, нужно вытащить арбалет и начать стрелять. Метель; солдаты не заметят стрел и, может, даже не поймут, откуда эти стрелы. Но что пользы? Их не меньше двух дюжин, наемных убийц, а я ни разу в жизни не стреляла из арбалета. Мне повезет, если удастся попасть хоть в кондотьера. А потом мне в голову пришла другая мысль: нужно целиться в Конрада. Если командир повержен, дрогнут и остальные, разве нет?

– А другие цветы были? Ответила за всех Софи:

– Простой букет садовых цветов без всякой карточки. От мисс Лиминг, я думаю. На сэра Роналда это мало похоже.

Конечно, нет. Они были профессионалы, а я понимала, что не сумею никого убить, Конрада в том числе.

– Вы были дружны с Марком. Расскажите мне о нем, – попросила Корделия.

Они снова переглянулись, как будто решая, кому говорить. Смущение их было очевидным. Софи Тиллинг обрывала травинки и скатывала их пальцами. Не поднимая взгляда, она сказала:

– Марк был очень замкнутым человеком. Я не уверена, что мы действительно хорошо знали его. Он был мягкий, чувствительный, очень сдержанный и без всяких претензий. Интеллигентный, сообразительный, но не умный. И очень добрый. Он всегда хорошо относился к людям, но никому не навязывался. О себе он был не очень-то высокого мнения, но, кажется, это его не огорчало. Вот и все, по-моему, больше мне сказать о нем нечего.

Тебя удерживали несколько солдат, Брандейс же был так слаб, что его несли всего двое. А когда отпустили, он рухнул на колени, не в силах удержаться на ногах. Конрад потребовал:

Внезапно заговорила Изабел, но так тихо, что Корделия с трудом разобрала ее слова:

— Говори!

– Он был очень милый…

Ее перебил изменившийся от злости голос Хьюго:

Колючий ветер бил в лицо, порывы доносили все слова солдат в мое укрытие. Я не знала, считать ли удачей, что я все слышу, или наоборот. Впрочем, я порадовалась, что не нужно подбираться ближе.

– Да, он был милый, а теперь он умер. Все! Больше нам нечего сказать о Марке Кэллендере. Никто из нас его не видел с тех пор, как он бросил учебу. Перед тем как уйти, он с нами не проконсультировался и не просил у нас совета, как лучше покончить с собой. Моя сестра совершенно права, он был замкнут в себе. И я от души советую вам не тревожить его прах.

Брандейс склонился, как кающийся грешник, молящий о прощении, и ветер донес ко мне голос:

– Послушайте, – ответила ему Корделия, – но вы же сами пришли к следователю, а потом на похороны. Если вы порвали с ним все связи и его судьба вас больше не волновала, к чему было беспокоиться?

— Я заслужил любой смерти, на твой выбор. Самой ужасной, какой только захочешь, какую придумаешь. Сделай из меня пример, урок остальным. Я отрекаюсь от решения бежать из кондотты. Я был как испуганный ребенок. Прошу лишь наказать меня, меня одного!

– Софи пришла, потому что была когда-то к нему привязана. Дейви пришел за нею вслед. Я отправился туда из любопытства и чтобы отдать последний долг человеку, которого я знал. Пусть мой цинизм не вводит вас в заблуждение – сердце у меня все-таки есть.

— Как интересно торговаться с тем, кто больше ничего не может предложить! — заметил Конрад, и все засмеялись.

Но Корделия настойчиво продолжала:

Брандейс был твердо намерен довести свое последнее земное дело до конца. Перед лицом своих палачей он ни разу не взмолился о пощаде для себя. Нет, в последние минуты он страстно выпрашивал жизни для лучшего друга.

– Кто-то побывал у него в коттедже в тот вечер, когда он умер. Кто-то пил с ним кофе. И я собираюсь установить, кто это был.

Могло ли ей только показаться, что эти слова вызвали среди них новое волнение. Софи, должно быть, хотела о чем-то ее спросить, но помешал брат:

Брандейс напомнил, что он, когда покинул кондотту, действовал сам и ошибся… ты же ничего сам не решал. То была воля Господа — твое ранение в битве, а не смерть. По воле Господа битва случилась так близко к Энгельталю, и по его же воле тебя отнесли в монастырь. По воле Господа ты сумел оправиться от ран, хотя должен был бы погибнуть. Нет лучшего доказательства, что Господь хотел сохранить тебе жизнь, уверял Брандейс, чем тот факт, что ты по-прежнему жив.

– Никто из нас там не был. В тот вечер, когда Марка не стало, мы все сидели во втором ряду партера в театре Пинтера. Не знаю, можно ли это проверить. Сомневаюсь, чтобы кассирша сохраняла списки, но я заказывал билеты сам, и она, наверное, узнает меня в лицо. Если этого вам покажется недостаточно, я могу познакомить вас с одним моим приятелем, которому я говорил о нашем намерении отправиться в театр. Другой знакомый наверняка вспомнит, что видел кого-то из нас в фойе во время антракта, еще с одним я, если мне не изменяет память, обсудил пьесу после спектакля. Но все это ничего вам не докажет, потому что я мог со всеми этими людьми сговориться заранее. Поэтому лучше всего будет поверить мне на слово. С какой стати мне обманывать вас? Вечером 26 мая мы все действительно были в театре.

– И вообще, – поддержал его Дейви Стивенс, – пошлите вы куда подальше старика Кэллендера, посоветуйте ему оставить память о своем сыне в покое, а сами займитесь расследованием какой-нибудь незамысловатой кражи.

Брандейс махнул на тебя.

– Или убийства, – сказал Хьюго Тиллинг.

– В самом деле, почему бы вам не потрудиться над каким-нибудь простеньким убийством?

— Он жив по воле Господа, так не карай же его, но удвой мою кару! Я знаю, ты мудрый и справедливый полководец, Конрад, и знаю, что не станешь перечить Богу!

И словно по команде они вдруг поднялись и начали собирать книги, отряхиваясь от прилипшей к одежде травы. Корделия последовала за ними через двор за ворота колледжа. Так же молча они подошли к белому «рено», припаркованному у тротуара.

– А вам понравилась пьеса? Надеюсь, вы запомнили ее сюжет? – спросила вдруг Корделия, обращаясь прямо к Изабел. Растерянность девушки была настолько очевидна, что Корделии даже стало немного жаль ее.

Очень умная тактика: все время повторять, что выжил ты «по воле Господа». Если что-то и могло отменить твою казнь, то лишь боязнь Конрада убийством пойти против Божьего Промысла. Конечно, ему плевать на людей, но, может, Бог для него — иное?

– Я, конечно… То есть я не уверена… – залепетала Изабел.

Корделия повернулась к Хьюго Тиллингу.

Буря швырнула пелену колючего снега. Брандейс машинально нагнул голову, чтобы уберечь глаза, а я заметил блеск стали, словно продолжение руки Конрада. Красным плеснуло по белому; голова Брандейса отлетела в сторону и упала оземь.

– Вы настаиваете, что ваша подружка была в театре вместе с вами?

Хьюго усаживался в этот момент за руль.

Конрад вытер начисто меч, сталь дымилась от горячей крови.

— Плевать на волю Бога! Есть только моя воля!

– Моя подружка, как вы изволили ее назвать, – ответил он спокойно, – живет в Кембридже, а не в колледже вместе с остальными студентами. Поэтому, к счастью или к несчастью, трудно сказать, но у нее нет никого, кто помог бы ей более углубленно заняться разговорным английским. Дается он ей с заметным трудом. Поэтому вполне возможно, что не все в пьесе было ей понятно.

Заурчал мотор, машина тронулась с места. В этот момент одно из задних стекол опустилось и Софи Тиллинг порывисто сказала:

Он повернулся к тебе и, расхохотавшись, заявил, что приготовил кое-что получше. Что-то вовсе не такое безболезненное и не столь милосердно быстрое. В конце концов твое отсутствие затянулось на куда более долгий срок, чем отсутствие Брандейса.

– Мы можем еще поговорить о Марке, если вы думаете, что это необходимо. Ему это уже не поможет, но все равно вы можете прийти сегодня во второй половине дня ко мне домой – Норвич-стрит, дом 57. Но не слишком поздно, иначе мы с Дейви уйдем на реку. Если будет желание, можете присоединиться к нам.

Машина набрала скорость, и Корделия проследила за ней, пока она не пропала за поворотом. Хьюго просунул руку через окно и поднял ее в шутовском прощальном жесте, но ни он, ни его друзья не обернулись.

Конрад собрал своих наемников и раздал им поручения. Треть отряда отправилась в лес, на поиски хвороста и веток. Другую треть он послал в дом Хайнриха — вынести все ценное: еду, одежду, деньги — что можно использовать или обменять. Остальным солдатам было приказано подготовить тебя.

* * *

Чтобы запомнить адрес, Корделия еще раз пробормотала его про себя: Норвич-стрит, 57. Что это, адрес общежития, пансиона или в Кембридже живет ее семья? Ладно, скоро она это узнает. Когда она должна быть там? Прийти чересчур рано – значит показаться навязчивой, но и опаздывать нельзя – она рискует с ними разминуться. Неважно, что заставило Софи Тиллинг сделать это запоздалое приглашение, она не должна теперь терять с ними контакта.

Наемники поволокли тебя прочь от тела Брандейса. Шея его до сих пор сочилась кровью, красное пятно расползалось в снегу. Наемники швырнули тебя к домику Хайнриха, спиной к стене, потом пинками заставили шире раздвинуть ноги, схватили за руки, распластали всем телом по стене. Ты пытался сопротивляться, но они жестоко били тебя, плевали в лицо и хохотали точно от превосходной шутки.

Совесть у них нечиста – это совершенно очевидно. Иначе ее появление не произвело бы на них такого впечатления. Они не хотят, чтобы кто-то вникал в обстоятельства смерти Марка Кэллендера. Чтобы заставить ее бросить это дело, они будут ее убеждать, уговаривать, может быть, даже постараются пристыдить. Остановятся ли они перед угрозой? – подумала Корделия. Но зачем им это? Наиболее вероятная версия: они хотят кого-то выгородить. Но опять-таки – зачем? Убийство – это не мелкое нарушение университетской дисциплины. Конечно, друзья никогда не выдадут вас, если вы поздно ночью проберетесь к себе в спальню через окно, потому что двери уже заперты. Но убийство! Марк был их другом. Некто, кого он знал и кому доверял, задушил его, а потом повесил на крюк, как тряпичную куклу. Представить себе эту картину страшно. Ей вспомнился слегка удивленный печальный взгляд, который бросил на Софи Дейви Стивенс, хладнокровный цинизм Хьюго, участливые, добрые глаза Софи. Если все они – заговорщики, то это поистине чудовищно! А Изабел? Скорее всего выгораживают они именно ее. Да, но Изабел де Ластери никак не могла убить Марка. Достаточно поглядеть на эти покатые плечи, на эти беспомощные, почти прозрачные руки, на пальцы с элегантным маникюром. Нет, если Изабел в этом замешана, то действовала она не одна. Только рослая и очень сильная женщина смогла бы взгромоздить безжизненное тело сначала на табуретку, а затем подтянуть его к крюку.

Один солдат, крупнее всех остальных, подошел к тебе с топором. Сердце мое рванулось, в горле что-то сжалось… я подумала, он хочет расчленить тебя. Но нет.

Норвич-стрит оказалась узким проулком с односторонним движением, и поначалу Корделия подъехала к нему не с той стороны. Ей пришлось вернуться обратно до Хиллз-роуд и доехать до четвертого поворота направо. Вдоль Норвич-стрит террасами стояли небольшие кирпичные дома, определенно относившиеся к раннему викторианскому стилю. Улица поднималась вверх. Дома в большинстве своем были аккуратные и ухоженные. Дверь дома номер 57 была выкрашена черной краской. Перед ним оказалось достаточно места, чтобы припарковать «мини». Среди тянувшейся вдоль всей проезжей части вереницы старых машин и мотоциклов белого «рено» Корделия не заметила.

Другие солдаты, те, что держали тебя за руки, стали разжимать тебе стиснутые кулаки, отдирали пальцы от ладоней. Один что-то сунул тебе в правую руку. Большой солдат с топором перехватил свое оружие за лезвие; я разглядела гвоздь. Его вогнали тебе в ладонь тупым концом рукоятки, как молотком. Я даже издали расслышала, как хрустнула кость, словно цыпленку свернули шею.

Входную дверь, видимо, не запирали. Корделия позвонила и нерешительно вошла в узкую прихожую. Теперь она поняла, почему фасад показался ей знакомым. С шестилетнего возраста она два года провела в точно таком же викторианском доме на окраине Ромфорда у миссис Гибсон. Воспоминание было таким острым, что даже в этом чистом, хорошо проветренном помещении ее одолел вдруг запах грязного белья, капусты и топленого жира…

Ты взвыл, рванулся, силясь отодрать руку от стены, но гвоздь держал прочно.

Дверь в противоположном конце прихожей была открыта, за ней виднелась залитая солнцем, окрашенная в светлые тона комната. На пороге появилась Софи.

Потом они прибили твою левую руку: еще один гвоздь в раскрытую ладонь, еще одна кровавая клякса на стене. Ты дергался так, что на шее вздулись вены, — но все напрасно.

– А, это вы! Заходите. Дэви пошел в колледж за какими-то книгами. На обратном пути обещал купить провизию для пикника. Хотите чаю сейчас, или подождем, пока он вернется? Я как раз заканчиваю гладить.

– Спасибо, давайте лучше подождем.

Потом солдаты попытались закрепить твои ноги, но ты дико брыкался от ужасной боли. Тот, с топором, взмахнул лезвием и с силой ударил тебя по ноге, прямо по связкам, в районе коленной чашечки. Кость хрустнула, голень бессильно повисла на лоскутах плоти. Солдаты рассмеялись еще громче — отличная шутка! А по стене струились капли крови с ладоней…

Корделия присела в кресло и огляделась. Комната действительно была приветливая и уютная, хотя и без претензий на роскошь или богатство. Как ни странно, но одну из стен почти полностью занимала школьная доска. К ней кнопками были прикреплены плакаты, открытки, записки, вырезки из иллюстрированных журналов. Две из них, заметила Корделия, представляли собой две великолепные фотографии обнаженной женской натуры.

– Мне здесь очень нравится, – сказала Корделия. – Это ваш дом?

– Да. Наследство, которое два года назад я получила от покойницы бабушки, я использовала, чтобы купить этот дом. Местные власти дали мне ссуду на ремонт. Боюсь, что Хьюго свою долю наследства просто прокутил. В этом, наверное, и заключается разница между нами.

Тебя схватили за лодыжки (теперь это было совсем не сложно!), загнали гвозди в ступни и распластали тебя по стене, в десяти дюймах над снегом. С таким ужасным хрустом ломались эти тонкие косточки в пальцах, в ступнях твоих ног, столько было крови… Ты как будто парил в воздухе, вскинув руки, точно призрак на фоне дома. Им хотелось, чтобы ты висел на руках, потому что так еще больнее. На ладонях ты висеть не мог — гвозди выпадали, и тогда наемники радостно вбили еще несколько железок в предплечья, чтобы ты не рухнул со стены. Кровь сочилась из множества ран, Брандейс лежал в снегу, без головы, а красная лужа росла, росла, дымилась… Я сняла с коня арбалет и шагнула ближе, хотела побежать с холма к тебе, но потом поняла, что ничего не смогу сделать, как будто пуповина нашего нерожденного ребенка потянула меня назад.

Софи сложила одеяло, на котором гладила, обмотала провод вокруг утюга и села напротив Корделии.

– Вам понравился мой брат? – спросила она.

Арбалет болтался бесполезным грузом у меня в руках; сердце колотилось так громко, что казалось — наемники услышат эти звуки, даже не смотря на рев бури. Я плакала, не в силах успокоиться, мне стало все равно, я уже хотела, чтобы меня поймали, убили — ведь какой мне смысл теперь жить? Но меня не слышали — смеялись слишком громко, слишком увлеклись разглядыванием ручьев твоей крови, а я не могла ничего поделать, не подвергая опасности жизнь нашего малыша.

– Не особенно. Мне показалось, что со мной он был грубоват.

– Он это не нарочно.

Когда вернулись наемники, отправленные в лес за хворостом, Конрад кивнул на твои ноги, и они накидали веток тебе до колен. А я поняла, что последует дальше. От ветра и снега огонь разгорался плохо, но наемники привыкли к походной жизни и умели сгрудиться так, чтобы заслонить костер от ветра. И вскоре вспыхнуло, ветки начали тлеть, задымились, занялись с сухим треском — таким же, как тогда, когда тебе ломали кости. Небольшие язычки пламени подбирались к твоим пальцам, но ты не мог отодвинуться — ноги были прибиты к стене. А потом Конрад приказал своим стрелкам брать арбалеты и поджигать стрелы, и стрелки послушались, а когда кончики стрел вспыхнули, все выстроились полукругом и прицелились в тебя. Конрад сказал, чтобы тебя не убивали, а только стреляли в стену как можно ближе к твоему телу, что это такая игра, а цель — поджечь стену и медленно поджарить тебя со всех сторон, а не только снизу. Но потом Конраду пришла мысль получше — он отменил прежние приказы и разрешил стрелять в тебя, но только чтобы не ранить смертельно: можно пронзать руки и ноги, но в голову и грудь не целиться; голос его звенел таким весельем, в нем слышалась такая гордость собственной гениальностью, что стрелки взялись за арбалеты и принялись выкрикивать части тела: «В левую руку!», «В правую ногу!», «В бедро!». А стреляли они хорошо и почти каждый раз попадали куда хотели. Когда стрела попадала в объявленную цель, все бурно радовались, а в случае промаха улюлюкали, как будто в тире на ярмарке; пламя же под тобой разгоралось, новые языки огня рвались со всех сторон вокруг твоего тела, поджигая каждую попавшую стрелу.

– Тогда это еще хуже. Если грубят не нарочно – значит, грубость у человека в крови.

– На Хьюго всегда словно что-то находит, когда рядом Изабел. Так странно она на него влияет.

Заглушая общий смех и веселье, Конрад прокричал тебе на прощание:

– Она была влюблена в Марка Кэллендера?

– Вам придется спросить об этом у нее самой, хотя, честно говоря, мне так не казалось. Они едва были знакомы. Марк был не ее, а моим возлюбленным. Я решила пригласить вас сюда и сама сообщить об этом. Все равно, если вы будете продолжать расспросы в Кембридже, кто-нибудь нашепчет. Я не хочу сказать, что мы с ним жили в этом доме вместе. У него была своя комната в общежитии. Мы были любовниками почти год. Все кончилось сразу после Рождества, когда я встретила Дейви.

— Все горит, если пламя достаточно сильное. Мир — всего лишь тигель!

– Вы с Марком любили друг друга?

И тогда я поняла, что делать.

– Не знаю… Секс – это еще не любовь. Марку постоянно было необходимо чувствовать себя влюбленным. А я… Я даже не уверена, что значит это слово – любовь.

Полезла под накидку и нащупала кулон. Крепко сжала в кулаке острие, которое благословил отец Сандер, и взмолилась о силе.

Корделия поняла ее. Она тоже не была в этом уверена. В ее жизни мужчин было до сих пор только двое. Сначала Джордж. С ним она спала, потому что он был добр к ней и несчастен. Затем – Карл. Этот был молод, зол и так нравился ей, что для нее было сущим пустяком выразить свою привязанность к нему тем единственным способом, который для него имел значение. К невинности она всегда относилась как к временному неудобству. До появления Джорджа и Карла она была одинока и неопытна, встретив и потеряв их, она не избавилась от одиночества и опыта не приобрела. Ни тот, ни другой не помогли ей, не научили справляться с житейскими проблемами. Но к Карлу она испытывала настоящую нежность. И к лучшему, что он исчез из Рима прежде, чем его объятия начали доставлять ей подлинную радость и могли стать для нее важной частью бытия. Невыносимо думать, что эта странная гимнастика может в один прекрасный день стать ей необходимой.

– Когда я задавала вам этот вопрос, я лишь имела в виду, нравились ли вы друг другу, хорошо ли вам было имеете?

Подняла арбалет. Постаралась вспомнить твои наставления. Все дело в дыхании, говорил ты, успокоить дыхание, чтобы руки не дрожали. Вдох-выдох, ровнее, вдох-выдох, целься. Я проверила еще раз — убедилась, что стрела на месте. Верила, что сумею сделать единственный выстрел — первый и последний в жизни. Все дело в дыхании. Доверься стреле. Успокойся.

– О, несомненно!

– Тогда почему вы расстались? Поссорились?

Я просила Господа направить стрелу ровно и точно, прямо тебе в сердце, минуя бурю и кондотьеров. Господи, помоги нам!..

– Ничего подобного. С Марком невозможно было поссориться. Это одна из невыносимых черт его характера. Я просто сказала ему, что не хочу с ним больше встречаться, и он принял мое решение совершенно спокойно, словно ничего не случилось. Он и не пытался меня уговаривать. И если вы предположили, что наш разрыв может иметь какое-то отношение к его смерти, то выбросьте это из головы. Не думаю, что кто-нибудь решится на такое из-за меня, и уж конечно, не такой человек, как Марк. Возможно, я была к нему даже больше привязана, чем он ко мне.



– И все-таки, почему вы перестали видеться?

– Наверное, потому, что я все время чувствовала на себе моральный гнет. Нет, Марк не был пуританином или ханжой. Возможно, я это себе внушила. Я не в силах была дотянуться до его стандартов, да, признаться, и не хотела, вам о нем. Это кое-что вам пояснит в характере Марка. Возьмите, к примеру, Гэри Веббера. Давайте я расскажу. Гэри – это неизлечимо больной ребенок. Душевнобольной. Из тех, у кого болезнь принимает агрессивные формы. Марк познакомился с ним и его родителями около года назад. Стоило Марку впервые поговорить с Гэри, как они нашли общий язык. Он вообще ладил с детьми. Затем он начал приходить к ним домой раз в неделю и сидел с Гэри, пока его родители ходили в кино. В последние каникулы он провел с мальчиком две недели, чтобы его папа с мамой могли отдохнуть на берегу моря. Для Вебберов, понимаете ли, невыносима мысль отдать сына в больницу. А вот с Марком они оставляли его более чем охотно. Я иногда заходила туда вечером и видела их вместе. Марк сажал ребенка на колени и готов был качать час подряд. Это был один из способов успокоить мальчика. Из-за Гэри мы часто спорили с ним. Я придерживалась мнения, что Гэри лучше было бы умереть, чем влачить такое существование. Я до сих пор так думаю. Марк, конечно, не соглашался со мной. Помню, я сказала ему: «Так, стало быть, ты допускаешь, что дети должны так страдать только для того, чтобы ты тешился, облегчая их муки?» А Марк ответил: «Хорошо, у кого поднимется рука убить его? У тебя? Видишь, нет! Гэри существует. Существует его семья. Они нуждаются в помощи, и мы можем помочь им. Неважно, что мы при этом чувствуем. Значение имеют только дела, чувства ничего не значат».

Глава 28

– Но ведь на поступки нас толкают чувства, – сказала Корделия.

– О, умоляю вас, хотя бы вы не затевайте этих метафизических дискуссий! Мне столько раз приходилось пережевывать эту бессмысленную жвачку. Готова без спора согласиться с вами, если это необходимо.



Они немного помолчали. Затем Корделия, которой уже самой не хотелось губить хрупкие ростки возникшего между ними доверия, заставила себя все же спросить:

– Почему же Марк покончил с собой? Если, конечно, это было самоубийство…

И снова все как будто наладилось. С Рождества до Дня святого Валентина Марианн Энгел не занималась резьбой. Лишь однажды днем, в конце января, она спустилась в подвал и довела до ума горгулью, что оставалась незаконченной с тех пор, когда она потеряла сознание и попала в больницу. Покончив с этим небольшим делом быстро и без лишних эмоций, она снова полностью сосредоточилась на своем выздоровлении… и снова начала готовить.

Ответ Софи прозвучал, как стук закрывающейся двери:

– Он оставил записку.

С тех пор как меня выписали из больницы, она всего один раз устраивала экстравагантный пир: с японской кухней, в тот вечер, когда звучал рассказ о Сэй. Теперь же каждые три-четыре дня стала выходить за покупками, а потом на несколько часов исчезала в кухне. И всякий раз появлялась с целыми подносами изысканных блюд из определенной части света.

– Верно, но, как заметил его отец, записка ничего не объясняет. Это отличный образчик высокой литературы, по крайней мере я так думаю, но как оправдание мотивов самоубийства он совершенно не убедителен.

– Следствию записка показалась убедительной.

– Следствию, но не мне. Подумайте сами, Софи! Если человек убивает самого себя, причин может быть только две. Он либо убегает от чего-то, либо стремится к чему-то. В первом есть рациональное зерно. Страдая от непереносимой боли, отчаяния, неизлечимого душевного или физического недуга, человек вправе задуматься: а не лучше ли небытие? Но совершенно не имеет смысла убивать себя в надежде на лучшее существование там, по ту сторону, или чтобы постичь, что такое смерть. Смерть нельзя испытать, я в этом уверена. Можно познать только опыт приготовлений к добровольной смерти, но и это бессмысленно, потому что не будет шансов воспользоваться приобретенным опытом. Если существует что-то вроде загробной жизни, каждый из нас рано или поздно узнает об этом. Если же там ничего нет, жаловаться на обман будет некому. Видите, оказывается, люди, верящие в потустороннее существование, ничем не рискуют. Они одни полностью застрахованы от разочарования.

Особенно мне запомнился ужин по-сенегальски, редкий шаг за пределы кулинарных традиций Азии или Европы. На закуску у нас были фасолевые лепешки и жареные бананы, затем сладковатый рисовый суп на молоке под названием «sombi». Главные блюда: «ясса» — курица, замаринованная загодя, еще с ночи, а после обжаренная с луком и лимоном в горчично-чесночном соусе; «чебу-джен» — рыба в томатном соусе, с овощами, на подушке из риса, национальное блюдо Сенегала; мясное рагу «мафе» в арахисовом соусе, которое бывает из курицы, баранины или говядины (и, конечно же, Марианн Энгел приготовила все три варианта); морепродукты — креветки, тушенные с кусочками рыбы и зелеными бананами. На десерт она подала «Cinq Centimes», или «Пять центов» — «пятицентовые» ореховые печенюшки, которые часто продают на рынке, и «нгалах», сладкую кашу. Запивали мы все это соками из манго и баобаба, а закончили трапезу чаем. Кстати, к удовольствию, которое я получал от стряпни Марианн Энгел, прибавилась и самая искренняя радость — от того, что вытатуированные у нее на спине ангельские крылья снова распушились, от калорий.

– Вы ведь успели все это хорошо продумать, не так ли? У тех, кто собирается наложить на себя руки, вряд ли есть время для долгих размышлений. Они действуют скорее всего импульсивно, не сообразуясь со здравым смыслом, не слушая голоса рассудка.

– Марк был импульсивен и безрассуден?

Кажется, у всех все было хорошо, по крайней мере, в этом веке: здоровье Марианн Энгел шло на поправку, Саюри рассказывала, сколь успешным оказалось знакомство с родителями Грегора, а Грегор признавался мне за чашкой кофе, что почти уверен в том, что нравится Саюри.

– Я совсем не знала Марка.

– И это после того, как вы были любовниками? Софи посмотрела на нее и воскликнула с болью в голосе:

Даже Бугаца была довольна, ведь хозяйка снова каждый день водила ее на прогулки.

– Я совсем не знала его! Я только думала, что знаю, но на самом деле он оставался для меня полнейшей загадкой.

Несколько минут прошло в молчании. Прервала его Корделия:

Частенько по ночам мы с Марианн Энгел ездили к океану. Несмотря на полночный час и пронизывающий холод, на берегу обычно околачивались подростки — пили пиво и миловались с подружками. Марианн Энгел умело разводила костер и, пока пепелвзлетал в воздух, угощала меня снедью из непременной корзинки для пикника, в которую частенько складывала остатки очередного интернационального изобилия. Огонь она разжигала, пытаясь успокоить мой страх перед ним; уверяла, что я должен прийти к некоему взаимопониманию со всеми земными стихиями. В конце концов, они ведь никуда не денутся.

– Вам ведь случалось обедать в Гарфорт-хаусе? Остались какие-нибудь впечатления?

– Еда и вино там просто на удивление, но вас интересует не это, верно? Впрочем, вспоминать особенно не о чем. Сэр Роналд был со мной любезен, то есть в тех случаях, когда вообще замечал мое присутствие. Внимание мисс Лиминг было целиком поглощено царственным гением хозяина, но и она иногда бросала на меня взгляды потенциальной свекрови. Марк весь вечер просидел молча. Думаю, он взял меня туда, чтобы что-то доказать мне или себе самому – трудно сказать. Он сам ни разу потом не вспомнил о том вечере и меня ни о чем не спрашивал. Месяц спустя нас уже пригласили вместе с Хьюго. Тогда-то я и познакомилась с Дейви. Он гостил у сэра Роналда и занимался у него какими-то биологическими исследованиями, будучи еще студентом последнего курса. Так что, если хотите знать, чем дышит Гарфорт-хаус, обращайтесь к нему.

Я не мог бесстрастно смотреть на пламя, но почему-то меньше думал о собственной доле в горящей машине, чем о судьбе моего двойника из четырнадцатого века, пригвожденного к охваченной огнем стене. Я упрашивал Марианн Энгел завершить рассказ, она же призывала к терпению и все повторяла какую-то чушь о едином дне в безбрежной вечности. И рассказывала другие истории — явные выдумки, легенды о Творении и Армагеддоне, — но мне было все равно. Довольно того, что она сама в них верила.

Через пять минут прибыли Хьюго, Изабел и Дейви. Корделия поднялась наверх в ванную и слышала оттуда сначала звук подъехавшей машины, потом – их приглушенные голоса прямо под собой. Корделия включила горячую воду, и газовый нагреватель тут же ожил, загудел. Оставив кран открытым, Корделия выскользнула из ванной и на цыпочках подкралась к лестнице. Ей было стыдно так разбазаривать горячую воду в доме Софи, еще хуже было чувствовать себя предательницей и шпионкой, но она тем не менее спустилась на три ступеньки вниз и прислушалась. Дверь в гостиную задней части дома была открыта. Оттуда доносился высокий, но невыразительный голос Изабел:

– Но если этот человек… этот сэр Роналд платит ей, чтобы она разузнала все про Марка, почему я не могу заплатить ей, чтобы она перестала?

А потом она оборачивалась к океану, вытягивала ноги и сокрушалась, что купаться еще слишком холодно.

Ей ответил Хьюго, в голосе которого можно было уловить нотки презрения:

– Изабел, душечка, пойми наконец, что не все в этом мире можно купить!

— Что же, — говаривала она. — Кажется, весна наступит скоро…

Затем обменялись репликами сестра и брат:

– И вообще, не надо этого делать. Мне она понравилась, – сказала Софи.



– Нам всем она понравилась. Проблема в том, как нам от нее отделаться.

Потом голоса стали неразборчивы. Корделия сумела понять только слова Изабел:

Компрессионный костюм мне позволили снять в начале февраля, и мне представлялось, что я вынырнул из топкой трясины, в которой пробарахтался почти целый год. Маску и растяжитель для губ тоже сняли, и ко мне наконец-то вернулось мое собственное лицо, пусть и неузнаваемое по сравнению с прежним.

– По-моему, такая работа для женщины совсем не подходит…

Ножка стула проскрежетала по полу. Корделия стрелой метнулась наверх и закрыла кран. Чтобы облегчить свою совесть, она постаралась припомнить, что говорил ей Берни по поводу расследования одного случая супружеской неверности: «Нельзя заниматься этой работой и оставаться джентльменом».

Я испытывал тревожное возбуждение, как бывает, если начинаешь с нуля. Выглядеть как я непросто: в нашей поп-культуре такое лицо ассоциируется только с Призраком Оперы или Фредди Крюгером из «Кошмара на улице Вязов» да еще с Кожаным лицом из «Техасской резни бензопилой». Такой, как я, конечно, может «уложить девчонку», но не иначе как топором.

Она еще немного подождала и, когда Хьюго с Изабел удалились, спустилась в гостиную. Софи и Дейви распаковывали сумку с продуктами. Софи улыбнулась ей и сказала:

– Изабел устраивает сегодня вечеринку. У нее дом здесь поблизости, на Пэнтон-стрит. Там, видимо, появится куратор Марка Эдвард Хорсфолл, и мы подумали, что вам будет интересно потолковать с ним. Гости соберутся к восьми, но вы можете сначала прийти сюда. А сейчас мы отправляемся на прогулку. Возьмем напрокат плоскодонку на час-другой. Пойдемте с нами. Вы увидите, что это и в самом деле наиболее приятный способ посмотреть Кембридж.

Я колебался, медлил признавать это лицо своим, но должен был им овладеть: если не я, тогда оно само мной овладеет. Как говорится, в двадцать лет у человека такое лицо, каким наградил его Бог, но в сорок он выглядит так, как сам заслуживает. А если лицо и душа сплетены так, что лицо отражает душу, то, конечно, из этого следует, что и душа способна отразить лицо. Как это у Ницше: «…антропологи среди криминалистов говорят нам, что типичный преступник безобразен: monstruminfronie, monstruminanimo» (чудовище по виду, чудовище в душе).

* * *

Прогулка по реке вспоминалась потом Корделии как серия кратких, но пронзительно отчетливых эпизодов, когда зрение сливалось со всеми другими чувствами, а время па мгновение останавливалось, пока залитый солнцем пейзаж не запечатлевался в ее памяти. Солнце поблескивало в воде, золотило волосы на груди и руках Дейви. Софи, стоя на корме, правила лодкой и время от времени поднимала руку, чтобы смахнуть со лба бисеринки пота.

Но Ницше ошибался. Я родился красивым и прекрасно прожил тридцать с лишним лет, и ни разу за все это время не позволил своей душе познать любовь. Моя безупречная кожа была как онемелый щит, влекущий женщин собственным сиянием и неизменно отражающий любые подлинные чувства, чтобы защитить владельца. Самые чувственные движения я выполнял механически: секс был лишь техникой; завоевания — моим хобби; тело мое работало постоянно, но с наслаждением — редко. Я знавал голых женщин, обнаженных же — никогда. Вкратце: я родился со всеми преимуществами, никогда прежде не доступными чудовищу, и самолично ими пренебрег.

Когда они проплывали под мостом Силвер-стрит, в борт плоскодонки вцепились чьи-то руки, затем из воды показалась мокрая голова. Оказалось, что это знакомому Софи захотелось искупаться. Под ее протестующие крики он схватил корзинку с провизией и один за другим уплел три бутерброда…

Воздух вибрировал от смеха и оживленных голосов, а покрытые зеленью берега были устланы телами загорающих студентов, подставивших под лучи солнца свои бледные физиономии.

Теперь броня моя растаяла и превратилась в сырое мясо раны. Броня красоты, с помощью которой я мог обособить себя от прочих людей, исчезла, сменилась новым барьером — уродством, — который удерживал людей на расстоянии, теперь уже помимо моей воли. На первый взгляд итог один, но нет, все оказалось не вполне так. Пускай сейчас меня окружало гораздо меньше народу, люди эти были гораздо лучше. Когда прежние знакомцы коротко взглянули на меня и бросились вон из ожоговой палаты, они оставили открытой дверь для Марианн Энгел, Нэн Эдвардс, Грегора Гнатюка и Саюри Мицумото.

Когда течение усилилось, за шест взялся Дейви, а Корделия и Софи растянулись на подстилках напротив друг друга. Оказавшись на некотором удалении, вести беседу между собой они не могли. Корделия догадалась, что Софи только этого и надо. Время от времени она давала Корделии пояснения, словно хотела подчеркнуть чисто познавательный характер прогулки.

– Здание, напоминающее праздничный торт, которое вы видите вдалеке, это колледж Святого Джона, а это Клэрбридж – один из самых красивых мостов Кембриджа. Его построил Томас Грумбалд в 1639 году. Говорят, за проект он получил всего три шиллинга, представляете?

Какой нежданный поворот судьбы: лишь после того как кожа моя сгорела начисто, я наконец обрел способность чувствовать. Только переродившись в нечто физически омерзительное, я смог краешком глаза ухватить красоту сердца; я принял это чудовищное лицо и гадкое тело потому, что они заставляли меня преодолеть ограниченность своей натуры, тогда как прежнее тело позволяло ее скрывать.

У Корделии никогда не хватило бы духу перебить эту милую болтовню чем-то вроде: «Признавайтесь, это вы с братом убили вашего любовника?!»

В душе я не герой и никогда им не стану, но теперь я лучше, чем был, или просто сам себя так уговариваю; и пока этого довольно.



В лодке, скользившей по залитой солнцем реке, такой вопрос казался бы совершенно абсурдным и неуместным. Незаметно для себя она подошла к той черте, когда была готова спокойно признать себя побежденной и отнести все свои подозрения за счет расшатавшихся нервов и желания оправдать деньги, которые собирался заплатить ей сэр Роналд. Она поверила, что Марка Кэллендера убили, потому что хотела поверить. Все, что узнала она об этом ушедшем из жизни человеке, не могло не внушать симпатии и сочувствия: его одиночество, трудолюбие, отчуждение от отца, заброшенность в детстве… Но самое опасное, что она, кажется, начала чувствовать себя призванной отомстить за него.

Марианн Энгел вошла ко мне в комнату в полночь 13 февраля и взяла меня за руку.

Поэтому, когда Софи вновь взяла в руки шест, а Дейви осторожно, чтобы не раскачивать лодку, перебрался на нос и растянулся рядом с Корделией, она уже была уверена, что не сможет даже вымолвить имени Марка. И все же неожиданно даже для самой себя, движимая уже не профессиональным, а чисто человеческим любопытством, она вдруг спросила:

– Сэр Роналд хороший ученый?

Она повела меня по ступеням вниз, к черному провалу выхода. Падал снег, одевая каменных монстров на заднем дворе в белые капюшоны.

Дейви взял укороченное весло и стал лениво поводить им по самой поверхности воды.

– Скажем так: он весьма и весьма уважаем в научном мире, – сказал он наконец. – И даже более чем уважаем. Сейчас его лаборатория разрабатывает новые методы использования биологических агентов для оценки степени загрязнения морей и устьев рек. На практике это требует нудной и рутинной работы с растительными и животными микроорганизмами. А в прошлом году они добились хороших результатов, исследуя причины разрушаемости пластмасс. Сам Р. К. ничем особенным не блещет. Впрочем, трудно ожидать блестящих научных идей от человека, которому перевалило за пятьдесят. Его огромное достоинство в умении находить таланты и организовать работу группы в духе этакого научного братства. Один за всех… ну и все такое. Мне этот стиль не по душе. Вообразите, публикуя свои труды, они подписываются не своими именами, а как Исследовательская лаборатория Кэллендера. Я бы никогда не согласился. Свои работы я публикую исключительно для увековечения славного имени Дейвида Форбса Стивенса. Да и чтобы подняться в глазах Софи, конечно же. Тиллингов тянет к удачливым…

Она распахнула ворота на кладбище за церковью Святого Романа.

– Поэтому вы и не остались там, когда он предложил вам работу?

– Да, и поэтому тоже. Он чересчур щедро платит, но и требует за это непомерно много. Я не хочу быть купленным. Кроме того, мне не нравится напяливать каждый вечер фрак, как мартышка в цирке. Я занимаюсь молекулярной биологией, а не шаманством. Мои папочка с мамочкой воспитали меня добрым методистом, и я не вижу оснований менять свои религиозные убеждения во имя научных взглядов сэра Роналда.

Надгробия вставали серыми языками из снежных сугробов; мы крались мимо них в центр кладбища, к заранее расстеленной попоне. Над нами луна пучилась великолепным волдырем средь звездных мурашек. Марианн Энгел пыталась зажечь свечи, но ветер задувал все спички и ей сделалось смешно. Марианн Энгел поплотней закуталась в пальто. Я злился от холода, но радовался тому, что она рядом.

– А что такое Ланн?

— Я привела тебя сюда, чтобы кое-что рассказать, — начала она.

– О, этот парень просто их домашнее чудо! Сэр Роналд нашел его в каком-то сиротском приюте, когда ему было пятнадцать лет. Только не спрашивайте меня, как это произошло. Из него вырастили поистине выдающегося лаборанта. Лучшего просто не найти. Не существует на свете прибора или инструмента, которым Ланн не умел бы пользоваться и не знал бы, как за ним ухаживать. Между прочим, пару инструментов он изобрел сам, а сэр Роналд помог ему получить на них патенты. Если во всей лаборатории кто-нибудь и незаменим, то это скорее всего Ланн. И уж на все сто процентов Роналд Кэллендер относится к нему с куда большей теплотой, чем изволил растрачивать па собственного сына. А Ланн, как нетрудно догадаться, просто молится на Р. К., и обоих такие отношения вполне устраивают. Здесь сэру Роналду нужно отдать должное: он умеет окружать себя преданными рабами.

– А что вы скажете о мисс Лиминг? Она – тоже его рабыня?

— Что?

– Не уверен, что достаточно хорошо знаю ее. Она отвечает за хозяйство и, видимо, как и Ланн, незаменима. У них с Ланном странные отношения на грани любви и ненависти, а может быть, это ненависть чистой воды – я мало разбираюсь в подобных психологических нюансах.

– Откуда же у сэра Роналда деньги, чтобы платить за все это?

— Я скоро умру. «Конечно же, нет!»

– Ваш вопрос сам по себе тянет на миллион. Ходят слухи, что большую часть своего состояния он унаследовал от покойной жены, а потом они с мисс Лиминг очень выгодно вложили эти деньги. Кроме того, он что-то получает за выполнение научных заказов. Хотя все равно это хобби обходится ему в немалые деньги. Пока я жил у него, там говорили, что его работой заинтересовался трест «Уолвингтон». Если заказ будет крупным, а вкладывать деньги в скромные проекты они считают ниже своего достоинства, то проблемы Роналда Кэллендера будут надолго решены. Смерть Марка сильно подпортила ему. Через четыре года Марк должен был получить большое наследство и, как он говорил Софи, почти все деньги собирался отдать отцу.

— Зачем ты так говоришь?

– С какой стати?

– Бог его знает. Может быть, совесть была неспокойна. Как бы то ни было, он посчитал, что Софи должна знать об этом его решении.

— У меня осталось только шестнадцать сердец.

Какие же муки совести Марк собирался успокоить деньгами? – сонно размышляла Корделия. За что он хотел заплатить? За недостаточную любовь к отцу? За то, что не оправдал его надежд? И что будет с этим наследством теперь? Кому оказалась выгодна смерть Марка? Надо будет заглянуть в завещание его деда и выяснить. Но для этого придется вернуться в Лондон. Стоит ли?

— Ты проживешь до глубокой старости, — заявил я. «Со мной».

Она откинулась назад, подставив лицо под лучи солнца и опустив пальцы в прохладную воду. Несколько капель, сорвавшись с шеста, попали ей в лицо. Она открыла глаза и увидела, что лодка проплывает у самого берега прямо под толстыми нижними ветками нависших над водой деревьев. Дейви что-то говорил, и, по всей видимости, уже долго. Как странно – она совершенно не помнит, о чем речь!

— Я уже стара. — Она устало улыбнулась. — Надеюсь, в этот раз умру.

– Человеку не нужно причин, чтобы покончить с собой. Причины нужны, чтобы не делать этого. Это было самоубийство, Корделия. И давайте забудем об этом.

— Не говори так! Ты не умрешь. — «Ты не умрешь!»

«Должно быть, я вздремнула», – подумала Корделия, потому что он отвечал на вопрос, а она не помнила, как задала его. Но теперь к ней вернулись и другие голоса, звучавшие в ней все громче и настойчивее. Голос сэра Роналда: «Мой сын мертв. Мой сын! И если я каким-то образом виноват в этом, я должен это знать. А если в его смерти повинны другие, я хочу знать, кто и почему». Сержант Маскелл: «Ну-ка, мисс Грей, покажите мне, как бы вы воспользовались вот этим, чтобы повеситься». И ремень… мягкая кожа… Он скользнул тогда между ее пальцев, как живое существо.

Она погладила меня по щеке.

— Последнее мое сердце всегда было для тебя, поэтому ты должен подготовиться.

Она вдруг так резко села, обхватив руками колени, что лодку сильно качнуло и Софи пришлось ухватиться за свисавшую сверху ветку, чтобы не потерять равновесие. Ее смуглое лицо смотрело на Корделию с немыслимой высоты. Глаза их встретились. Только сейчас до нее дошло, что она действительно готова была опустить руки. Ее размагнитила красота дня, солнце и безмятежность, возникшее дружелюбие к этим людям, и она забыла, зачем она здесь. Эта мысль ужаснула ее, Дейви сказал, что сэр Роналд умеет подбирать людей. Что ж, его выбор остановился и на ней. Это было ее первое дело. Никто и ничто не помешает ей справиться со своей работой.

Я хотел было возразить, что все это чушь, но она провела пальцами по моим тонким губам. Я все равно порывался заговорить, но она поцелуем запечатала слова.

И она сказала:

— Я не хочу умирать, — прошептала она, — и все же должна оставить эти кандалы из множества сердец.

– Очень любезно с вашей стороны, что вы взяли меня с собой, но мне не хотелось бы пропустить вечер у Изабел. Мне необходимо переговорить с куратором Марка и, быть может, еще с кем-нибудь, кто знал его. Не пора ли нам поворачивать назад?

Софи посмотрела на Дейви. Тот едва заметно пожал плечами. Не говоря ни слова, Софи с силой уперлась шестом в берег, и лодку начало медленно разворачивать.

— Это просто… ты нездорова… — Интересно, сколько моей нежности к ней объясняется ее шизофренией и сколько остается вопреки? — Я знаю, ты не хочешь в это верить, но это так…

* * *

— Ты почти ни во что не веришь… но как же трудно тебя убедить! — произнесла она. — Потом поверишь. Пойдем в дом.

Вечер у Изабел был назначен на восемь часов, но было уже около десяти, когда Корделия, Софи и Дейви добрались наконец туда. Шли пешком, и точного адреса Корделия так и не узнала. Дом ей понравился. Интересно, подумала она, во что обходится наем ее отцу. Это была белая двухэтажная вилла с высокими окнами. Она стояла чуть в стороне от улицы. К входной двери вела небольшая лестница и точно спускалась из гостиной в сад на заднем дворе.

Это «пойдем в дом» прозвучало так четко, так уверенно, что я испугался предчувствий.

Гостиная была уже набита народом. Оглядев гостей, Корделия могла только порадоваться про себя, что догадалась купить новое платье. Большинство присутствующих переоделись к вечеру, хотя, как отметила про себя Корделия, не всем эта перемена пошла на пользу. Эта публика обожала оригинальничать, и лучше было одеться вульгарно, чем со вкусом, но сдержанно.

— Зачем?

Обставлена гостиная была элегантно, хотя и скудно. На всем здесь лежал отпечаток безалаберной непрактичности хозяйки. Сомнительно, подумала Корделия, чтобы тяжелые хрустальные люстры, слишком большие для этой комнаты, были оставлены домовладельцем. Картины тоже наверняка принадлежат самой Изабел. Ни один хозяин, сдающий дом внаем, не оставит на его стенах живопись такого высокого класса. На одной из картин, той, что висела над камином, была изображена девочка, прижимающая к себе щенка. Корделия уставилась на нее в изумлении.

— Потому что я замерзла, — отозвалась Марианн Энгел, и я вздохнул с почти видимым облегчением. — Не волнуйся, я сегодня не готова умирать. У нас еще остались дела.

– Но ведь это Ренуар! – невольно вырвалось у нее. Стоявший рядом Хьюго рассмеялся.

— Какие?

– Вы совершенно правы, но не надо делать такие круглые глаза. Это всего-навсего маленький Ренуар. Изабел попросила папочку прислать какой-нибудь пустячок для украшения гостиной. Неужели вы думаете, что в ответ на просьбу любимой дочери он мог прислать дешевую репродукцию?

— Например, справиться с твоей наркозависимостью.

– А что, Изабел заметила бы разницу?

— Это вряд ли.

– Изабел умеет отличать дорогие вещи от дешевых.

Она продолжила:

— Неужели ты и правда думаешь, будто я не знаю, что ты покупал себе морфий?

Изабел стояла в противоположном конце комнаты и улыбалась, глядя на них. Поймав этот взгляд, Хьюго покорно, словно во сне, побрел к ней и, подойдя, взял ее за руку. На ней было великолепное, сшитое у кого-то из знаменитых портных платье, которое должно было бы казаться неуместным на этой дружеской студенческой вечеринке, но, как ни странно, такого впечатления не было. Просто в сравнении с нарядом Изабел остальные женщины выглядели плохо одетыми, а платье Корделии, расцветка которого показалась ей нежной и неброской при свете дня, можно было назвать почти крикливым.



Корделия была решительно настроена улучить момент для разговора с Изабел наедине, но сейчас поняла, что сделать это будет нелегко. Хьюго крепко вцепился в нее и прогуливался с ней между гостями, положив по-хозяйски руку ей на талию. Он пил не переставая, не забывая наполнять и бокал Изабел. Это оставляло надежду, что чуть позже спиртное возымеет на них действие и можно будет попытаться их разлучить. Тем временем Корделия решила осмотреть дом и, в частности, найти туалет прежде, чем он мог ей понадобиться. На этой вечеринке гостям предоставили самим беспокоиться о таких мелочах.

В то утро, в День святого Валентина, я проснулся и обнаружил, что маленькая деревянная коробочка с запасом морфия пуста. Доковыляв до спальни Марианн Энгел и увидев неподвижное тело, я потряс ее за плечо, а когда она чуть приоткрыла глаза, спросил, где мой боезапас.

Корделия поднялась на второй этаж и, пройдя по коридору, легко толкнула дверь самой дальней комнаты. Сильный запах виски ударил ей в нос. Он был настолько мощным, что Корделия инстинктивно проскользнула в комнату и закрыла за собой дверь, словно испугавшись, что запах немедленно расползется по всему дому. В комнате царил неописуемый разгром. На кровати, полуприкрытая пледом, лежала женщина. Ее светлые пряди разметались по подушке. Из одежды на ней была только розовая шелковая комбинация. Корделия подошла ближе и склонилась над ней. Женщина была до бесчувствия пьяна. Она спала, издавая храп и выбрасывая с каждым выдохом, казалось, целые облака перегара.

— Ложись со мной. Все будет хорошо.

Доступ к окну преграждал туалетный столик. Стараясь не смотреть на хаотично разбросанные на нем неопрятные обрывки мятых салфеток, на пузырьки и баночки косметики без крышек, на чашки с опитками черного кофе, Корделия слегка отодвинула столик чуть в сторону и открыла окно. Она набрала полные легкие свежего и прохладного воздуха. Внизу по саду привидениями слонялись бледные тени. Оставив окно открытым, она вернулась к постели. Помочь женщине она не могла, лишь укутала ее плотнее пледом.

— Ты не понимаешь! У меня змея в позвоночнике…

Корделия вышла в коридор в тот самый момент, когда из соседней двери показалась Изабел. Быстро схватив ее за руку, она силком втащила девушку в спальню. Изабел вскрикнула, но было поздно – Корделия встала, прижав спиной закрытую дверь, и шепотом потребовала:

— Глупыш, — протянула она. — Нашел кого слушать — змею! Они все врут!

– Рассказывайте мне все, что вам известно о Марке Кэллендере!

— Ты не дала мне времени привыкнуть… — умолял я. — Завтра, я брошу завтра, но дай мне один день…

Взгляд голубых глаз метался от двери к окну в поисках пути к бегству.

«Я почти пришла…»

– Меня там не было, когда он это сделал. – Когда он сделал что? Изабел попятилась к постели, словно безжизненная фигура, растянувшаяся на ней, могла ей чем-то помочь. Неожиданно женщина повернулась на бок и громко застонала. Корделия и Изабел с испугом посмотрели на нее.

— Страдания душе на пользу.

– Когда он сделал что? – повторила Корделия, еще более понизив голос.

— Нисколько!

– Когда Марк покончил с собой. Меня там не было.

— Если ты не можешь полюбить боль… — она пыталась придумать что-нибудь хорошее, — по крайней мере, выучись ее урокам.

– Но вы ведь приезжали туда за несколько дней до этого, не так ли? Вы зашли в дом и сказали, что хотите его видеть. Вы разговаривали с мисс Маркленд. Потом вы сидели в саду и ждали, когда он закончит работу.

«И ты не сможешь…»

Может быть, Корделии это только показалось, но Изабел вдруг расслабилась, словно почувствовав облегчение.

Пусть я лучше неучем останусь!

– Я просто заехала повидать его. Адрес мне дали в канцелярии колледжа.

— Я попрошу продлить рецепт, и тогда…

– Вы тоже были его любовницей? – Вопрос прозвучал грубовато, но так лучше, чем спрашивать, спали ли они вместе. Эти эвфемизмы – страшная глупость. К тому же Изабел могла просто не понять ее. По ее красивым, испуганным глазам трудно было определить, все ли в разговоре она улавливает.

— Я спустила морфий в унитаз, — ответила она. — И доктор Эдвардс не станет ничего продлевать. А кредитку твою я заблокировала, так что если ты не собираешься меня грабить и покупать наркотики в подворотне, ложись в постель.

– Нет, мы никогда не были любовниками. В тот день он посадил меня в шезлонг, дал книгу и попросил подождать, пока он освободится.

«… ничего поделать».

– Какую книгу?

— Спи, — попросила Марианн Энгел. — Просто поспи.

– Не помню, что-то скучное. Я вообще проскучала все время, пока он работал. Потом мы пили с ним чай из смешных таких кружек с голубыми полосками. Потом пошли гулять. Потом поужинали. Марк приготовил салат.



– Ну а дальше?

* * *

– Я уехала домой.



Изабел говорила уже совершенно спокойно. Корделия торопилась, потому что с лестницы доносились шаги и звуки голосов.

Морфий делают из опиумного мака, Papaversomniferum, и впервые его выделил в 1803 году немецкий аптекарь Фридрих-Вильгельм Сертюрнер. Название происходит от Морфея, греческого бога сна, и я готов подтвердить, что название это самое подходящее. Морфий дарит ночные, бредовые ощущения, что окрашивали всю мою жизнь с тех пор, как наркотик впервые попал ко мне в вены.

– А до этого? Когда вы с ним виделись в последний раз до этого?

Хотя в первую очередь морфий применяется как обезболивающее, он также способен унять страх и беспокойство, уменьшить голод и вызвать эйфорию. Всякий раз инъекция затопляла мой организм божественной сладостью и жизнь становилась терпимой. Морфий также угнетал мое сексуальное возбуждение, что, быть может, не является желанным побочным эффектом для большинства людей, но стало даром свыше для человека, который утратил пенис, однако сохранил способность вырабатывать тестостерон. Побочным же эффектом для меня стали постоянные запоры.

– За несколько дней до того, как Марк ушел из университета. Мы решили устроить пикник и поехали на моей машине к берегу моря. Только сначала мы остановились в каком-то городке – называется он, по-моему, Сент-Эдмундс, – и Марк зашел к врачу.

На самом деле морфий для меня выполнял и жизненно необходимую функцию — утихомиривал змею, хотя бы на время.

– Зачем? Разве он был болен?

Переехав к Марианн Энгел, я принимал всего по 25 мг морфия четырежды в день, а теперь начал принимать по столько же на каждый час бодрствования. По мере того как росла моя невосприимчивость, увеличивалась и потребная мне доза.