— Да ерунда все это. Просто машина, припаркованная возле церкви.

— Возле входа в ризницу, то есть там, где это случилось. И в тот же самый вечер. И время мы знаем — около семи часов. Это могла быть машина убийцы.

— Вряд ли он ездит на черном «ровере», да мы к тому же и на номер не обратили внимания.

— Но мы обязаны рассказать. Если они не найдут того, кто это сделал, если он убьет еще кого-нибудь, мы никогда себе этого не простим!

Его чуть не стошнило от экстатического самодовольства, послышавшегося в ее интонации. Как же он раньше не замечал этого постоянного подвывания в ее голосе?

— Ты же сказала, что твой отец убьет нас, если узнает, что мы встречаемся, — безнадежно напомнил он. — Не соврешь же ты, что была на вечерних занятиях?

— Но, дорогой, теперь совсем другое дело. Это он поймет. И потом, мы можем помолвиться. А всем скажем, что уже помолвлены.

Ну конечно! — внезапно осенило Мелвина. Отец, этот респектабельный проповедник-любитель, не будет иметь ничего против — только бы скандала не было. Публичность, сознание собственной важности будут ему даже приятны. А им придется пожениться. Уж папочка с мамочкой, да и сама Трейси об этом позаботятся. Перед ним, словно киноролик, вдруг стала разворачиваться вся его будущая безнадежная жизнь; картинки, сменяя друг друга, уводили в неотвратимые годы, лежащие впереди. Вот он бродит по крохотному дому ее родителей — а где еще они смогут позволить себе жить в ожидании муниципальной квартиры? Первый ребенок, орущий по ночам. Ее упрекающий голос с вечным подвыванием. Медленное умирание — всего, даже желаний. Погиб человек, бывший министр, человек, которого он никогда не видел, не знал, чья жизнь никогда до этого момента не пересекалась с его жизнью. Кто-то, то ли его убийца, то ли невинный автомобилист, припарковал свой «ровер» возле церкви. Полиция поймает убийцу — если был убийца, — и тот отправится в тюрьму на пожизненное заключение, а через десять лет выйдет и снова станет свободным. А ему, Мелвину, всего двадцать один год, и его пожизненное заключение окончится только с его смертью. Что же такого он сделал, чтобы заслужить подобное наказание? Его грех так ничтожен по сравнению с убийством. Парень чуть не взревел от такой несправедливости.

— Ладно, — сказал он с унылой покорностью. — Пойдем в участок на Харроу-роуд, расскажем о машине.

6

Квартира Сары Бероун располагалась в одном из мрачного ряда одинаковых пятиэтажных домов, фасад которого, чересчур вычурный и закопченный, был футов на тридцать сдвинут в глубину от Кромвель-роуд и прикрыт изгородью из пыльных лавровых кустов и колючей, почти лишенной листвы бирючины. Рядом с коробкой домофона была прикреплена табличка с девятью кнопками. Против верхней значилось всего одно слово: «Бероун». Позвонив, они тут же толкнули дверь, и она открылась. Пройдя через вестибюль, Дэлглиш и Кейт очутились в узком холле: пол затянут линолеумом, стены выкрашены неизбывной глянцево-кремовой краской, единственный предмет мебели — столик для писем. Клетка лифта едва вмещала двух пассажиров. Задняя стена кабины почти сплошь была зеркальной, но когда лифт с грохотом медленно пополз вверх, отражение в нем их фигур, стоящих настолько близко друг к другу, что Дэлглиш ощущал сладкий запах чистоты, исходящий от ее волос, и почти слышал биение ее сердца, ничуть не помогло зрительно расширить пространство: на него начал неотвратимо надвигаться приступ клаустрофобии. Дернувшись, лифт остановился. Когда они вышли из него и Кейт повернулась, чтобы захлопнуть дверь шахты, Дэлглиш увидел, что Сара Бероун поджидает их на пороге.

Фамильное сходство было почти сверхъестественным. Она стояла в дверном проеме словно тень своего отца в женском исполнении. Те же широко расставленные серые глаза, те же набрякшие веки, тот же изящный костяк и аристократичность облика, только лишенная патины мужской самоуверенности и успеха. Светлые волосы, не золотистые, как у Барбары Бероун, зато более насыщенные, почти рыжие, были уже чуть тронуты сединой и висели сухими безжизненными плетьми, обрамляя конусообразное бероуновское лицо. Дэлглиш знал, что ей двадцать с небольшим, но выглядела она гораздо старше, медового цвета кожа казалась бескровной от усталости. Девушка даже не взглянула на его удостоверение, и ему стало интересно: ей безразлично или это легкая демонстрация презрения? Кейт, когда он их познакомил, она лишь кивнула, потом, отступив в сторону, жестом указала на гостиную, расположенную в глубине холла. Там им навстречу поднялась знакомая фигура — они оказались лицом к лицу с Айвором Гарродом.

Сара Бероун представила всех друг другу, но его присутствия никак не объяснила. Впрочем, и не была обязана: ее квартира — она может приглашать кого пожелает. Это они с Кейт были обычно незваными гостями, явившимися в лучшем случае по вынужденному приглашению или молчаливому согласию; их всего лишь терпели, рады им бывали редко.

После вызывающего клаустрофобию лифта и тусклого холла они вступили в пространство света и простора. Квартира была перестроена из мансарды, и гостиная тянулась едва ли не во всю ширину дома. Северная стена была полностью стеклянной, с раздвижными дверями, выходящими на узкий балкон-балюстраду. В дальнем конце виднелась дверь, ведущая скорее всего на кухню. Двери в спальню и ванную, как предположил Дэлглиш, открывались из холла. Он приучил себя схватывать характерные особенности помещения, не подавая вида, что изучает его, поскольку это было бы сочтено хозяевами — да и им самим, окажись он на их месте, — оскорбительным со стороны чужого человека, тем более полицейского. Ему всегда казалось странным, что он, человек, болезненно чувствительный к вторжению в свою частную жизнь, выбрал профессию, заставляющую его почти ежедневно вторгаться в частную жизнь других людей. Но жизненное пространство других людей и предметы, которыми они себя окружают, непреодолимо любопытны для детектива как характеристика личности, как невольные свидетельства, выдающие ее характер, интересы, навязчивые идеи.

Эта комната, несомненно, представляла собой и гостиную, и студию. Мебели в ней было не много, но все удобно устроено. Два больших потрепанных дивана стояли у противоположных стен, над каждым — книжные полки; имелись здесь также стереосистема и бар. Перед окном — небольшой обеденный круглый стол с четырьмя стульями. Стена напротив окна была покрыта пробковой панелью с пришпиленными к ней фотографиями. Справа — виды Лондона и портреты лондонцев; в этой подборке, видимо, был заключен некий политический смысл: расфуфыренные для вечеринки в дворцовом саду пары, дефилирующие через Сент-Джеймсский парк, на фоне эстрады. Группа чернокожих в Брикстоне, возмущенно уставившаяся прямо в объектив. Королевские стипендиаты Вестминстер-скул,^[24] гуськом чинно стекающиеся к Аббатству.^[25] Переполненная детская площадка, худенький мальчик, ухватившись за прутья, смотрит сквозь ограду тоскливым взглядом, как посаженный за решетку беспризорник. Женщина с лисьей мордочкой выбирает меха в «Харродз». Муж и жена, пенсионеры, со сложенными на коленях узловатыми руками сидят в оцепенении, словно стаффордширские статуэтки, по обе стороны электрического камина. Смысл этого политического послания, подумал Дэлглиш, слишком легковесен, однако, насколько он мог судить, с профессиональной точки зрения снимки были выполнены умело, в интересных ракурсах. Левая часть экспозиции представляла то, что, вероятно, было более прибыльным заказом: череду портретов известных писателей. Однако некая озабоченность фотографа проблемой социального неравенства давала себя знать и здесь. Мужчины, небритые, без галстуков, по моде небрежно одетые в рубашки с открытым воротом, выглядели так, словно либо только что участвовали в литературной дискуссии на Четвертом канале, либо направлялись на биржу труда 1930-х годов, между тем как женщины казались либо затравленными, либо ощетинившимися. Исключение составляла пышногрудая бабушка, прославившаяся своими детективными рассказами, — она скорбно смотрела в камеру, словно сожалела то ли о кровавом характере своего творчества, то ли о размере полученного аванса.

Сара Бероун указала им на диван справа от двери, а сама села на противоположный. Диспозиция оказалась едва ли годной для чего-либо иного, кроме как для натужного перекрикивания через всю комнату. Гаррод устроился на подлокотнике дальнего от Сары дивана, словно бы намеренно дистанцируясь от всех троих. За последний год он, казалось, сознательно ушел с политической авансцены, и теперь гораздо реже случалась возможность услышать, как он выдвигает на обсуждение идеи революционной рабочей борьбы; видимо, он сосредоточился на своей профессии социального работника общины, что бы это ни значило. Тем не менее он все еще был безошибочно узнаваем — человек, который даже в состоянии покоя держал себя так, будто отлично сознавал силу своего физического присутствия, но умел отлично ее контролировать. В обычных джинсах и белой рубашке с открытым воротом он ухитрялся выглядеть одновременно просто и элегантно. Этот человек, подумал Дэлглиш, со своим продолговатым надменным флорентийским лицом, благородным изгибом губ, носом с горбинкой и копной темных волос, с глазами, которые ничего не упускают, вполне мог быть сошедшим с полотна героем какого-нибудь выставленного в Уффици портрета.

— Хотите что-нибудь выпить? — спросил он. — Вина? Виски? Кофе?

Голос его звучал почти нарочито вежливо, но ничего сардонического либо провокационно-подобострастного в нем не было. Дэлглиш знал его мнение о столичной полиции, Гаррод довольно часто его высказывал. Но сейчас он играл очень осторожно. Они все должны быть на одной стороне, по крайней мере в настоящий момент. Дэлглиш и Кейт отказались от его предложения, и наступила короткая пауза, которую прервала Сара Бероун:

— Вы приехали в связи со смертью моего отца, конечно же? Не думаю, чтобы я могла существенно вам помочь. Я не видела его и не говорила с ним уже больше трех месяцев.

— Но вы приходили на Камден-Хилл-сквер во вторник днем, — напомнил Дэлглиш.

— Да, навестить бабушку. У меня образовался свободный час между двумя встречами, и я хотела попытаться выяснить, что происходит: уход моего отца со всех служб, слухи о сверхъестественном опыте, который он пережил в той церкви… Мне не у кого было больше спросить, не с кем поговорить. Но бабушки не оказалось дома, и я не стала ждать. Ушла около половины пятого.

— Вы заходили в отцовский кабинет?

— В кабинет? — Она искренне удивилась, потом сообразила: — Наверное, вы спрашиваете из-за его ежедневника? Бабушка сказала, что вы нашли его в церкви полуобгоревшим. Да, я заходила в кабинет, но ежедневника не видела.

— Но вы знали, где он его хранил?

— Конечно. В ящике стола. Об этом все в доме знали. А почему вы спрашиваете?

— Просто в надежде, что вы могли его видеть. Было бы очень важно знать, лежал ли он еще там в половине пятого. Мы не можем установить маршрут передвижений вашего отца после того, как он покинул офис агента по недвижимости на Кенсингтон-Хай-стрит в половине двенадцатого. Если бы вы случайно заглянули в ящик и ежедневник оказался еще там, тогда существовала бы вероятность, что сэр Пол, никем не замеченный, возвращался домой во второй половине дня.

Это была лишь одна вероятность, и Дэлглиш не обманывал себя надеждой, будто Гаррод не догадывается об остальных.

— Мы не знаем даже, что, в сущности, произошло, — только то, что Саре рассказала ее бабушка: сэр Пол и какой-то бродяга найдены с перерезанным горлом в церкви, и, вероятно, орудием послужила бритва самого сэра Пола. Мы надеялись, что вы расскажете нам больше. Вы подозреваете убийство?

— Думаю, в этом не может быть никаких сомнений, — ответил Дэлглиш. Он заметил, как две фигуры в противоположных концах комнаты почти зримо оцепенели, и спокойно добавил: — Бродяга, Харри Мак, разумеется, сам себе горло не перерезал. Его смерть не имеет сокрушительного общественного значения, но, безусловно, и его жизнь чего-то стоила, по крайней мере для него самого.

Если это не спровоцирует Гаррода, подумал Дэлглиш, то уж и не знаю, что вообще может его спровоцировать. Но Гаррод лишь спокойно сказал:

— Если вы спрашиваете, есть ли у нас алиби на момент убийства Харри Мака, то мы были здесь, вместе, с шести часов вечера вторника до девяти утра среды. Ужинали мы тоже здесь. Я купил пирог с грибами у «Маркса и Спенсера» на Кенсингтон-Хай-стрит, и мы съели его здесь. Могу доложить, какое вино мы пили, но не думаю, что это имеет отношение к делу.

Это было первым проявлением раздражения, однако голос Гаррода все еще звучал уравновешенно, а взгляд оставался прямым и безмятежным.

— Но папа! Что случилось с папой? — воскликнула Сара Бероун.

— Мы квалифицируем это как смерть при подозрительных обстоятельствах, — ответил Дэлглиш. — Большего сказать не можем, пока не получим результаты вскрытия и лабораторных анализов.

Сара неожиданно встала, перешла к окну и уставилась на взъерошенный осенью сад. Гаррод соскользнул с подлокотника, направился к бару, налил два бокала красного вина и молча отнес один ей, но она отрицательно покачала головой. Тогда он вернулся на старое место, держа в руке свой бокал, но пить не стал.

— Послушайте, коммандер, — сказал он, — это ведь не визит соболезнования, правда? И хотя то, что вас заботит судьба Харри Мака, весьма похвально, вы ведь пришли не из-за мертвого бродяги. Если бы труп Харри оказался единственным в той ризнице, им бы занимался от силы какой-нибудь сержант. Полагаю, мисс Бероун имеет право знать ответ на вопрос: опрашивают ли ее в связи с расследованием убийства или вам просто интересно знать, почему Пол Бероун вдруг решил покончить с собой. Уголовное расследование — ваша работа, не моя, но я думаю, что к настоящему времени с ним так или иначе должно быть покончено.

Интересно, был ли намеренным этот жутковатый каламбур? — подумал Дэлглиш. В любом случае Гаррод не счел нужным извиниться, зато Дэлглиш заметил, как передернуло молчаливо стоявшую у окна Сару. Она повернулась и посмотрела ему прямо в глаза. Игнорируя Гаррода, Дэлглиш обратился к ней:

— Я хотел бы сказать что-нибудь более определенное, но в настоящий момент это просто невозможно. Самоубийство пока остается вероятным. Я надеялся, что вы недавно виделись с отцом и смогли бы сказать, каким вы его нашли и не говорил ли он вам чего-нибудь, что могло иметь отношение к его смерти. Знаю, эти вопросы болезненны для вас, и мне искренне жаль, что приходится вам их задавать и вообще находиться здесь.

— Однажды он говорил со мной о самоубийстве, — сказала она, — но не в том смысле, какой вы имеете в виду.

— Это было недавно, мисс Бероун?

— О нет, мы не разговаривали с ним уже несколько лет. То есть по-настоящему не разговаривали, простое сотрясение воздуха не в счет. Нет, это случилось, когда я приехала из Кембриджа на каникулы после первого семестра. Один из моих приятелей покончил с собой, и мы с отцом говорили о его смерти и о самоубийстве как таковом. Я навсегда запомнила тот разговор. Он сказал, что есть люди, которые думают о самоубийстве как о возможности, которая всегда открыта. Но это не так. Самоубийство — конец всех возможностей. Он вспомнил Шопенгауэра: самоубийство может рассматриваться как эксперимент, как вопрос, который человек задает природе, пытаясь вынудить ее ответить. Неудачный эксперимент, ибо он влечет за собой разрушение того самого сознания, которое задает вопрос и ждет ответа. Папа сказал тогда: «Пока мы здесь, всегда остается возможность, даже уверенность в том, что все можно изменить. Единственно допустимый момент покончить с собой наступает для человека не тогда, когда жизнь делается невыносимой, а тогда, когда он предпочитает не проживать ее, даже если она обещает стать терпимой или, более того, приятной».

— Звучит как выражение предельного отчаяния.

— Да. Думаю, что именно это он мог испытывать — предельное отчаяние.

Внезапно в разговор вклинился Гаррод:

— Он мог бы процитировать и Ницше: «Мысль о самоубийстве — великое утешение: с ее помощью человек может благополучно пережить много страшных ночей».

Не обращая на него никакого внимания, Дэлглиш продолжал обращаться непосредственно к Саре Бероун:

— Значит, ваш отец не виделся с вами и не писал вам? Не объяснял, что случилось в той церкви, почему он оставил службу и сложил с себя депутатские полномочия?

Он почти ожидал, что она ответит: «Какое отношение это имеет к теперешнему расследованию и какое вам до этого дело?» Но вместо этого она сказала:

— О нет! Наверняка он думал, что мне это совершенно безразлично. Я узнала обо всем только тогда, когда мне позвонила его жена. Это было после того, как он отказался от министерского поста. Она, кажется, думала, что я могу оказать на него какое-то влияние. Насколько же она не понимает ни его, ни меня! Но если бы она не позвонила, мне бы пришлось узнать о его отставке из газет. — И вдруг ее словно прорвало: — Боже милостивый! Он даже взгляды свои не мог изменить как нормальный человек. Ему нужно было, чтобы на него снизошло его собственное, персональное, видение райского блаженства. Даже в отставку уйти с благородной сдержанностью не мог.

— Мне кажется, он вел себя достаточно сдержанно, — примирительно сказал Дэлглиш. — Судя по всему, он считал, что это его личное дело, которое нужно просто делать, а не обсуждать.

— Ну конечно, не мог же он выплеснуть все это на первые страницы воскресных тяжеловесов. Быть может, понимал, что этим только выставит себя на посмешище. Себя и всю семью.

— Это было бы важно? — поинтересовался Дэлглиш.

— Для меня — нет, но для бабушки — несомненно. Думаю, для нее это и сейчас важно. Ну и для его жены, разумеется. Она ведь считала, что выходит замуж за человека, которому вскоре предстоит стать премьер-министром. Ей бы не понравилось быть привязанной к чудаку, помешавшемуся на религии. Ну теперь-то она от него свободна. И он свободен от нас, от всех нас.

Она немного помолчала, потом сказала с неожиданной горячностью:

— Я не собираюсь притворяться. Все равно вам хорошо известно, что между моим отцом и мной существовало, ну, скажем, отчуждение. Это ни для кого не секрет. Мне не нравились его политические взгляды, мне не нравилось, как он относился к моей матери, мне не нравилось, как он относился ко мне. Я марксистка, это тоже не секрет. В каком-нибудь из малозначительных списков у ваших людей я наверняка числюсь. И для меня мои политические убеждения важны. А вот что его убеждения были важны для него, не думаю. Он предпочитал говорить о политике в том же стиле, в каком говорят об увиденном недавно спектакле или о последней прочитанной книге, будто это интеллектуальное развлечение, нечто, о чем можно, как он выражался, цивилизованно спорить. А один раз сказал, что одна из причин, по которой он сожалел об утрате религии, состоит в том, что люди возвысили политику до уровня религиозной веры, а это опасно. Но для меня политика именно это и есть — вера.

— Учитывая сложившиеся между вами отношения, его завещательный отказ в вашу пользу, должно быть, будет представлять для вашего сознания некую дилемму?

— Это тактичный способ спросить, не убила ли я своего отца из-за денег?

— Нет, мисс Бероун. Это не слишком тактичный способ узнать, как вы чувствуете себя перед лицом столь незаурядной моральной дилеммы.

— Прекрасно я себя чувствую, просто прекрасно. Что касается меня, то никакой дилеммы нет. Что бы мне ни причиталось, все пойдет на благие цели. К тому же это будет весьма скромная сумма. Двадцать тысяч, да? Чтобы изменить этот мир, нужно гораздо больше, чем двадцать тысяч фунтов.

Она решительно прошла обратно к дивану, села, и они увидели, что она плачет.

— Простите, — сквозь слезы сказала Сара. — Простите. Это смешно. Наверное, просто шок. И усталость. Я почти не спала прошлой ночью. И у меня был напряженный день, встречи, которые я не могла отменить. Да и почему, собственно, я должна была их отменять? Все равно я ничего уже не могу для него сделать.

Дэлглишу было не внове наблюдать подобное. Людское горе, слезы неотделимы от расследования убийства. Он научился не выказывать ни удивления, ни смущения. Действовать, конечно, приходилось по-разному. Чашка горячего сладкого чая, если под рукой было все, что нужно, чтобы его приготовить; стаканчик шерри, если поблизости имелась бутылка; глоток виски. Он никогда не мог заставить себя положить руку на плечо горюющему человеку, да ей это вряд ли бы и понравилось. Он почувствовал, как напряглось тело сидевшей рядом Кейт, словно она инстинктивно готовилась броситься на помощь девушке, но, посмотрев на Гаррода, увидела, что тот не шелохнулся. Все замерли в молчании. Всхлипывания скоро прекратились, Сара Бероун взяла себя в руки и снова подняла голову.

— Простите, — повторила она. — Простите. Пожалуйста, не обращайте на меня внимания. Через минуту я буду в норме.

— Не думаю, что мы можем сообщить еще что-нибудь полезное, но если у вас есть другие вопросы, нельзя ли отложить их до другого раза? Мисс Бероун слишком расстроена, — сказал Гаррод.

— Это я вижу, — согласился Дэлглиш. — Если она хочет, чтобы мы ушли, разумеется, мы уйдем.

Однако неожиданно, посмотрев на Гаррода, Сара сказала:

— Уйди лучше ты. Я в порядке. Ты сказал то, что хотел сказать. Ночь со вторника на среду, всю ночь, ты провел здесь, со мной. Мы были вместе. А о моем отце тебе сказать нечего. Ты его не знал. Так что почему бы тебе не уйти?

Дэлглиша поразила подлинная горечь, прозвучавшая в ее голосе. Гарроду едва ли понравилась такая резкая отставка, но он был слишком сообразителен и слишком хорошо себя контролировал, чтобы возражать, — лишь взглянул на нее, скорее, с неким отстраненным интересом, чем с недовольством, и коротко произнес:

— Если я тебе понадоблюсь — позвони.

Дэлглиш дождался, когда он дойдет до двери, и только тогда тихо сказал:

— Одну минуту. Дайана Траверс и Тереза Нолан. Что вы о них знаете?

Гаррод замер на секунду, потом медленно развернулся и ответил:

— Только то, что обе они мертвы. Я время от времени читаю «Патерностер ревю».

— Недавняя статья о сэре Поле в «Ревю» отчасти была основана на оскорбительном анонимном письме, посланном как ему, так и в несколько газет. Вот оно.

Он достал письмо из кейса и вручил его Гарроду. Все молча ждали, пока тот его читал. Потом Гаррод с бесстрастным выражением передал письмо Саре Бероун и, обращаясь к Дэлглишу, сказал:

— Надеюсь, вы не предполагаете, что он наложил на себя руки из-за того, что кто-то послал ему злобное письмо? Со стороны политика это было бы непростительной чувствительностью, вы не находите? К тому же он был барристером. Если бы он увидел в этом письме повод для судебного преследования, он бы знал, что делать.

— Я не предполагаю, что письмо могло послужить мотивом для самоубийства, — ответил Дэлглиш. — Я хотел лишь спросить, не знаете ли вы или мисс Бероун, кто мог его написать?

Девушка лишь покачала головой, возвращая письмо, однако от Дэлглиша не укрылось, что ей не понравилось то, что оно всплыло. Она не была ни хорошей актрисой, ни умелой лгуньей.

— Признаю, я воспринял как само собой разумеющееся, что отцом ребенка Терезы Нолан был Бероун, но я не испытал потребности что-либо предпринять по этому поводу. Если бы испытал, придумал бы что-нибудь более эффективное, чем эта бездоказательная злобная стряпня. Я видел девушку всего один раз, во время того злосчастного ужина на Камден-Хилл. Леди Урсула шла на поправку, в тот вечер она впервые спустилась вниз. Бедная девушка, конечно, чувствовала себя подавленно. В соответствии с полученным воспитанием леди Урсула точно знала, где кто должен есть и, разумеется, где кому положено сидеть за столом. Сиделка Нолан, бедное дитя, ужинала не в положенном для нее месте, и ей дали это понять.

— Не намеренно, — тихо вставила Сара Бероун.

— О, я вовсе не сказал, что это было намеренно. Женщины вроде твоей бабушки способны оскорбить самим фактом своего присутствия. Намерение здесь совершенно ни при чем.

После этого, не прикоснувшись к Саре, даже не взглянув на нее, он официально, как со случайно встретившимися на вечеринке знакомыми, попрощался с Кейт и Дэлглишем и вышел, закрыв за собой дверь. Девушка изо всех сил старалась держать себя в руках, но в конце концов разрыдалась. Кейт встала, вышла через дальнюю дверь и после, как показалось Дэлглишу, более долгого, чем требовалось, отсутствия вернулась со стаканом воды. Присев рядом с Сарой, протянула его ей. Девушка жадно выпила воду.

— Спасибо, — поблагодарила она. — Я веду себя глупо. Это просто потому, что все еще не могу поверить, что он умер и я больше никогда его не увижу. Наверное, в глубине души я всегда надеялась: когда-нибудь, как-нибудь между нами все наладится. Мне казалось, что у нас впереди куча времени. А теперь все они ушли — мама, папа, дядя Хьюго. О Господи, какая безнадежность!

Ему хотелось бы спросить у нее кое-что еще, но он счел, что сейчас не время. Они подождали, пока Сара успокоится, и, прежде чем уйти, спросили, уверена ли она, что с ней все хорошо. Дэлглиша неприятно кольнула неискренность собственного вопроса, его официальное лицемерие. Ей было настолько «хорошо», насколько вообще могло быть в их присутствии.

Когда они отъехали от дома, Кейт, немного помолчав, сказала:

— У нее электрическая кухня, сэр. Там, правда, есть одна упаковка спичек «Брайант и Мэй» из четырех коробков, но это все. И это еще ни о чем не свидетельствует. Они могли купить один коробок и потом выбросить его.

«Значит, она пошла за водой, проявив искреннее сочувствие, заботу, — подумал Дэлглиш, — но мысль ее все равно работала в направлении поиска улик. А кое-кто из моих коллег еще утверждает, что женщины более сентиментальны, чем мужчины».

— Мы не должны возлагать чрезмерных надежд на единственный спичечный коробок. Нет ничего проще, чем раздобыть спички, и их труднее всего идентифицировать.

— Есть еще кое-что, сэр. Я заглянула в мусорную корзину и нашла там картонную коробку из-под грибного пирога от «Маркса и Спенсера». Они действительно ели пирог, но на упаковке стоит срок годности, закончившийся за два дня до вторника. Он не мог купить этот пирог во вторник — с каких это пор «Маркс и Спенсер» торгует просроченной едой? Я не знала, следовало ли взять коробку.

— Мы пока не имеем права изымать что бы то ни было в этой квартире. Еще рано. А что касается коробки, то можно сказать, что это свидетельство скорее в их пользу. Если бы они планировали преступление, думаю, Гаррод купил бы еду во вторник утром и позаботился о том, чтобы кассирша его запомнила. И еще одно: они представили алиби на всю ночь, — а это означает, что им, вероятнее всего, неизвестно время, когда произошло убийство.

— Но разве Гаррод не слишком умен, чтобы попасть в эту ловушку?

— Он, конечно, не стал бы привязывать свое алиби точно к восьми часам вечера, но то, что он слишком уж щедро обеспечил его с шести вечера до девяти утра, позволяет предположить, что он играет наверняка, с запасом.

И это алиби, как и все другие, будет не так просто опровергнуть. Они с Кейт, разумеется, изучили всю имеющуюся информацию перед этой встречей, как делали всегда, и знали, что Гаррод жил в Блумсбери, один, в квартире с одной спальней, в большом безликом доме без привратника. Если бы он утверждал, что провел ночь в другом месте, было бы трудно найти человека, который смог бы доказать обратное. Как и все в этом деле, кого они уже успели допросить, Сара Бероун имела любовника и представила алиби. Оно могло казаться не слишком убедительным, но Дэлглиш был достаточно высокого мнения об уме Гаррода, чтобы предположить, что его алиби будет легко опровергнуть, и, уж во всяком случае, не на основании штампа о сроке годности грибного пирога.

Едва Дэлглиш успел вернуться в Ярд и войти в свой кабинет, как появился Массингем. Он всегда гордился способностью сдерживать собственные эмоции, вот и сейчас его голос звучал нарочито бесстрастно.

— Только что звонили из полицейского участка на Харроу-роуд, сэр. У них интересная информация. Минут десять назад к ним в участок явилась молодая пара, парень двадцати одного года и его девушка. Во вторник вечером они шли по тропинке, которая идет вдоль канала, — любовное свидание, надо полагать. Мимо церкви они проходили как раз незадолго до семи и видели припаркованный у южного входа большой черный «ровер».

— Номер они запомнили?

— Ну уж вы много хотите, сэр. Они даже насчет марки не совсем уверены. Но время называют точно. Девушку ждали дома к половине восьмого, и, как раз перед тем, как сойти с тропинки, они посмотрели на часы. И еще: парень, Мелвин Джонс, уверяет, что номер машины относился к категории «А». В участке считают, что он говорит правду. Бедняга кажется совсем пришибленным, но он не похож на психа, ищущего публичной известности. В участке пару попросили задержаться до моего прибытия. Любой приехавший в церковь оставил бы машину на специально отведенной стоянке. Но местные жители предпочитают парковать свои автомобили там, где они могут за ними следить. И это не такое место, где рядом есть театр или модные рестораны. Бьюсь об заклад, существует только один черный «ровер», который мог быть припаркован возле самой церкви.

— Это преждевременный вывод, Джон. Были сумерки, молодые люди спешили. Ведь они даже не уверены, что это был действительно «ровер».

— Вы меня обескураживаете, сэр. Поеду-ка я лучше туда. При моем везении наверняка обнаружу, что это был катафалк местного похоронного бюро!

7

Сара была уверена, что Айвор непременно вернется вечером. Предварительно звонить он не станет — отчасти из чрезмерной осторожности, отчасти потому, что всегда ожидал застать ее дома, если она знала, что он может прийти. Впервые с тех пор, как они стали любовниками, она боялась услышать его условный звонок в домофон: один длинный и три коротких. И почему он не может позвонить по телефону и предупредить, когда его ожидать, подумалось ей с раздражением? Она попыталась отвлечься работой. Ее новейшим проектом был монтаж из двух черно-белых фотографий, сделанных прошлой зимой в Ричмонд-парке: голые сучья огромных дубов на фоне беспорядочно мчащихся облаков. Сара собиралась состыковать их в зеркальной проекции, чтобы сплетенные сучья казались корнями, отражающимися в воде. Но теперь, складывая снимки так и эдак, она подумала, что затея бессмысленна: дешевый вторичный эффект. В сущности, эту, как и прочие ее работы, можно назвать метафорой всей ее жизни — скудной, иллюзорной, второсортной, основанной на украденном чужом опыте, чужих идеях. Даже съемки Лондона, отлично задуманные, получились неубедительными — стереотипы, увиденные глазами Айвора, а не ее собственными. «Мне нужно научиться быть собой, как бы это ни было трудно и поздно. Я должна это сделать», — подумала она, и ей показалось странным, что потребовалось пережить смерть отца, чтобы прийти к столь нехитрой мысли.

К восьми часам она проголодалась и стала готовить себе омлет, тщательно пропекая его на слабом жару и соблюдая все кулинарные требования, как если бы собиралась есть его вместе с Айвором. Если он придет после того, как она начнет ужинать, то приготовит себе другой. Но вот она уже и посуду вымыла, а его все не было. Сара вышла на балкон и стала смотреть на темную громаду домов, отделенную от нее садом, — там в окнах начинали вспыхивать огни, словно сигналы из космоса. Наверное, какие-то незнакомые люди оттуда тоже всматриваются в ее окно — в широкий прямоугольник освещенного стекла. А что, если полиция зайдет и к ним поинтересоваться, видели ли они свет в этом окне во вторник вечером? Предусмотрел ли Айвор, при всем его уме, и такую возможность?

Уставившись в темноту, Сара заставила себя думать об отце. Она точно могла вспомнить момент, после которого в их отношениях произошел надлом. Они жили тогда в Челси — только родители, она и Мэтти. Было туманное августовское утро, семь часов, она сидела одна в столовой, наливала себе первую чашку кофе, когда раздался звонок. Сара сняла трубку в холле и услышала скорбную весть в тот самый момент, когда ее отец начал спускаться по лестнице. Увидев ее лицо, он остановился, держась одной рукой за перила. Она посмотрела на него снизу.

— Это полковник, командир дяди Хьюго. Он счел необходимым позвонить лично. Папа, дядя Хьюго умер. — Их глаза встретились, время словно бы замерло на миг, и она ясно различила в отцовском взгляде смесь торжества, отчаянной надежды и уверенности, что теперь Барбара достанется ему. Все это мгновенно промелькнуло в его глазах, потом время двинулось дальше, отец взял у нее трубку, а она, ни слова не говоря, вернулась в столовую, прошла ее насквозь и через французские двери вышла в густую зелень сада, дрожа от ужаса.

После этого их отношения разладились. Все, что случилось потом — автокатастрофа, смерть ее матери, его женитьба на Барбаре всего пять месяцев спустя, — казалось лишь неизбежным следствием того мига осознания, невольного с его стороны, но принятого им как неотвратимость. И еще до свадьбы чудовищность этого общего знания сделала для них невозможным смотреть друг другу в глаза. Ему было стыдно, что она знает. Ей было стыдно знать. Когда они переехали в дом Хьюго — дом, который отторгал и отвергал их с самого первого дня, — она носила в себе это знание как тайную болезнь; ей казалось, что если бы Холлиуэлл, Мэтти или бабушка что-то заподозрили, они могли бы заразиться от нее.

На Камден-Хилл-сквер они с отцом напоминали случайно повстречавшихся в одном отеле знакомцев, владеющих общей постыдной тайной, привыкших передвигаться по коридорам украдкой, чтобы ненароком не натолкнуться друг на друга, старающихся есть в разное время, не имеющих ни минуты покоя, постоянно прислушивающихся к звуку шагов, к скрежету ключа в замочной скважине. Айвор стал ее спасением и отмщением. Она отчаянно искала причину, предлог для того, чтобы отойти от семьи, она жаждала любви, но горячее всего — мести. Айвор, с которым она познакомилась, когда тот заказывал ей цикл фотографий, дал ей все это. Еще до отцовской женитьбы она уехала из дому, заняв денег под скромное наследство, которое должна была получить по завещанию матери, чтобы внести залог за квартиру на Кромвель-роуд. Страстно предаваясь всему, чего отец не любил или что презирал, она пыталась освободиться от него. Но теперь он ушел навсегда, и ей уже никогда не стать свободной.

Один из стульев возле обеденного стола оставался выдвинутым. На него еще только вчера болезненно опустилась бабушка и жестким, односложным, как тиканье таксомоторного счетчика, языком поведала новость: «Никто не ожидает от тебя проявлений чрезмерного горя, но постарайся, когда придет полиция, а она придет, вести себя с благоразумной сдержанностью. Если ты обладаешь влиянием на своего любовника, убеди его сделать то же самое. А теперь не поможешь ли ты мне открыть дверь лифта?»

Сара, с детства знавшая, что ее рождение стало для всех разочарованием — ждали сына, — всегда немного побаивалась бабушку. К тому же у нее не было тех качеств, которыми бабушка восхищалась: ни красоты, ни ума, ни остроумия, ни даже храбрости. Она всегда чувствовала себя неловко в загроможденной мебелью гостиной на верхнем этаже Камден-Хилл, где с тех пор, как умер Хьюго, старая дама сидела почти безотлучно, как некая древняя пророчица в ожидании исполнения своего предсказания. Раньше, в детстве и потом, с Сарой всегда ходил туда отец. И именно отец был для нее главной поддержкой, когда она бросила Кембридж в конце первого курса и перешла в Лондонский политехнический изучать искусство фотографии. Интересно, насколько искренно она переживала из-за матери, когда безрассудная страсть отца к Барбаре стала очевидной? Может быть, она просто боялась той угрозы, которую это представляло для ее удобной, упорядоченной, привычной жизни, обижалась, что ослепленный страстью отец почти перестал ее замечать? Дай Бог, чтобы запоздалое осознание той застарелой ревности стало ее первым маленьким шажком на пути к самой себе.

Гаррод пришел только после одиннадцати, когда она чувствовала себя уже совсем усталой. Он не стал извиняться и тратить время на прелюдии, а, плюхнувшись на диван, сказал:

— Это было не слишком умно, ты не находишь? Идея моего присутствия состояла в том, чтобы у тебя был свидетель. А ты позволила себе остаться один на один с самым, возможно, опасным детективом Ярда и его верной приспешницей, которую он привел для того, чтобы убедить тебя, будто собирается вести себя как джентльмен.

— Не волнуйся, я не выдала им бойскаутский пароль. К тому же они нормальные люди. Инспектор Мискин была весьма добра ко мне.

— Не будь смешной. Эта девушка — фашистка.

— Айвор, как ты можешь такое говорить? Откуда ты знаешь?

— Это моя профессия — знать. Полагаю, она держала тебя за руку, приготовила тебе чашку чаю…

— Она принесла мне стакан воды.

— Что дало ей повод пошарить в кухне, не утруждая себя необходимостью получить ордер на обыск.

— Все было совсем не так! — выкрикнула Сара. — Она не такая!

— Ты понятия не имеешь, что такое полицейский — любой. Ваша, либералов из среднего класса, беда в том, что вы приучены видеть в них союзников. Вы никогда не примете правду о них. Просто не можете. Для вас они всегда некто вроде доброго дядюшки сержанта Диксона, почтительно берущего под козырек и сообщающего детям, который час. Так тебя воспитывали. «Если попадешь в беду, дорогая, если к тебе подойдет плохой дядя и станет показывать что-то нехорошее, немедленно зови полицейского!» Послушай, Дэлглиш знает о твоих политических взглядах, знает о наследстве, знает, что твой любовник — правоверный марксист, которому может захотеться наложить руку на деньги из лучших или худших побуждений. Таким образом, есть мотив и есть подозреваемый, очень подходящий, с его точки зрения, подозреваемый, именно такой, о каком мечтает его учреждение. А потому он может опуститься даже до фабрикации улик.

— Ты сам не веришь в то, что говоришь.

— Ради Христа, Сара, известны прецеденты. Не могла же ты прожить двадцать с лишним лет с закрытыми глазами. Твоя бабка предпочитает верить, что ее сын не был ни убийцей, ни самоубийцей. Ее можно понять. Однако она способна убедить полицейских действовать в соответствии с ее фантазиями. Пусть она и близка к старческому слабоумию, но такие старухи имеют колоссальное влияние. Только ей не удастся сделать из меня жертвенного барана и принести на алтарь семейной гордости Бероунов. Есть лишь один способ вести себя с полицией — не говорить им ничего, ничего! Пусть ублюдки сами потрудятся. Пусть отрабатывают свои исключительные пенсии.

— Надеюсь, если до этого дойдет, ты позволишь мне рассказать им, где я действительно была во вторник вечером?

— До чего — до этого? О чем ты говоришь?

— Если меня действительно арестуют.

— За то, что ты перерезала горло собственному отцу? Вообще-то, если подумать, это могла сделать и женщина. Чтобы полоснуть по шее острой бритвой, особой силы не требуется — только полнейшее хладнокровие. И это должна была быть женщина, которой он доверял, — только такая могла подойти к нему достаточно близко. Это же объяснило бы, почему не было никакой борьбы.

— Откуда ты знаешь, что борьбы не было, Айвор?

— Если бы была, пресса и полиция не стали бы скрывать. Это было бы одним из самых убедительных свидетельств того, что произошло отнюдь не самоубийство. Ты же знаешь, как они обычно пишут: «Сэр Пол отчаянно боролся за жизнь. В комнате царил полный беспорядок». Твой отец убил себя сам, но это вовсе не означает, что полицейские не используют его смерть, чтобы всем досаждать.

— Предположим, я решу рассказать.

— Рассказать — что? Сообщить клички одиннадцати человек, чьих адресов и даже настоящих имен ты не знаешь? Дать адрес загородного дома, где они не найдут ничего инкриминирующего? Когда полицейский офицер ступит на порог явочной квартиры, ячейка будет уже давно распущена, переформирована и переброшена в другое место. Мы не дураки. Для предателей у нас есть своя процедура.

— Какая процедура? Бросите меня в Темзу? Перережете мне горло?

Она заметила удивление в его взгляде. Показалось ей или в нем действительно промелькнуло уважение? Однако сказал он лишь:

— Не будь смешной, — а затем, поднявшись с дивана, направился к выходу.

Но ей было необходимо кое-что у него спросить. Сначала она испугалась, и страх еще не прошел, но, наверное, пора было начать проявлять хоть какую-то храбрость.

— Айвор, — окликнула она его, — где ты был во вторник вечером? Прежде ты никогда не опаздывал на собрания ячейки, всегда приходил первым. Но в тот вечер явился только в десять минут десятого.

— Я был с Корой в книжном магазине, и в метро случился затор. Я ведь тогда же все объяснил. Не был я в церкви Святого Матфея и не перерезал горло твоему отцу, если ты это подразумеваешь. И до того как полиция вынуждена будет признать, что он покончил с собой, нам лучше не встречаться. Связаться со мной можно обычным способом.

— А как же полиция? Что, если они снова придут?

— Непременно придут. Держись нашего алиби и не старайся быть умной. Не надо ничего расписывать. Мы были здесь с шести вечера всю ночь. Ели грибной пирог, выпили бутылку рислинга. Единственное, что тебе нужно, — это помнить, что мы делали вечером в воскресенье, и перенести это на вечер вторника. Не думай, что ты оказываешь большую услугу мне, — защищать тебе нужно себя самое.

И, не прикоснувшись к ней, он ушел. Значит, вот как кончается любовь, устало подумала Сара, — лязгом железной двери и скрежетом спускающегося лифта, медленно уносящего возлюбленного из ее жизни.

Книга четвертая

Уловки и желания

1

Несмотря на название, «Черный лебедь» вел свое происхождение не от прибрежного паба, а от элегантной двухэтажной виллы, построенной на рубеже веков процветающим кенсингтонским художником, мечтавшим о загородном доме, где по выходным можно было бы наслаждаться деревенской тишиной и видом на реку. После его смерти она претерпела обычные превратности частного дома, слишком сырого и неудобно расположенного, чтобы стать для кого-то постоянным жильем, и слишком большого для того, чтобы служить местом отдыха по выходным. Лет двадцать она под другим названием функционировала как ресторан, который отнюдь не процветал, пока в 1980 году его не приобрел Жан-Поль Хиггинс. Он вернул дому старое имя, перестроил обеденный зал так, чтобы из его широких окон открывалась панорама реки и дальних заливных лугов, нанял шеф-поваром француза, официантами итальянцев, швейцаром англичанина и добился первого скромного упоминания в путеводителе «Где можно хорошо поесть?». Мать Хиггинса была француженкой, и он решил, что как ресторатору ему выгодно это подчеркнуть. Служащие и посетители называли его «месье Жан-Поль», и только управляющий банком, в котором обслуживался его счет, к великому огорчению ресторатора, упорно, с какой-то безудержной радостью всегда приветствовал его как мистера Хиггинса. Они поддерживали прекрасные отношения, и тому имелась вполне понятная причина: дела у мистера Хиггинса шли превосходно. В летнее время резервировать столик на обеденное или вечернее время нужно было по меньшей мере за три дня. Осенью и зимой место становилось менее людным, но еда и прием оставались великолепными. «Черный лебедь» находился достаточно близко к Лондону, чтобы привлекать множество постоянных посетителей из города, охотно проезжавших двадцать с чем-то миль, чтобы насладиться выдающимися достоинствами «Черного лебедя»: приятной обстановкой, уединением (столики здесь были расставлены на разумном расстоянии друг от друга), тихой музыкой (живой, никаких оглушающих звукозаписей), ненавязчивым обслуживанием и превосходной кухней.

Месье Жан-Поль был маленьким темноволосым мужчиной с печальными глазами и тонкой ниточкой усиков, которые придавали ему вид типичного театрального француза; впечатление усиливала манера речи. Хиггинс лично встретил Дэлглиша и Кейт на крыльце со спокойной любезностью, словно ничего приятнее визита полиции для него быть не могло. Тем не менее Дэлглиш отметил, что, несмотря на ранний час и тишину в доме, хозяин без промедления проводил их в свой личный кабинет, находившийся в глубине помещения. Хиггинс принадлежал к тем людям, которые опытом научены: даже если полицейские приходят в штатском и не открывают дверь ногой, они все равно полицейские. От Дэлглиша не ускользнул быстрый оценивающий взгляд, который он бросил на Кейт Мискин: изначальное удивление быстро сменилось умеренным одобрением. На Кейт были бежевые габардиновые слаксы и отличного покроя строгий жакет в клетку поверх кашемирового джемпера с воротом-хомутом; волосы заплетены на затылке в короткую толстую косу. «Интересно, как представлял себе Хиггинс женщину-детектива в штатском? — подумал Дэлглиш. — Как размалеванную гарпию в черном шелковом платье и тренче?»

Хозяин предложил освежительные напитки — сначала осторожно, в общей форме, потом более конкретно. Дэлглиш и Кейт согласились выпить кофе. Молодой официант в короткой белой тужурке принес его быстро, и кофе оказался превосходным. Когда Дэлглиш сделал первый глоток, Хиггинс тихонько вздохнул с облегчением, будто гость, теперь непоправимо скомпрометированный, отчасти утратил свою власть.

— Как вы наверняка знаете, мы расследуем смерть сэра Пола Бероуна, — сказал Дэлглиш. — Вы располагаете информацией, которая способна помочь нам заполнить некоторые пробелы в событиях, ей предшествовавших.

Жан-Поль картинно воздел руки и разразился многословной речью на французский манер:

— Смерть сэра Пола! Так ужасно! Так трагично! Я спрашиваю себя: куда катится мир, если в нем возможно подобное насилие? Но чем я могу вам помочь, коммандер? Он был убит в Лондоне, не здесь, слава Богу. Если, конечно, это действительно убийство. Ходят слухи, что сэр Пол сам… Но это тоже ужасно, возможно, еще ужаснее для его жены, чем убийство.

— Он приезжал сюда регулярно?

— Не регулярно, время от времени. Он, как известно, был человек занятой.

— Но леди Бероун, как я понимаю, бывала здесь чаще, обычно со своим кузеном?

— Восхитительная дама. Она обожает декор моего обеденного зала. Но конечно, не всегда уследишь, кто с кем ужинает. Наше внимание сосредоточено на еде и обслуживании. Мы ведь не репортеры отдела светской хроники, вы же понимаете.

— Однако, полагаю, вы можете вспомнить, ужинала ли она здесь со своим кузеном мистером Стивеном Лампартом на этой неделе во вторник, то есть всего три дня назад?

— Семнадцатого? Да, так и было. Их посадили за столик в двадцать минут девятого. У меня маленький пунктик — отмечать время, когда посетителя сажают за стол. Заказ был на восемь сорок пять, но они приехали чуть раньше. Может, месье хочет проверить по книге регистрации?

Он выдвинул ящик стола и достал книгу. Ясно, что ждал визита полицейских и держал вещественное доказательство наготове. Цифры напротив фамилии Лампарт были написаны четко, и не имелось никаких следов подчистки и исправлений.

— Когда был сделан заказ? — поинтересовался Дэлглиш.

— В то же утро. В половине одиннадцатого, кажется. Простите, точнее не припомню.

— Тогда им повезло, что у вас еще оказался свободный столик?

— Для давнего уважаемого клиента столик мы всегда найдем, но, разумеется, если зарезервировать его заранее, это упрощает дело. К тому же заказ был сделан не в самый последний момент, время оставалось.

— Как выглядели мистер Лампарт и леди Бероун, когда приехали?

Темные глаза укоризненно посмотрели на Дэлглиша в молчаливом протесте против столь бестактного вопроса.

— А как они могли выглядеть, коммандер? Голодными. — Но тут же, спохватившись, как бы ответ не показался невежливым, Хиггинс добавил: — Они выглядели как обычно. Дама — по обыкновению, любезна, исключительно дружелюбна. Они были довольны, что я смог посадить их за любимый столик, в углу у окна.

— Когда они уехали?

— В одиннадцать или чуть позже. Хороший ужин не торопятся закончить.

— Полагаю, они разговаривали во время ужина?

— Да, они разговаривали, месье. В этом же все удовольствие: разделить с другом хорошую еду, хорошее вино и приятную беседу. Но вот насчет того, о чем они говорили… мы не любители подслушивать, коммандер. Мы ведь не полиция. И это уважаемые клиенты, как вы понимаете.

— В отличие от кое-кого, кто был здесь тем вечером, когда утонула Дайана Траверс. Надо думать, их вы успели запомнить?

Хиггинс не выдал своего удивления неожиданной переменой темы и, разведя руками в типично галльском жесте смирения, воскликнул:

— Увы, как не запомнить! Они были не из тех клиентов, которых обычно привлекает наше заведение. Во время ужина вели себя достаточно тихо, но после… Да, это было крайне неприятно. Я почувствовал облегчение, когда они покинули зал.

— Сэр Пол Бероун, насколько известно, не участвовал в вечеринке жены?

— Именно так. Когда они приехали, мистер Лампарт сказал, что сэр Пол обещал присоединиться к ним позже, к тому времени, когда подадут кофе. Но как вы, наверное, знаете, сэр Пол позвонил в десять часов или, может, чуть позже и сказал, что приехать не сможет.

— Кто отвечал на его звонок?

— Мой швейцар Генри. Сэр Пол хотел говорить со мной, и меня позвали к телефону.

— Вы узнали его голос?

— Как я уже говорил, он бывал здесь не слишком часто, но его голос я знал. Это был, как бы это выразиться, характерный голос, удивительно, но очень похожий на ваш, коммандер, если позволите сделать такое замечание. Клясться я бы не стал, но в тот момент у меня не было ни малейших сомнений в том, кто говорит.

— А теперь?

— Нет, коммандер, и теперь тоже.

— Эти две компании — мистера Лампарта и тех молодых людей, — они общались, здоровались друг с другом?

— Возможно, они и поздоровались по прибытии, но их столы стояли в отдалении друг от друга.

«Уж об этом ты позаботился», — подумал Дэлглиш. Если бы были хоть какие-то признаки замешательства со стороны Барбары Бероун или высокомерия со стороны ее кузена, Хиггинс заметил бы.

— А участники вечеринки, приехавшие вместе с Дайаной Траверс, вы их когда-либо прежде видели?

— Во всяком случае, никого из них я не помню, кроме мистера Доминика Суэйна. Он ужинал здесь пару раз со своей сестрой, но случилось это несколько месяцев назад. Что касается остальных, не уверен.

— Странно, не правда ли, что мистер Суэйн не был приглашен на день рождения своей сестры?

— Месье, не мое дело указывать гостям, кого им приглашать. Безусловно, были тому какие-то причины. В компании, отмечавшей день рождения, было всего четыре человека — вечеринка для очень узкого круга. Состав участников был сбалансирован.

— Но он оказался бы разбалансированным, если бы приехал сэр Пол?

— Это так, но, с другой стороны, его ожидали только к кофе, к тому же он, в конце концов, был мужем дамы — виновницы торжества.

Дэлглиш вернул его к событиям, повлекшим смерть Дайаны Траверс.

— Как уже говорил, я обрадовался, когда молодые люди покинули зал и через оранжерею направились в сад. Они взяли с собой две бутылки вина. То был не лучший кларет, но для них — достаточно хороший. Я не люблю, когда мое вино распивают из горла по кругу, как пиво. Компания громко смеялась, и я уже подумывал послать Генри или Барри разобраться с ними, но они сами двинулись вдоль берега, и вскоре их уже не было слышно. Именно там они и нашли плоскодонку. Она была привязана, можно сказать — стояла на приколе, в небольшой бухточке ярдах в восьмидесяти вверх по течению. Разумеется, они ее отвязали. Вероятно, не следовало ее там оставлять, но как я могу винить себя? Они не дети, хотя вели себя совершенно по-детски. Я не могу указывать своим клиентам, что им делать, когда они находятся за пределами моего заведения, да и в самом заведении — тоже.

Он употребил слово «винить», однако его сожаление не казалось глубоким. Трудно было представить себе менее огорченный голос. Дэлглиш подозревал, что единственное, за что Хиггинс вообще способен себя винить, — это испорченное блюдо или дурное обслуживание.

— Следующее, что я помню, — продолжал между тем Хиггинс, — это шеф-повар, стоявший в дверях и кивками подзывавший меня. Это было, как вы понимаете, необычно, я сразу понял: что-то случилось — и немедленно вышел. В кухне девица из той компании билась в истерике, выкрикивая, что Дайана умерла, утонула. Мы все бросились на берег. Ночь была темной — звезды стояли высоко в небе, луна была на ущербе. Кое-какой свет доходил лишь от автомобильной стоянки, где всегда ярко горят фонари, и еще из того крыла дома, где находится кухня и подсобные помещения. Но я прихватил с собой фонарь. Месье может себе представить, что там творилось: девицы рыдали, один из молодых людей пытался делать утопленнице искусственное дыхание, мистер Суэйн стоял рядом, с его одежды текла вода. Марсель сменил того, кто делал искусственное дыхание — у Марселя много талантов, это один из них, — но все оказалось бесполезно. Я видел, что девушка мертва. Мертвые выглядят совсем не так, как живые, месье, совсем, совсем, совсем.

— Девушка была обнажена?

— Да, как вам наверняка уже сообщили. Она разделась и вошла в воду, видимо, собираясь плыть. Это было большой глупостью.

Наступила пауза — мистер Хиггинс, судя по всему, размышлял над природой человеческой глупости. Дэлглиш поставил чашку и сказал:

— Удачное совпадение, что мистер Лампарт ужинал у вас в тот вечер. Было бы, разумеется, естественно позвать его на помощь.

Черные глаза, нарочито бесстрастно посмотрели на Дэлглиша.

— Это первое, о чем я подумал, коммандер. Но оказалось слишком поздно: когда я добежал до зала, мне сказали, что мистер Лампарт со своими спутниками только что уехал. Я успел заметить «порше», выезжавший с подъездной аллеи на шоссе.

— Значит, мистер Лампарт должен был забрать машину со стоянки как раз перед тем, как вы узнали о трагедии?

— Это, безусловно, возможно. Надо полагать, друзья ждали его у выхода.

— Какой-то ранний и немного поспешный отъезд, вам не кажется?

— Что касается поспешности, ничего сказать не могу, но сидели они давно, почти с семи часов. Если бы сэр Пол к ним присоединился, они бы наверняка задержались.

— Есть кое-какие свидетельства того, что сэр Пол все же был здесь тем вечером, — сказал Дэлглиш.

— Я об этом слышал, коммандер. Какая-то женщина приходила опрашивать моих сотрудников. Время оказалось неудачным — меня здесь не было, а то я бы, конечно, принял ее сам. Уверяю вас, что никто не видел тем вечером сэра Пола. И на стоянке его автомобиля не было. То есть, возможно, он там и стоял какое-то время, но его никто не видел. А позвольте спросить, какое все это имеет отношение к смерти сэра Пола?

Дэлглиш всегда безошибочно знал, когда ему говорят неправду или только часть правды. Это было делом не столько интуиции, сколько опыта. Хиггинс лгал, и Дэлглиш решил попытать счастья:

— Но кое-кто тем не менее видел сэра Пола Бероуна в тот вечер. Кто это был?

— Месье, уверяю вас…

— Мне нужно это знать, и я намерен оставаться здесь до тех пор, пока не узнаю. Если вы хотите от нас избавиться, что является вполне естественным желанием с вашей стороны, вы очень быстро добьетесь этого, ответив на мои вопросы. Следствие пришло к выводу, что смерть наступила в результате несчастного случая. Никто, насколько мне известно, не предполагает иного. Девушка переела и перепила, запуталась в водорослях, запаниковала. Мне просто из академического интереса хочется знать — умерла она от шока или утонула. Так что вы скрываете и почему?

— Мы ничего не скрываем, коммандер, ничего. Но, как вы только что сказали, ее смерть была несчастным случаем. К чему же тогда все эти расспросы? Зачем усугублять неприятности? К тому же это совсем не точно — просто кто-то видел неясную фигуру, быстро промелькнувшую в темноте, в тени кустов; никто не может сказать точно, кто это был.

— И кто же этот кто-то? Генри?

Это была не столько удачная догадка, сколько логичное предположение. В самом ресторане Бероун почти наверняка не показывался, а швейцар стоит снаружи.

— Да, это был Генри, — признал Хиггинс, нехотя сдаваясь. Скорбный взгляд, укоризненно устремленный на Дэлглиша, словно бы говорил: «Я старался помочь, я дал вам информацию и угостил кофе, и посмотрите, куда это меня завело».

— Тогда, может быть, вы пошлете за ним? И я хотел бы поговорить с ним наедине.

Хиггинс поднял трубку, набрал всего одну цифру, соединился с центральным входом и вызвал Генри к себе в кабинет. Когда тот появился, он сказал:

— Это коммандер Дэлглиш. Пожалуйста, расскажи ему, что ты, как тебе показалось, видел в ту ночь, когда утонула девушка, — и, одарив его отчасти покаянным взглядом, пожал плечами и вышел.

Генри невозмутимо стоял, исполненный внимания. Дэлглиш отметил, что он старше, чем можно было предположить по его уверенной прямой выправке, — наверняка ближе к семидесяти, чем к шестидесяти.

— Вы бывший военный, не так ли? — спросил Дэлглиш.

— Так точно, сэр. Глостерширский полк.

— Как давно вы работаете у Хиггинса, то есть у месье Жан-Поля?

— Пять лет, сэр.

— Вы здесь и живете?

— Никак нет, сэр. Мы с женой живем в Кукхеме. Я получаю военную пенсию, но лишний заработок никогда не помешает, — добавил он, видимо, желая этим личным замечанием продемонстрировать свою готовность к сотрудничеству.

И не такой уж маленький заработок, мысленно уточнил Дэлглиш. Чаевые здесь, должно быть, хорошие, и большая их часть, учитывая недружественное отношение людей к налоговому ведомству, наверняка идет мимо последнего. Генри, безусловно, дорожит своим местом.

— Мы расследуем смерть сэра Пола Бероуна, — сказал Дэлглиш, — и интересуемся всем, что случилось с ним за последние недели его жизни, каким бы не важным и не имеющим отношения к делу это ни казалось. Возможно, он был здесь вечером седьмого августа и вы его видели.

— Да, сэр, он пересекал стоянку. Один из наших гостей уезжал, и я подгонял его «роллс». Обычно мы этого не делаем, потому что мне пришлось бы слишком часто отлучаться от входной двери. Но иногда гости просят, чтобы их машину запарковали, и по приезде отдают мне ключи. Антонио, один из наших официантов, сообщил мне, что гости собираются уезжать, и я пошел за машиной. Вставляя ключ в замок зажигания, я заметил сэра Пола — он проследовал через стоянку вдоль кустов и вышел через ворота, ведущие к реке.

— Насколько вы уверены, что это действительно был сэр Пол Бероун?

— Весьма уверен, сэр. Он бывает здесь нечасто, но у меня хорошая память на лица.

— Вы знаете, на какой машине он ездит?

— На черном «ровере», полагаю. С номерным знаком категории «А». Самого номера я не могу вспомнить. — «Не можешь или не хочешь, — уточнил про себя Дэлглиш. — Просто черный «ровер» идентифицировать трудно, а вот номерной знак был бы неопровержимым доказательством».

— И на стоянке в тот вечер не было черного «ровера»?

— Во всяком случае, я его не видел, сэр. Думаю, если бы был, я бы заметил.

— Вы сказали, что он шел быстро?

— Очень быстро, сэр, целеустремленно, я бы сказал.

— Когда вы рассказали об этом месье Жан-Полю?

— На следующее утро, сэр. Он сказал, что нет необходимости сообщать об этом полиции. Сэр Пол имеет право гулять вдоль реки, если хочет. Лучше подождать, мол, как пойдет расследование. Если на теле будут найдены следы, предполагающие насильственную смерть, тогда другое дело. Тогда полиция захочет знать имена всех, кто был здесь в тот вечер. Но смерть девушки оказалась несчастным случаем. Судмедэксперт подтвердил, что юная леди сама нырнула в воду. После этого месье Жан-Поль решил, что ничего говорить не надо.

— Даже после смерти сэра Пола?

— Думаю, месье счел, что эта информация не имеет отношения к его смерти. Сэр Пол умер. Какая разница, гулял ли он вдоль реки за полтора месяца до того?

— Вы рассказывали об этом кому-нибудь еще? Кому угодно — жене, кому-то из здешнего персонала?

— Никому, сэр. Приходила дама из полиции, которая всех опрашивала; я в тот день был болен, но даже если бы присутствовал, я бы ничего ей не сказал — во всяком случае, пока месье не разрешил бы.

— И через десять минут после того, как вы видели сэра Пола на парковке, он позвонил и сообщил, что не приедет?

— Да, сэр.

— Он не сказал, откуда звонит?

— Нет, сэр. Но откуда-нибудь отсюда он звонить не мог: единственный общественный телефон в здешней округе находится у нас в холле. Есть телефонная будка в Мэплтоне, это ближайшая деревня, но я случайно знаю, что в тот вечер она не работала. Там живет моя сестра, она хотела мне позвонить и не смогла. Других автоматов здесь нет — во всяком случае, насколько мне известно. Этот звонок — настоящая загадка, сэр.

— Когда вы на следующее утро поделились своим наблюдением с месье, как вы с ним это себе объяснили: что мог делать здесь сэр Пол? Вы же наверняка это обсуждали.

Генри помолчал, потом сказал:

— Месье подумал, что сэр Пол, вероятно, приглядывает за женой.

— Шпионит за ней?

— Думаю, это не исключено, сэр.

— Гуляя при этом по берегу?

— Да, теперь, когда вы это сказали, понимаю: звучит малоправдоподобно.

— А почему ему понадобилось шпионить за женой?

— Не могу сказать, сэр. Да, думаю, месье просто пошутил. Он только и сказал: «Это не наше дело, Генри. Может, он приглядывает за ее светлостью».

— И это все, что вы можете мне сообщить?

Генри колебался, Дэлглиш его не торопил. Наконец швейцар произнес:

— Ну, вообще-то есть еще кое-что, сэр. Но это кажется таким идиотизмом, если задуматься. Автомобильная стоянка ярко освещена, сэр, но он шел быстро и старался держаться в тени. Тем не менее было нечто странное в том, как липли к нему пиджак и брюки. Мне кажется, сэр, что он… окунался в реку, вот почему я говорю, что это какой-то идиотизм. Он ведь шел не от реки, а к реке.

Генри перевел взгляд с Дэлглиша на Кейт; взгляд был таким озадаченным, словно вся несуразность ситуации только сейчас дошла до него.

— Готов поклясться, сэр, он был промокшим до нитки, но, как я уже говорил, направлялся-то он к реке, а не от реки.

Дэлглиш и Кейт приехали в «Черный лебедь» по отдельности. Она возвращалась оттуда прямо в Ярд, а он ехал на северо-восток, в Рентхем-Грин, на обед с председателем и вице-председателем партийного отделения избирательного штаба Бероуна. После этого им с Кейт предстояло встретиться в Ярде во второй половине дня, чтобы, быстро выполнив некоторые формальности, связанные с предварительным следствием, отправиться на свидание, обещавшее оказаться гораздо более интересным, — с любовницей сэра Пола Бероуна. Когда Кейт отпирала дверцу своего «метро», Дэлглиш сказал:

— Нам надо бы побеседовать с парой, которая ужинала здесь вместе с Лампартом и леди Бероун седьмого августа. Они могли бы поточнее сказать, когда именно Лампарт вышел из-за стола, отправился за машиной и как долго отсутствовал. Пожалуйста, узнайте их имена и адреса, Кейт, хорошо? Лучше у леди, чем у Лампарта. И неплохо бы побольше разведать о таинственной Дайане Траверс. Согласно полицейскому отчету о несчастном случае, она в 1963 году эмигрировала с родителями в Австралию. Родители там и остались, а она вернулась. Ни отец, ни мать не прилетали ни на следствие, ни на похороны. Полицейские из участка Темз-Вэлли с трудом нашли кого-нибудь, кто мог ее опознать. Раскопали какую-то тетку, она-то и занималась похоронами. С племянницей, правда, не виделась больше года, но нисколько не сомневалась, что это она. И еще: когда будете в доме шестьдесят два, попытайтесь разузнать еще что-нибудь о девушке у мисс Мэтлок.

— Миссис Миннз, вероятно, тоже может что-нибудь сообщить, сэр. Завтра мы первым делом встречаемся именно с ней. — Кейт помолчала и добавила: — В рассказе Хиггинса я обратила внимание на одну странность. Она как-то не вяжется с остальным.

Значит, она тоже заметила эту несуразность, удовлетворенно отметил Дэлглиш и подхватил:

— Такое впечатление, что в тот вечер все решили заняться водными видами спорта. Это почти так же странно, как рассказ Генри о Поле Бероуне в мокрой одежде, шедшем к реке, а не от нее.

Кейт по-прежнему медлила, держась за ручку дверцы. Дэлглиш посмотрел на высокую изгородь из берез, отделявшую автомобильную стоянку от реки. Погода менялась. Если раннее утро было прохладным, переменчиво облачным, то теперь, оправдывая прогноз на вторую половину дня, в небе собирались грозовые тучи, накатывающие с запада. Однако было по-прежнему тепло для начала осени, и Дэлглиш, стоявший посреди почти пустой парковки, вдруг остро ощутил запахи разогретого металла и бензина, речной воды и согретой солнцем травы. Он жадно вдохнул их, словно школьник, прогуливающий уроки, и почувствовал зов воды — с каким удовольствием, если будь у него время, он последовал бы за тенью той промокшей насквозь фигуры через ворота, к покою речного берега! Кейт, выйдя из транса, в который впала на миг, открыла дверцу и села в машину. Но похоже, ее охватило такое же настроение.

— Все это кажется таким далеким от той обшарпанной паддингтонской ризницы, — задумчиво сказала она.

Интересно, имеет ли она в виду, но не решается произнести вслух: «Мы ведь должны расследовать убийство Бероуна, а не случайную смерть девушки, с которой он, может, и знаком-то был едва-едва»?

Но теперь Дэлглиш, как никогда, был уверен, что все эти три смерти — Траверс, Нолан и Бероуна — связаны между собой. И первая цель их визита в «Черный лебедь» была достигнута. Алиби Лампарта подтвердилось. Даже имея «порше», он вряд ли мог убить Бероуна и успеть прибыть сюда к восьми сорока.

2

С электрификацией северо-восточной линии Рентхем-Грин все больше превращался в населенный пункт «пригородного пояса», несмотря на протесты старожилов, настаивавших на том, что это главный город графства, а не спальный район Лондона. Он раньше своих менее бдительных соседей распознал процесс послевоенного расхищения английского наследия застройщиками и местными властями, своевременно избежав таким образом худших эксцессов их безбожного союза. Широкая центральная улица, ведущая свою историю с восемнадцатого века, хоть и была уже осквернена двумя современными многоэтажными зданиями, в основном оставалась нетронутой, и небольшой участок георгианских домов, фасадами обращенных к реке, по-прежнему постоянно привлекал фотографов, снимавших его для рождественских календарей, несмотря на то что требовалась известная изворотливость, чтобы в кадр не попали ни край автомобильной стоянки, ни общественные туалеты. В одном из самых маленьких домов этого участка улицы и располагался штаб отделения консервативной партии здешнего избирательного округа. На двери под портиком имелась соответствующая блестящая медная табличка. Войдя, Дэлглиш был встречен председателем Фрэнком Мазгрейвом и вице-председателем, генералом Марком Ноллинджем.

Дэлглиш, как всегда, подготовился к визиту. Он знал об этих двоих больше, чем, как подозревал, может ему понадобиться. В дружеской связке они последние двадцать лет руководили местным отделением партии. Фрэнк Мазгрейв был агентом по недвижимости и возглавлял семейный бизнес, унаследованный от отца и все еще остававшийся независимым от гигантских корпораций. Судя по количеству растяжек на домах, мимо которых проезжал Дэлглиш, следуя через близлежащие деревни и сам город, бизнес процветал. Единственное слово «МАЗГРЕЙВ» — жирные черные буквы на белом поле — приветствовало его на каждом повороте. Назойливое повторение раздражало Дэлглиша, напоминая, почти предостерегая, о конечной цели его путешествия.

Эти двое представляли собой весьма несуразную пару. На первый взгляд военным казался как раз Мазгрейв. Его сходство с покойным фельдмаршалом Монтгомери было столь очевидным, что Дэлглиш не удивился, услышав его речь — пародию на отрывистый лай грозного воина. Действительный же генерал едва доходил ему до плеча и держал свою худощавую фигуру так нарочито прямо, что казалось, будто позвонки у него срослись. Тонзура, обрамленная тонкими седыми волосами, была покрыта крапинками, как дроздовое яйцо. Когда Мазгрейв представлял их друг другу, генерал снизу посмотрел на Дэлглиша взглядом невинно-простодушным, как у ребенка, однако напряженным и озадаченным, словно перед тем он слишком долго всматривался в недосягаемый горизонт. В отличие от Мазгрейва, облаченного в официально-деловой костюм с галстуком, генерал был в старом твидовом пиджаке, скроенном по собственному причудливому заказу, с овальными замшевыми заплатками на обоих локтях. Рубашка и полковой галстук были безукоризненны. Со своим лучезарным лицом генерал производил впечатление хорошо воспитанного беззащитного мальчика. Уже на первых минутах ни к чему не обязывающего разговора стало очевидным взаимное уважение двух мужчин. Стоило заговорить генералу, как Мазгрейв переводил на Дэлглиша чуть взволнованный взгляд родителя, обеспокоенного тем, чтобы незаурядность его отпрыска не была недооценена.

Мазгрейв провел их через широкий холл и короткий коридор в комнату, расположенную в самой глубине дома; Бероун использовал ее в качестве своего кабинета.

— Мы держим его запертым с тех пор, как стало известно о смерти Бероуна, — сказал Мазгрейв. — От вас звонили, но мы еще раньше заперли его, потому что нам с генералом это показалось правильным. Не то чтобы здесь было нечто способное пролить свет. Во всяком случае, я так не думаю. Но вы, разумеется, можете посмотреть сами, прошу.

Воздух в комнате оказался спертым и пыльным, почти тошнотворным, словно кабинет был заперт несколько месяцев, а не дней. Мазгрейв зажег свет, потом прошагал к окну и решительно развернул шторы — карнизные кольца громко заклацали. Жидкий северный свет просочился сквозь простые нейлоновые занавески, снаружи Дэлглиш увидел небольшую, огороженную стеной автомобильную стоянку. Нечасто доводилось ему бывать в комнатах, производящих столь унылое впечатление, хотя он не мог бы толком объяснить, откуда вдруг возникла эта гнетущая тяжесть. Комната была ничуть не хуже других таких же — функциональная, незагроможденная, безликая, и тем не менее Дэлглиш чувствовал, что сам воздух здесь был отравлен унынием.

— Приезжая в свой избирательный округ, сэр Пол останавливался в этом доме? — спросил он.