— Мне восемьдесят два года, коммандер. Все мужчины, которых я любила, мертвы. О чем же еще мне, скажите на милость, заботиться?

— Нам, разумеется, понадобятся ваши новые письменные показания, — сказал Дэлглиш.

— Естественно, вам всегда нужны письменные показания. Не пребываете ли вы порой в опасном заблуждении, будто все важное в жизни можно облечь в слова, записать, подписать и принять в качестве доказательства? Наверное, в этом заключается привлекательность вашей работы: все запутанное, непостижимое сводить к словам на листе бумаги, снабжать ярлыками и нумеровать. Но вы же поэт — были им, во всяком случае. Не можете же вы верить, что то, чем вы занимаетесь, ведет к истине.

— Доминик Суэйн теперь живет здесь, не так ли? — сменил тему Дэлглиш. — Кому-нибудь из присутствующих известно, где он сейчас? — Ответа не последовало. — Тогда мы оставим в доме полицейского ждать его возвращения.

И именно в этот момент зазвонил телефон. Барбара Бероун охнула и с выражением лица, весьма напоминающим страх, перевела взгляд с аппарата на Дэлглиша. Леди Урсула и Сара Бероун не обратили на звонок никакого внимания, словно ни сама комната, ни то, что в ней происходило, их уже не касалось. Массингем подошел, снял трубку, назвался, минуты две, в течение которых никто не шелохнулся, слушал, потом заговорил так тихо, что разобрать слова было невозможно, и наконец повесил трубку. Дэлглиш подошел к нему.

— Даррен вернулся домой, сэр, — шепотом сказал Массингем. — Он не желает говорить, где был, и Робинс уверен, что он что-то скрывает. Его мать еще не объявилась, и никто не знает, где она. Прочесывают пабы и клубы, в которых она обычно подвизается. Двое полицейских будут оставаться с Дарреном, пока мы не схватим Суэйна; они пытались дозвониться до социальной службы, чтобы связаться с его куратором, но безуспешно. Рабочий день окончен.

— А Суэйн?

— Пока никаких следов. Художник, у которого он жил, говорит, что он заходил сегодня на Шепердз-Буш забрать какие-то вещи и сказал, что якобы уезжает в Эдинбург.

— В Эдинбург?

— У него там друзья; вероятно, он познакомился с ними, когда ездил туда с театром на фестиваль. Робинс уже связался с Эдинбургом. Его снимут с поезда.

— Если он в него сядет.

Дэлглиш подошел к Ивлин Мэтлок. Она подняла к нему лицо, измученное горем, и он увидел в нем такое беспомощное доверие, что сердце у него перевернулось.

— Суэйн использовал вашу привязанность к нему, чтобы заставить вас лгать, — сказал он. — Это было предательство. Но что он испытывал по отношению к вам и что вы испытывали по отношению к нему, никого другого не касается. И никто, кроме вас, не может знать, как было на самом деле.

— Я была ему нужна, — пролепетала она, глядя ему в глаза и безмолвно моля понять. — У него никого больше нет. Это была любовь. Это была любовь.

Дэлглиш не ответил.

Тогда она добавила так тихо, что он с трудом разобрал:

— Уходя в тот вечер, он прихватил коробок спичек. Я бы этого и не заметила, если бы не сломался электрический чайник. Холлиуэлл взял его чинить, и я вынуждена была зажечь газовую плиту, так вот пришлось доставать новый коробок. Тот, что лежал на плите, исчез.

Она снова заплакала, но теперь почти беззвучно; слезы тихо катились по лицу, как будто плакала она от усталости и безнадежности, охвативших ее после перенесенной боли.

Но были еще вопросы, которые он должен был задать, причем именно сейчас, пока горечь отверженности и утраты не сменилась смирением.

— Когда мистер Суэйн приехал, ходил ли он один куда-нибудь в доме, кроме вашей гостиной и кухни?

— Только в туалет и в ванную.

Значит, у него была возможность зайти в кабинет.

— А когда он оттуда вернулся, у него в руках ничего не было?

— Только вечерняя газета. Он принес ее с собой.

Почему же он не оставил ее где-нибудь? Зачем было брать ее с собой в ванную, если он не собирался что-нибудь в ней спрятать: книгу, папку, личные письма? Он знал, что обычно самоубийцы перед смертью уничтожают свои бумаги; возможно, потому и решил взять с собой что-нибудь, чтобы сжечь на месте преступления. Вероятно, он случайно открыл ящик стола и нашел там ежедневник.

Дэлглиш повернулся к Саре Бероун:

— Мисс Мэтлок очень расстроена. Хорошо бы ей выпить чашку чаю. Быть может, кто-нибудь из вас позаботится об этом?

— Вы нас презираете, не правда ли? — сказала она в ответ. — Всех нас.

— Мисс Бероун, я нахожусь в этом доме как офицер полиции, ведущий расследование. У меня здесь нет иных прав и иных задач.

Когда они с Массингемом уже подходили к двери, раздался ровный высокий голос леди Урсулы:

— Прежде чем вы уйдете, коммандер, думаю, вам следует узнать, что из сейфа в кабинете пропал пистолет. Он принадлежал моему старшему сыну — «смит-вессон» восьмого калибра. Моя сноха говорит, что Пол избавился от него, но я полагаю, правильнее будет считать, что она… — Баронесса помолчала и добавила с легкой иронией: — Что она ошибается.

Дэлглиш посмотрел на Барбару Бероун.

— Ваш брат мог его взять? Он знал шифр сейфа?

— Разумеется, нет. Зачем он Дикко? Пол от пистолета избавился. Так он мне сказал. Он считал, что держать его в доме опасно. Он его выбросил. Выбросил в реку.

Леди Урсула так, словно снохи не было в комнате, возразила:

— Думаю, вы можете считать, что Доминик Суэйн знал шифр сейфа. Мой сын сменил его за три дня до смерти, а у него была привычка отмечать новую комбинацию цифр карандашом на последней странице своего ежедневника и не стирать до тех пор, пока он не был уверен, что я и он сам запомнили ее. Он обводил соответствующие цифры на имевшемся там календаре следующего года. Это как раз и была та вырванная страница, которую вы мне показывали, коммандер.

7

К тому времени, когда он купил стамеску — самую крепкую, какая нашлась в магазине, — было уже почти пять часов. Ехать в «Вулворт» времени не оставалось, но он успокоил себя тем, что это не важно, и купил стамеску в скобяной лавке возле Харроу-роуд. Продавец, может, его и запомнил, но кто станет у него спрашивать? Взлом будет выглядеть как незначительная кража. Потом он выбросит стамеску в канал. А не имея возможности сравнить следы от стамески на ящике с самой стамеской, как они смогут связать его с преступлением? Инструмент был слишком длинный для его кармана, поэтому он сунул его вместе с пистолетом в холщовую сумку. Его забавляло то, что он несет на плече заурядную хозяйственную сумку и ощущает в ней тяжесть оружия и стамески, бьющую в бок. Он не боялся, что его остановят. Кому понадобилось бы останавливать респектабельного молодого человека, спокойно возвращающегося домой в конце дня? Но эта уверенность имела и более глубокие корни. Он шел по унылым улицам, высоко подняв голову, непобедимый, и мог вслух смеяться в эти серые, глупые лица, уставившиеся либо вперед, либо в землю, как будто высматривая случайно оброненную монетку на тротуаре. Они жили, как в загоне, бесконечно бродя по его периметру, рабы рутины и условностей. Одному ему достало храбрости вырваться на волю. Он был среди них королем, свободным духом. А через несколько часов будет уже на пути в Испанию, к солнцу. И никто не сможет его остановить. У полиции нет ничего, чтобы обосновать его задержание, а теперь и до единственного вещественного доказательства, связывающего его с местом преступления, — рукой подать. У него достаточно денег, чтобы прожить в Испании два месяца, а потом он напишет Барби. Сейчас еще не настало время открыться ей, но придет день — ждать совсем недолго, — и он ей все расскажет. Потребность поделиться с кем-нибудь становилась для него наваждением. Он ведь чуть было не признался той жалкой старой деве в отеле «Сент-Эрмин». Потом ему стало прямо-таки страшно от этого нестерпимого желания рассказать — чтобы кто-нибудь восхитился его умом и храбростью. Больше всего хотелось рассказать Барби. Именно Барби имела право все узнать первой. Он поведает ей, что именно ему она обязана своими деньгами, своей свободой, своим будущим. И она сумеет быть благодарной.

День был таким пасмурным и темным, что казалось, будто уже настал вечер. Небо заволокло толстым слоем ватных облаков, воздух, такой густой, что тяжело дышать, имел металлический привкус приближавшейся грозы. Не успел он завернуть за угол и увидеть храм, как она разразилась. Небо и воздух осветились первой вспышкой молнии, и почти сразу грянул трескучий гром. Две крупные капли упали на тротуар прямо перед ним — и дождь обрушился сплошной стеной. Громко смеясь, он забежал под козырек церковного крыльца. Даже погода была на его стороне. Главная дорожка, ведущая к церкви, оказалась пуста; он выглянул из-под козырька. Террасные дома, окружавшие площадь, колыхались у него перед глазами сквозь завесу дождя. Над блестящим тротуаром всплескивали струйки, словно крохотные фонтанчики, и вода бежала по сточным канавам, завихряясь водоворотами.

Он осторожно повернул тяжелую железную ручку. Дверь оказалась не заперта, даже чуть-чуть приоткрыта, как он и ожидал. В каком-то уголке его сознания хранилось понимание того, что церкви, вместилища святости, должны быть всегда открыты для верующих. Все шло как положено, ничто не могло ему помешать. Дверь скрипнула, когда он прикрыл ее за собой и вступил в сладко пахнущую тишину.

Церковь оказалась больше, чем он ожидал, и такой холодной, что он поежился. В ней царила полная тишина, и в первую секунду он подумал, будто слышит топот лапок какого-то зверька, пока не понял, что это его собственное дыхание. Если не считать единственного подсвечника и лампады, окрашивавшей малиновым цветом пространство маленького придела, искусственного света в храме не было. Два ряда свечей, горевших перед статуей Мадонны, заколыхались от сквозняка, когда он закрывал дверь. К ветвистому канделябру был приделан запертый ящик, но он знал, что это не тот, который ему нужен. Он дотошно расспросил мальчика. Ящик, в котором покоилась пуговица, находился в западном конце церкви, перед чугунной решеткой с растительным орнаментом. Однако он не спешил. Дошел до середины нефа, встал лицом к алтарю и широко раскинул руки, как будто хотел по-хозяйски обнять эту огромную пустоту, святость, сладко пахнущий воздух. Прямо перед ним богато мерцала золотом мозаика апсиды, а подняв голову к зенитному фонарю, он увидел в полусвете ряды живописных фигур, одномерных, безобидно сентиментальных, как вырезки из детских книжек с картинками. Дождевая вода стекала с волос ему на лицо, и, ощутив ее сладкий вкус на языке, он рассмеялся. У его ног образовалась маленькая лужица. Постояв еще немного, он медленно, почти церемониально, проследовал в конец нефа, к канделябру, стоявшему перед решеткой.

На ящике висел замок, но он был малюсенький, и сам ящик оказался гораздо более эфемерным, чем он ожидал. Он всунул стамеску под крышку и надавил. В первый момент крышка не поддалась, но через несколько секунд послышался легкий треск раскалывающегося дерева, и щель расширилась. Он надавил сильнее — дужка замка вдруг отскочила с таким громким лязгом, что эхо пронеслось по церкви, как звук пистолетного выстрела. И почти сразу же ему ответил раскат грома. «Это боги аплодируют мне», — подумал он.

А в следующий момент он заметил движущуюся к нему темную тень и услышал голос, спокойный, тихий, но властный.

— Если вы ищете пуговицу, сын мой, то вы опоздали. Полиция ее уже нашла.

8

Прошлой ночью отец Барнс снова видел тот же сон, что приснился ему впервые в ночь после убийства. Сон был чудовищен, ужас объял отца Барнса в момент пробуждения, а потом, когда он вспоминал его, становилось еще страшнее. Как всякий ночной кошмар, сон оставил у него ясное ощущение, что это никакая не аберрация, а нечто твердо укорененное в подсознании и лишь усиленное чудовищными реальными событиями; припав к земле, оно только и ждет момента, чтобы наброситься на него. Сон напоминал фильм ужасов. Отец Барнс наблюдал за какой-то процессией, не участвуя в ней, а стоя на краю тротуара, один, никому не видимый. Во главе процессии, впереди креста, приплясывая и фиглярствуя, шествовал отец Донован в своей самой богатой ризе, а за ним, ручейком вытекая из церкви, — его паства: смеющиеся липа, дергающиеся тела, звон литавр. Отцу Барнсу пришел на ум Давид, прыгающий перед ковчегом Господним. А затем высоко под балдахином появились Святые Дары. Но, приблизившись, отец Барнс увидел, что это вовсе не балдахин, а вылинявший, протершийся ковер из малой ризницы церкви Святого Матфея. Когда шесты, на которых он был натянут, дергались, бахрома колыхалась, а то, что несли под балдахином, оказалось не Святыми Дарами, а телом Бероуна, красным и голым, как зарезанная свинья с зияющей раной в горле. Он проснулся с криком и, судорожно нащупав выключатель, зажег ночник. Этот кошмар возвращался к нему ночь за ночью, а в прошлое воскресенье неожиданно прекратился, и несколько ночей отец Барнс спал глубоким спокойным сном. Закрыв дверь после ухода Дэлглиша и мисс Уортон, он вдруг поймал себя на том, что молится, чтобы дурной сон не посетил его сегодня вновь.

Он взглянул на наручные часы. Было только четверть шестого, но темно, как в полночь, и стоило ему спуститься с крыльца, как начался дождь. Сначала сверкнула молния, потом раздался гром, такой оглушительный, что показалось, будто церковь содрогнулась. Ему пришло в голову, что этот неземной то ли рык, то ли взрыв — зловещий знак небес. Неудивительно, что люди пугаются, принимая его за гнев Божий. И тут же с края козырька над крыльцом стеной хлынула вода. О том, чтобы под таким ливнем бежать до дома, не могло быть и речи. Он вмиг промокнет до нитки. Если бы он не остался после ухода Дэлглиша, чтобы записать в приходную книгу скудный доход от свечных денег, то был бы уже дома. Теперь же оставалось только пережидать дождь.

Но тут он вспомнил про зонт Берта Паулсона. Берт, тенор из хора, оставил его в звоннице после воскресной мессы. Можно его позаимствовать. Он вернулся в церковь, оставив северную дверь приоткрытой, отпер алтарные врата и пошел в звонницу. Зонт был на месте. Отцу Барнсу подумалось, что следует оставить записку — Берт может прийти в воскресенье рано и заволноваться, не обнаружив своего зонта, он такой. Отец Барнс зашел в малую ризницу и, достав из стола лист бумаги, написал:


«Зонт мистера Паулсона в доме викария».


Не успел он сунуть ручку обратно в карман, как услышал где-то поблизости громкий звук, похожий на хруст дерева. Он инстинктивно вышел из ризницы. За решеткой стоял светловолосый молодой человек со стамеской в руке, ящик для пожертвований был взломан.

И отец Барнс все понял. Он понял, кто это и зачем пришел. Припомнились слова Дэлглиша: «Никому не грозит опасность, раз он знает, что мы нашли пуговицу». Но на какую-то секунду, не более, он испугался, его охватил ошеломляющий, парализующий ужас, лишивший его дара речи. Потом страх прошел, правда, оставив по себе озноб и слабость, но голова работала ясно. Он ощутил безграничное спокойствие, осознав, что сделать ничего нельзя и бояться нечего. На все воля Божья. Он пошел навстречу молодому человеку решительно, словно собирался приветствовать нового члена прихода, и на его лице было подобающее выражение сентиментального участия. Голос звучал твердо и спокойно:

— Если вы ищете пуговицу, сын мой, то вы опоздали. Полиция ее уже нашла.

Синие глаза полоснули его диким огнем. Дождевая вода, как слезы, струилась по лицу пришельца. Оно напоминало мордашку потерявшегося и испуганного ребенка, полуоткрытый рот безмолвно хватал воздух. А потом отец Барнс услышал рычание и, не веря своим глазам, увидел протянутые к нему дрожащие руки, сжимавшие пистолет.

— Нет, о нет, прошу вас! — невольно воскликнул он, понимая, что молит не о пощаде, потому что на пощаду надежды не было. Это был последний бессильный протест против неотвратимого. И в этот самый миг он почувствовал сильный толчок в грудь, тело его осело на пол. Звук выстрела он услышал уже после того, как упал.

По полу стала растекаться кровь. «Откуда взялась эта новая грязь? — успел подумать отец Барнс. — Теперь лишняя уборка потребуется. Мисс Уортон и ее товарки будут не в восторге». Красный ручеек, густой, как масло, расползался по стыкам плиток. Как в той телевизионной рекламе — жидкие технологии. Кто-то где-то рядом стонал. Стоны были очень громкими, душераздирающими. Надо их остановить. И тут он понял: «Это же моя кровь, я умираю». Страха не было, только чудовищная слабость, а потом — тошнота, отвратительнее которой он ничего в жизни не испытывал. Но и это прошло. Если умирают вот так, то это вовсе нетрудно. Он понимал, что должен произнести нужные слова, но не мог их вспомнить, да это казалось и не важным. Последней его мыслью было: «Я должен отпустить себя на волю, просто отпустить». Потом наступило небытие.

Он не почувствовал, как остановилось кровотечение. Он не слышал, как почти час спустя тихо открылась дверь и тяжелые шаги полицейского стали приближаться к нему.

9

В тот самый момент, как Кейт вошла в отделение «Скорой помощи» и увидела бабушку, ей стало ясно, что выбора нет. Старушка сидела на стуле у стены, закутанная в красное больничное одеяло, с марлевой повязкой на лбу. Она казалась очень маленькой и испуганной, лицо было еще более серым и сморщенным, чем всегда, взгляд неотрывно устремлен на дверь. Кейт вспомнилась потерявшаяся собака, ждавшая в Ноттингемском полицейском участке отправки в баттерсийский собачий приют; она была привязана к скамейке, дрожала и с такой же невыразимой тоской не сводила взгляда с двери. Подойдя ближе, Кейт, потрясенная, впервые, пожалуй, увидела бабушку совсем другими глазами, будто они не виделись много месяцев. Ей вдруг стали внятны явные признаки угасания, коих она прежде то ли не замечала, то ли делала вид, что не замечает; жизненные силы и самоуважение словно бы неумолимо покидали это отжившее существо. Волосы, которым бабушка всегда старалась с помощью краски вернуть их изначальный рыжий цвет, облепляли обвисшими белыми, пегими и смешными оранжевыми космами провалившиеся щеки; покрытые коричневыми старческими пятнами руки были тонкими, как птичьи лапки; на ороговевших ногтях, словно капли крови, алели месячной давности остатки лака; взгляд оставался острым, но в нем уже мелькали первые признаки паранойи; от тела исходил кислый запах нестираного белья и немытой плоти.

Не прикасаясь к ней, Кейт села рядом на свободный стул и подумала: «Надо избавить ее от необходимости спрашивать, во всяком случае, сейчас, пока вопрос еще не стал критическим. Я должна по крайней мере оградить ее от унижения. Откуда же мне черпать собственную гордость, если не от нее?»

— Все хорошо, бабуля. Мы сейчас поедем домой. — В ее голосе не было колебаний, ибо не было выбора: она не смогла бы, взглянув в эти глаза, впервые увидев в них настоящий страх, настоящее отчаяние, сказать «нет». Кейт лишь на несколько минут покинула бабушку, чтобы переговорить со старшей медсестрой и убедиться, что к выписке все готово, потом посадила старушку, покорную, как ребенок, в машину, отвезла домой и уложила в постель. После всех предпринятых усилий и бесконечных споров, после твердо принятого решения, что они с бабушкой не могут жить под одной крышей, все оказалось вот так просто и неотвратимо.

Следующий день для обеих был суматошным. Пока Кейт ездила в местное отделение уголовной полиции, возила бабушку на ее квартиру, упаковывала там одежду и какие-то причиндалы, с которыми та наотрез отказывалась расстаться, оставляла записки соседям с объяснением происшедшего и разговаривала с социальной службой и конторой домовладельца, прошла большая часть дня. По возвращении в Чарлз-Шеннон-хаус нужно было приготовить чай и освободить ящики и шкаф для бабушкиных вещей, сложив в угол собственные принадлежности для рисования. «Одному Богу известно, когда я теперь смогу к ним снова прикоснуться», — подумала Кейт.

Было уже начало седьмого, когда она наконец освободилась, чтобы съездить в супермаркет возле Ноттинг-Хилл-Гейт запастись едой на следующие несколько дней. Она очень надеялась, что утром бабушка будет чувствовать себя достаточно хорошо, чтобы ее можно было оставить одну и вернуться на службу. Поначалу миссис Мискин настаивала на том, чтобы поехать вместе с внучкой, и демонстрировала завидную выдержку, несмотря на треволнения дня, однако теперь выглядела безгранично усталой, и Кейт сильно опасалась, что на следующее утро она откажется отпустить ее от себя. Когда те подонки напали на нее, она ударилась головой и поранила правую руку. Слава Богу, что они удовлетворились кошельком и не выбили ей зубы, физический ущерб оказался нетяжким. В больнице бабушке сделали рентген и согласились отпустить ее при условии, что дома будет кому за ней присмотреть. Да, будет, и кому же, как не Кейт — единственной, кто остался в этой жизни у старушки.

Толкая перед собой тележку по проходам между прилавками, Кейт удивлялась тому, сколько дополнительной еды требуется из-за присутствия всего одного лишнего человека. Она обходилась без списка, поскольку делала эти закупки каждую неделю и прекрасно знала, что нужно бабушке. Складывая необходимое в тележку, Кейт так и слышала старческий требовательный и недовольный голос: имбирное печенье («не мягкое, я люблю сухое, чтобы можно было размачивать в чае»), консервированную лососину («красную, имей в виду, эту розовую гадость я есть не стану»), консервированные бобы («об них по крайней мере зубы не обломаешь»), концентрат заварного крема, нарезанную ветчину в вакуумных упаковках («так она лучше хранится, и видишь, что покупаешь»), самый крепкий чай в пакетиках («в те помои, которые ты купила на прошлой неделе, я бы и тритона не запустила»). Но нынешним утром все было по-другому. С первой минуты по приезде в квартиру Кейт бабушка сидела молча, не жалуясь, — усталая, послушная, жалкая старуха. Даже ее обычная критика по поводу последних рисунков внучки — «не понимаю, зачем ты повесила это на стену, это же какая-то детская мазня» — звучала скорее как ритуальная тирада, как попытка изобразить обычную браваду, нежели как подлинное раздражение. Она позволила Кейт отправиться в магазин одной, но в ее выцветших глазах еще глубже обозначились страх и тревога.

— Ты ведь ненадолго, правда?

— Ненадолго, бабушка. Только в ближний супермаркет и обратно.

Однако когда Кейт уже подходила к двери, миссис Мискин окликнула ее и попыталась поднять выпавшее из рук маленькое знамя собственной гордости.

— Я не прошу содержать меня. У меня есть пенсия.

— Я знаю, бабушка. Не волнуйся.

Маневрируя тележкой в проходе между прилавками с консервированными фруктами, Кейт думала: «Мне не нужна никакая сверхъестественная религия. Что бы ни случилось с Полом Бероуном в той ризнице, это недоступно моему пониманию, как живопись — слепому. Для меня нет ничего более важного, чем моя работа. Но я не могу сделать закон основой своей личной морали. Чтобы жить в ладу с собой, требуется нечто большее».

Ей показалось, что она сделала открытие относительно себя самой, которое имеет чрезвычайное значение, и, выбирая между двумя марками консервированных бобов, она улыбнулась. Странно, однако, что это случилось во время расследования именно этого дела. Если к концу его она все еще останется в отряде, ей хотелось бы сказать Дэлглишу: «Спасибо, что дали мне возможность участвовать в этом деле, спасибо, что выбрали меня. Я кое-чему научилась не только в профессиональном, но и в личном плане». Но она тут же поняла, что это невозможно. Признание прозвучало бы слишком саморазоблачительно, слишком откровенно, потом она не смогла бы вспоминать без краски стыда о своей девчачьей восторженности. «А почему, собственно, и нет? — мысленно возразила она себе. — Это ведь чистая правда, и не понизит же он меня за это в должности. Я скажу это не для того, чтобы смутить его, или произвести на него впечатление, или с какой-либо иной задней мыслью, а только потому, что это правда и мне необходимо ему ее высказать». Кейт знала за собой эту постоянную излишнюю готовность к самообороне, от которой, вероятно, ей никогда не удастся избавиться, — не вычеркнешь ведь из памяти первые годы собственной жизни. Но один подъемный мостик, конечно же, можно позволить себе опустить, не сдавая крепости в целом. Да так ли уж важно, если и сама крепость падет?

Кейт была слишком здравомыслящим человеком, чтобы полагать, что подобное экзальтированное состояние сохранится надолго, но то, насколько быстро оно прошло, огорчило ее. Ветер завихрялся вокруг супермаркета, поднимая в воздух намокшие листья с клумб и налепляя их ей на щиколотки. Замотанный в отрепья старик, сидевший на парапете в окружении бог знает чем набитых пластиковых пакетов, возвысив против ветра свой сварливый голос, обратился к ней с напыщенной речью. Кейт не поехала на машине, потому что припарковать ее возле супермаркета было почти нереально. Но две до отказа набитые сумки оказались тяжелее, чем она предполагала, и их вес начинал действовать ей на нервы так же угнетающе, как на мышцы рук. Хорошо, конечно, было восторгаться собственными добродетелями и размышлять об императивах долга, но реальность ситуации ошарашила ее, как физический удар, и отрезвила, наполнив ощущением несчастья, близким к отчаянию. Они с бабушкой отныне будут заперты вдвоем в замкнутом пространстве квартиры, пока старушка не умрет. Она становится слишком стара, чтобы жить отдельно, и вскоре начнет компенсировать утрату независимости, уговаривая себя, будто на самом деле вовсе к ней и не стремится. И кто же теперь сохранит за ней привилегированную очередь на однокомнатную квартиру или место в доме для престарелых, даже если она согласится туда переехать, при том, сколько гораздо более нуждающихся ждут этой очереди? А когда она станет настолько стара, что ее нельзя будет вообще оставлять одну, что тогда? Как Кейт сможет продолжать работать и одновременно ухаживать за престарелой родственницей? Она знала официальный ответ: «Разве вы не можете попросить трехмесячный отпуск по семейным обстоятельствам или найти почасовую работу?» Но три месяца превратятся в год, год, вероятно, в два, потом в три, и ее карьере придет конец. Теперь нечего надеяться на учебу в Брамсхилле и на переход в высший командный состав. Да и сможет ли она остаться в специальном отряде — ведь эта работа требует ненормированного рабочего дня и полной отдачи сил.

Дождь закончился, но с огромных платанов на Холланд-Парк-авеню ей за шиворот продолжали падать неприятно холодные капли. Вечерний час «пик» был в полном разгаре, в уши бил скрежет тормозов и рев автомобильных моторов — шум, которого обычно она почти не замечала. Когда она ждала на переходе зеленого света, какой-то микроавтобус, с бешеной скоростью промчавшийся мимо, обдал ее грязью. Она возмущенно закричала ему вслед, но голос потонул в уличном грохоте. После грозы начинался первый осенний листопад. Листья с нежными прожилками вен, медленно планируя на фоне стволов, ложились на обшарпанный тротуар. Устало проходя мимо Камден-Хилл-сквер, Кейт взглянула на дом Бероуна. Деревья сквера заслоняли его, но она легко вообразила себе тайную жизнь здания и с трудом поборола искушение перейти на другую сторону площади и посмотреть, стоит ли возле него полицейский «ровер». Ей казалось, что она оторвана от отряда не один день, а уже несколько недель.

Свернув с гудящей Холланд-Парк-авеню на свою сравнительно тихую улицу, она почувствовала облегчение. Бабушка не ответила, когда она позвонила в домофон и назвала свое имя, но жужжание открываемого замка послышалось на удивление быстро. Должно быть, старушка не отходила от двери. Затащив в лифт тяжелые сумки, Кейт нажала кнопку; один за другим поплыли вниз пустые, тихие коридоры.

Привычно повернув ключ в замке, она открыла дверь, оттащила сумки с провизией на кухню, водрузила их на стол и направилась через холл в гостиную. В квартире было как-то неестественно тихо. Неужели бабушка даже не включила телевизор? Погруженная в себя, Кейт поначалу не обратила внимания на мелкие детали, которые только теперь сложились воедино: дверь в гостиную была плотно закрыта, хотя, уходя, она оставила ее открытой; быстрый, но безмолвный отклик на ее звонок в домофон; неестественная тишина… Еще не толкнув дверь в гостиную, только положив ладонь на ручку, Кейт уже знала: что-то стряслось. А в следующий момент оказалось слишком поздно что-либо предпринимать.

Он заткнул бабушке рот кляпом и привязал ее к стулу какими-то длинными белыми тряпками — видимо, разорвал простыню. Сам он стоял у нее за спиной и ослепительно улыбался. Вместе это являло собой странную картинку из иллюстрированного журнала: контраст победной молодости и старческой дряхлости. Обеими вытянутыми вперед руками он держал пистолет, стараясь, чтобы ствол не дрожал. Интересно, мелькнуло у Кейт в голове, он действительно умеет обращаться с оружием или просто повторяет то, что видел в криминальных телесериалах? Мысли ее были странно отвлеченными. Она часто задумывалась над тем, как будет чувствовать себя под прицелом, и теперь с любопытством отметила, что реакция оказалась вполне предсказуемой: невозможность поверить, шок, страх. А потом — мгновенный выброс адреналина, и мысль заработала.

Когда их глаза встретились, он медленно опустил руки и приставил дуло к бабушкиной голове. Глаза старушки поверх кляпа, неимоверно расширившись, превратились в черные лужицы ужаса. Кейт поразила отчаянность мольбы, наполнившая эти испуганные глаза. От щемящей жалости и всепоглощающего гнева она на миг потеряла дар речи. Потом, совладав с собой, сказала:

— Выньте кляп, у нее губы кровоточат. Она уже пережила сегодня страшный шок. Вы хотите, чтобы она умерла от боли и страха?

— О, она не умрет. Эти старые суки не умирают. Они живут вечно.

— Она недостаточно сильна, а какая вам польза от мертвого заложника?

— Так у меня же останетесь вы. Женщина-полицейский куда как большая ценность.

— Вы уверены, что я у вас останусь? Неужели вы думаете, что для меня имеет значение хоть что-то, кроме нее? Послушайте, если вы заинтересованы в моем содействии, вам придется вынуть кляп у нее изо рта.

— Ага, и позволить ей завизжать как резаной свинье? Не то чтобы я когда-нибудь слышал, как визжит свинья, когда ее режут, зато прекрасно знаю, на что будут похожи ее вопли. Я сейчас очень нервничаю и не вынесу этого ора.

— Если она закричит, вы сможете снова заткнуть ей рот, разве нет? Но она не закричит. Я сама об этом позабочусь.

— Ладно. Подойдите и выньте его сами. Но помните, я держу пистолет у ее головы.

Кейт пересекла комнату, опустилась на колени и погладила бабушку по щеке.

— Я сейчас выну кляп, — сказала она. — Ты не должна кричать. Ни звука. Если закричишь, он снова запихнет его тебе в рот. Обещаешь?

Поначалу она не увидела никакой реакции — только эти исполненные дикого ужаса глаза. Но потом бабушкина голова дважды дернулась.

— Не волнуйся, бабуля, — успокоила ее Кейт. — Я с тобой. Все будет хорошо.

Окостеневшие руки с обтянутыми сухой кожей раздутыми суставами впивались в сиденье, словно срослись с деревом. Кейт положила на них свои ладони — руки были сухими, как бумага, холодными и безжизненными. Она крепче прижала к ним ладони и почувствовала, как жизнь и надежда словно бы медленно перетекают в них. Потом ласково приложила правую ладонь к бабушкиной щеке и удивилась: как это она могла находить эту сморщенную плоть отталкивающей? «Мы ведь не прикасались друг к другу уже лет пятнадцать, вспомнила она. А сейчас я трогаю ее, и делаю это с любовью».

Когда кляп был вынут, мужчина жестом велел Кейт отойти и сказал:

— Встаньте вон там, у стены. Быстрее.

Она сделала, как он велел. Его глаза неотступно следили за ней.

Привязанная к стулу старуха ритмично открывала и закрывала рот, глотая воздух, как выброшенная на берег рыба. Тоненькая струйка кровавой слизи стекала по подбородку. Кейт, собравшись с силами, чтобы контролировать голос, хладнокровно произнесла:

— Отчего вы вдруг запаниковали? У нас ведь нет достоверных улик. Вам это должно быть известно.

— О, теперь есть.

Не отводя пистолета от головы старухи, он левой рукой отвернул полу своего пиджака.

— Потерянная пуговица. Уж от ваших экспертов не укрылись эти обрывки ниток. Жаль, что пуговицы такие приметные. Вот что значит иметь вкус к дорогой одежде. Папа всегда предупреждал, что это меня погубит.

Голос у него был высокий, резкий, глаза большие и блестящие, как у наркомана. На самом деле он не так спокоен, как хочет показать, отметила про себя Кейт. И он выпил. Быть может, моего собственного виски, пока ждал. Но это делает его только еще более опасным.

— Одна пуговица? Этого недостаточно, — сказала она. — Послушайте, я не хочу, чтобы из меня делали дуру. Кончайте свое представление. Положите пистолет, идите домой и свяжитесь со своим адвокатом.

— Думаю, теперь я уже не могу себе этого позволить. Есть же еще тот проклятый назойливый священник. Вернее, был. Он страдал пристрастием к мученичеству, бедный придурок. Надеюсь, ему понравилось.

— Вы убили его? Отца Барнса?

— Застрелил. Так что, как видите, мне терять нечего. А поскольку меня ждет не столько суперохраняемая тюрьма, сколько Бродмур,^[38] то, можно сказать, чем больше, тем веселее.

Это слова какого-то серийного убийцы, вспомнила Кейт. Кто же это был? Хейг?

— Как вы меня нашли? — спросила она.

— По телефонному справочнику, как же еще? Кстати, заставить старуху открыть дверь было совсем нетрудно — я просто назвался старшим инспектором Массингемом.

— Хорошо, а каковы теперь ваши планы?

— Я уезжаю. В Испанию. В гавани Чичестера стоит яхта, которой я умею управлять. «Мейфлауэр». Я на ней плавал. Если вам интересно, она принадлежит любовнику моей сестры. И вы меня туда отвезете.

— Только не сейчас. Нужно подождать, пока дороги станут более свободными. Послушайте, мне так же хочется жить, как и вам. Я не отец Барнс, у меня нет пристрастия к мученичеству. В полиции мне платят хорошо, но не настолько. Я отвезу вас в Чичестер, но только после того, как шоссе А-3 станет свободным, чтобы можно было ехать без задержек. Ради Бога, сейчас же час «пик!» А вы знаете, каково в это время выбираться из Лондона. Я не желаю застрять в пробке, чтобы все водители вокруг с интересом разглядывали приставленный к моему затылку пистолет.

— С чего бы им смотреть на вас? Полиция будет искать одинокого мужчину, а не мужчину с женой и дорогой старой бабушкой.

— Пока они вообще никого не будут искать, есть у них пуговица или нет. Они встревожатся только после того, как обнаружат труп священника и узнают, что у вас есть пистолет. С точки зрения полиции, торопиться некуда. Они ведь даже не знают, что вам уже известно о пуговице. Если мы хотим добраться до места быстро и незаметно, нам нужно свободное шоссе до Чичестера. И нет никакой необходимости тащить с собой мою бабушку. Она будет лишь обузой.

— Возможно, но она поедет с нами. Она мне нужна.

Конечно, она ему нужна. Его план был совершенно ясен: Кейт ведет машину, а он сидит сзади, приставив пистолет к голове старухи. А когда прибудут в гавань, Кейт придется помогать ему с яхтой, по крайней мере до тех пор, пока они не выйдут в море. Что потом? Два выстрела — и два тела за бортом?

Он о чем-то раздумывал некоторое время, затем сказал:

— Ладно, подождем. Но не больше часа. Здесь есть еда?

— Вы голодны?

— Буду голоден, и нам понадобится провизия в дорогу. Все, что можно унести.

Она сообразила, что это может оказаться важным. Голод, общие нужды, разделенная трапеза, удовлетворение естественных человеческих потребностей. Один из способов установить взаимопонимание, от которого может зависеть их с бабушкой жизнь. Она стала вспоминать, чему ее учили: заложники начинают отождествлять себя со своими захватчиками. Общими врагами становятся наблюдающие снаружи невидимые агенты с их пистолетами, прослушивающими устройствами, присосавшимися к стенам, с их фальшиво увещевающими голосами. Она не собиралась отождествлять себя с ним, даже если им предстояло быть вместе, пока они не умрут с голоду, но кое-что сделать все же могла. Использовать местоимение «мы» вместо «вы». Стараться не провоцировать его, по возможности снимать напряжение и, если понадобится, готовить ему еду.

— Могу пойти посмотреть, что там есть, — предложила она. — Я не держу в доме больших запасов, но яйца, консервы, макароны найдутся, и я могу приготовить то, что собиралась: спагетти по-болонски.

— Только никаких ножей.

— Без ножа много не приготовишь. Надо же мне порезать лук и печенку. Я готовлю спагетти с рубленой печенью.

— А сегодня приготовите без нее.

Спагетти по-болонски. Острый вкус. Можно ли положить в соус что-нибудь, чтобы лишить его дееспособности? Она мысленно перебрала содержимое своей аптечки, но отвергла саму идею как абсурдную. У нее не будет возможности ее осуществить. Он ведь не дурак, будет наблюдать за ней и не съест ничего, пока еду не попробует она сама. Бабушка начала что-то тихо бормотать.

— Мне нужно с ней поговорить, — сказала Кейт.

— Ладно. Но держите руки за спиной и не делайте глупостей.

Необходимо как-нибудь завладеть его пистолетом, но пока рано. Дуло было плотно прижато к бабушкиной голове. Одно подозрительное движение со стороны Кейт — и он нажмет на спусковой крючок. Она склонила ухо к бабушкиным губам, послушала и сказала:

— Ей нужно в туалет.

— Сочувствую, но она останется там, где сидит.

— Слушайте, — вспылила Кейт, — вы хотите, чтобы весь этот час в комнате стояла невыносимая вонь? И в машине, кстати, тоже. Не знаю, как вы, а я брезглива. Дайте мне ее отвести в уборную. Какую опасность она может представлять?

Он снова задумался на минуту.

— Ладно. Отвяжите ее. Но оставьте дверь открытой. И помните: я за вами наблюдаю.

Ей понадобилось не меньше минуты, чтобы развязать неуклюжие узлы, но наконец тряпки упали, и бабушка стала заваливаться вперед, прямо ей на руки. Кейт подняла ее, удивляясь легкости хрупкого, как у птички, тела. Ласково поддерживая и шепча ей на ухо что-то ободряющее, словно ребенку, она почти понесла ее в уборную. Там, продолжая поддерживать одной рукой, другой спустила ей трусы и посадила на толчок, спиной ощущая, что он стоит, прислонившись к стене коридора менее чем в двух ярдах позади, целясь ей в голову.

— Он убьет нас, — прошептала бабушка.

— Глупости, бабуля. Конечно, он нас не убьет.

Бабушка с нескрываемой ненавистью посмотрела через плечо Кейт.

— Он пил твое виски, — прошипела она, — чертов наглец.

— Я знаю, бабуля. Это не важно. Лучше помолчи. Пока.

— Он нас застрелит, я знаю, — повторила она и вдруг добавила: — Твой отец был полицейским.

Полицейским! Кейт чуть не рассмеялась вслух. Если ей суждено было это вообще узнать, то надо же было, чтобы произошло это именно сейчас и здесь, в такой момент. По-прежнему стараясь прикрывать собой бабушку, она спросила:

— Почему ты мне раньше не сказала?

— Ты никогда не спрашивала. И смысла не было рассказывать. Он погиб еще до твоего рождения в автомобильной катастрофе — преследовал преступника. У него были жена и двое детей. Пенсии полицейского едва хватало на них, не говоря уж о тебе.

— Значит, он так и не узнал?

— Нет. А вдове его зачем было рассказывать? Она ничего не могла бы сделать. Это только добавило бы ей горя и хлопот.

— Значит, меня взвалили на твои плечи. Бедная бабуля. Пользы от меня было мало.

— Ты была нормальным ребенком, не хуже любого другого. Я никогда не считала себя праведницей в отношении тебя. Наоборот, всегда чувствовала свою вину.

— Вину?! Ты?! Почему, Господи помилуй?

— Когда она умерла — твоя мама, — я жалела, что это была не ты.

Значит, вот что крылось в основе их отчуждения. Кейт испытала острый прилив радости. Скрючившейся над унитазом, под дулом пистолета, быть может, в нескольких секундах от смерти, ей хотелось смеяться. Она обняла старушку, помогая той встать, почти положила себе на плечо и натянула ей трусы.

— Ну разумеется, ты жалела. Это же естественно и правильно. Она была твоей дочерью. Ты любила ее. Конечно, ты бы предпочла, чтобы умерла я, если уж одной из нас было суждено умереть. — Сказать: «Было бы лучше, если бы это действительно была я», — она не смогла себя заставить.

— Меня это мучило все годы, — пробормотала бабушка.

— Так пусть больше не мучит. У нас впереди еще много лет.

И тут она услышала его приближающиеся шаги и затылком ощутила его дыхание.

— Выходите оттуда и начинайте готовить еду.

Но Кейт было необходимо задать бабушке еще один вопрос. Она не задавала его более двадцати лет, ей это было даже неинтересно. Но сейчас почему-то стало важно. Не обращая на него никакого внимания, она спросила:

— Моя мать… Она радовалась моему рождению?

— Судя по всему, да. Перед смертью она произнесла: «Сладенькая моя Кейт». Так я тебя и назвала.

Значит, все было вот так просто и прекрасно.

Скрипучий голос нетерпеливо произнес:

— Я сказал, выходите. Волоките ее в кухню. Поставьте стул у двери к стене и привяжите ее. Пока вы готовите, я буду держать пистолет у ее виска.

Она снова сделала, как он велел: подобрала полоски простыни с пола в гостиной, осторожно, стараясь не сделать больно, связала бабушке руки за спиной, сделав узлы настолько слабыми, насколько было можно, не сильно рискуя, и сказала:

— Послушайте, я должна кое-что сделать. Мне нужно позвонить своему приятелю, я ждала его к восьми на ужин.

— Не важно. Пусть приходит. К тому времени нас здесь уже не будет.

— Не важно-то не важно, но, обнаружив квартиру пустой, он заподозрит неладное. Проверит машину. Потом позвонит в Ярд. Надо его нейтрализовать.

— Откуда я знаю, что вы его действительно ждете?

— Его инициалы написаны на дощечке, которая висит на стене у вас за спиной. — Она похвалила себя за то, что в заботах сегодняшнего дня не забыла позвонить Алану и отменить их встречу, но не стерла запись на дощечке. — Понимаете, нам нужно добраться до Чичестера раньше, чем кто-нибудь обнаружит наше исчезновение. Мой приятель не слишком удивится, что я отменяю ужин, — мы все равно с ним страшно поссорились, когда он был здесь в последний раз.

Подумав, он сказал:

— Хорошо. Его имя и телефон?

— Алан Скалли, он работает в теологической библиотеке Хоскинза и еще не ушел с работы. По четвергам он сидит там допоздна.

— Я позвоню из гостиной. Вы станете спиной к стене. Не подходите к телефону, пока я не скажу.

Она проследовала за ним в гостиную. Он кивком велел ей встать у стены слева от двери, сам прошел к телефону, находившемуся в нише мебельной стенки рядом с автоответчиком, стоявшим на стопке справочников. Интересно, позаботится ли он о том, чтобы не оставить отпечатков? — мелькнуло у Кейт в голове. Словно мысль передалась ему, он достал из кармана носовой платок и обернул им трубку.

— Кто ответит, сам Скалли или секретарша?

— В это время — он сам. Он сейчас один у себя в кабинете.

— Будем надеяться. И не пытайтесь ничего предпринять, иначе я убью сначала вас, потом старую ведьму. И уж она умрет не сразу, обещаю. Вы — да, но не она. Сначала я развлекусь: включу электроплиту и прижму ее ладонь к горячей конфорке. Помните об этом, если появится искушение показать свое хитроумие.

Кейт даже сейчас не верила, что он на такое способен. Он был убийцей, но не мучителем. Однако, представив себе нарисованную им картину, она вздрогнула. А вот угроза смерти была достаточно реальной. Он ведь уже убил трех человек. Что ему теперь терять? Конечно, он предпочел бы иметь живую заложницу и шофера в ее лице, а также лишнюю пару рук при выходе в море, но если придется убить, он убьет, надеясь, что успеет сбежать прежде, чем найдут их трупы.

— Ну, диктуйте.

Она назвала номер и с громко бьющимся сердцем наблюдала, как он его набирает. На другом конце провода ответили, должно быть, сразу же, потому что меньше чем через четыре секунды он протянул трубку. Она подошла, взяла ее и начала говорить громко и очень быстро, чтобы не позволить Алану ничего спросить:

— Алан? Это Кейт. Сегодняшний вечер отменяется. Послушай, я устала, у меня был чудовищный день, и мне до чертиков надоело готовить тебе каждый раз, когда мы встречаемся. Не звони мне сегодня, просто, если захочешь, приходи завтра. Может, для разнообразия ты меня куда-нибудь пригласишь? И еще, Алан, ради Бога, не забудь принести мне ту книгу, которую обещал. Шекспира, «Тщетные усилия любви». До завтра. Помни о Шекспире. — Она швырнула трубку на рычаг, поняла, что все это время не дышала, и наконец тихо выдохнула, стараясь, чтобы он не заметил этого вздоха облегчения. Интересно, прозвучала ли ее речь хоть отдаленно правдоподобно? Ей самой она казалась явно фальшивой. Смогла ли она его обмануть? Но в конце концов, он же не знал ни Алана, ни ее. Может, между ними принято так разговаривать.

— Все в порядке. Он не придет.

— Да уж, так будет лучше для него самого.

Он молча показал, чтобы она возвращалась на кухню, и там снова занял позицию рядом с бабушкой, приставив к ее голове пистолет.

— Надеюсь, у вас есть вино?

— Вам это наверняка уже известно. Вы ведь обследовали мой бар.

— Да, обследовал. Будем пить божоле. А виски и полдюжины бутылок кларета возьмем с собой. Чувствую, мне понадобиться выпить, прежде чем я пересеку Канал.

Интересно, насколько он опытный моряк? — подумала Кейт. И что за яхта этот «Мейфлауэр»? Стивен Лампарт рассказывал о ней, но она не могла вспомнить, что именно. И как он может быть уверен, что она заправлена топливом и готова к плаванию? Или он уже перешагнул границы своего сомнительного здравомыслия и находится в плену фантазий, в которых даже ветер всегда дует ему в паруса?

— Ну, вы собираетесь начинать? У нас не так много времени.

Кейт знала, что все ее движения должны быть медленными, обдуманными, спокойными, — любая неосторожность может оказаться роковой.

— Сейчас я достану сковороду со шкафа, — предупредила она. — Потом мне понадобится рубленое мясо и печенка из холодильника, тюбик томатной пасты и приправы из правого шкафа. Хорошо?

— Мне не нужен урок кулинарии. И помните: никаких ножей.

Начав приготовления, она размышляла об Алане. Что он сейчас делает? Что думает? Наверное, с минуту постоял неподвижно, соображая, что случилось, потом решил, что она пьяна, впала в истерику или сошла с ума, и вернулся к своим книгам. Нет, не может быть! Он знает, что ничего подобного с ней случиться не могло, а если бы она и сошла с ума, то вела бы себя совсем иначе. Но и представить себе, что он тут же начал действовать как надо — звонить в Ярд и требовать коммандера Дэлглиша, — тоже невозможно. Скорее всего он поведет себя как-то необычно, как повела бы себя она, заставь ее каталогизировать его библиотеку. Но упоминание «Тщетных усилий любви» было безошибочным. Он поймет, что она пыталась сообщить ему нечто важное и что она действует под принуждением. Не мог он забыть их разговор о Бероуне — лорде свиты. Читает же он газеты и должен знать, как происходят подобные вещи. Алан не может не понимать, в каком мире мы живем. При нормальных обстоятельствах она никогда бы с ним не говорила в таком тоне. Он достаточно хорошо ее знает, чтобы в этом не сомневаться. Впрочем, знает ли? Они были счастливы в постели более двух лет. Ни в ее теле для него, ни в его для нее не было никаких тайн. Но с каких пор это означает, что люди хорошо знают друг друга?

Стоя спиной к стене и не отводя пистолет от бабушкиной головы, Суэйн пристально следил, как она достает из холодильника упаковку мясного фарша, упаковку печени, готовится выкладывать их на сковороду.

— Вы бывали в Калифорнии? — спросил он.

— Нет.

— Это единственное место, где можно жить. Солнце. Океан. Все сверкает. Люди не серые, не испуганные, не полуживые. Впрочем, вам бы не понравилось. Это место не в вашем вкусе.

— Почему же вы туда не вернетесь?

— Не могу себе позволить.

— Из-за стоимости билета или из-за дороговизны жизни?

— Причина в другом. Отчим платит мне за то, чтобы я держался от него подальше. Если вернусь, потеряю денежное содержание.

— А работу разве найти нельзя?

— О, тогда я могу потерять кое-что еще. Тут замешан Сёра моего приемного папочки.

— Картина? Что вы с ней сделали?

— Догадливая. Как вы узнали? Историю искусств в полицейской школе, кажется, не изучают.

— Что вы с ней сделали?

— Несколько раз проткнул ножом. Мне хотелось испортить что-нибудь, чем он дорожит. В сущности, не так уж он ею и дорожил. Ему была важна ее стоимость. Воткнуть нож в мамочку было бы не так действенно, правда?

— А что с вашей матерью?

— О, она держится за моего отчима. Приходится, потому что деньги — у него. В любом случае дети ее никогда особо не заботили, по крайней мере собственные. Барбара была для нее слишком красива, она ее не любила. Боялась, что отчим ее слишком полюбит.

— А вас?

— Меня они оба знать не желают. И никогда не желали. Никто. Ни отчим, ни тот, что был до него. Но они меня узнают. Узнают!

Выложив фарш на сковороду, Кейт начала помешивать его лопаткой. Стараясь сохранять спокойствие в голосе, словно это был самый обычный ужин, а он — самый обычный гость, она сказала:

— Сюда бы нужен лук.

— Забудьте про лук. А где ваша мать?

— Моя мать умерла, а об отце я никогда ничего не знала. Я незаконнорожденная. — Сообщив ему это, она надеялась вызвать у него хоть какие-то человеческие эмоции — любопытство, жалость, презрение, наконец. Не сострадание, конечно, но даже презрение — уже было бы что-то, какой-никакой человеческий отклик. Если она хочет, чтобы они с бабушкой выжили, ей следует установить с ним хоть какие-то отношения, отличные от страха, ненависти, вражды. Но когда он заговорил, в его голосе не было ничего, кроме равнодушной насмешки:

— Ах, так вы из этих? У них у всех клеймо на плече — ублюдки. Как я не догадался? Я вам кое-что расскажу о своем отце. Когда мне было одиннадцать лет, он заставил меня сделать анализ крови. Пришел врач, воткнул мне в руку иглу. Я не мог смотреть, как моя собственная кровь всасывается в шприц. Меня охватил дикий ужас. Он пытался доказать, что я не его сын.

— Чудовищно поступить так с ребенком, — искренне посочувствовала Кейт.

— А он и был чудовищный человек. Но я ему отомстил. А вы поэтому пошли в полицию — чтобы отомстить всем нам?

— Нет, просто чтобы зарабатывать на жизнь.

— Есть же и другие способы. Вы могли бы стать приличной проституткой. Их очень не хватает.

— Проститутки — тот тип женщин, который вам нравится?

— Нет, тот тип, который мне нравится, не так легко доступен — невинные.

— Как Тереза Нолан?

— Значит, вам и это известно? Я ее не убивал. Она сама покончила с собой.

— Потому что вы заставили ее избавиться от ребенка?

— Ну, едва ли она могла рассчитывать вырастить его, не так ли? И как она могла доказать, что это мой ребенок? Вы ведь — все вы — никогда точно не знаете, кто отец. Если Бероун с ней и не спал, то хотел. Клянусь, хотел. Иначе почему бы он бросил меня тогда в реку? Я мог бы столько для него сделать, помочь ему, если бы он мне позволил. Но он не снисходил даже до того, чтобы говорить со мной. Кем он себя возомнил? Он собирался бросить мою сестру — мою сестру! — ради своей унылой шлюхи или ради своего Бога, какая, к черту, разница? Он собирался продать дом, сделать нас бедными и презираемыми. Он унизил меня в присутствии Дайаны. Что ж, не на того напал.

Голос звучал по-прежнему тихо, но Кейт казалось, что он звенит, заполняя все помещение, заряженный гневом и торжеством.

Его можно сейчас спрашивать о чем угодно, он хочет выговориться. Им всегда это нужно. Почти между прочим, выдавливая на сковороду томатную пасту из тюбика и доставая приправы, она спросила:

— Вы знали, что он будет в ризнице. Он бы не ушел из дома, никому не сказав, где его искать, тем более что умирающий мог послать за ним в любую минуту. Вы велели мисс Мэтлок солгать нам, но она знала, где он будет, и сообщила вам.

— Он дал ей номер телефона. Я догадался, что это телефон церкви, но позвонил в справочную. Номер, который они мне дали, совпал с тем, который оставил он.

— А как вы добрались с Камден-Хилл-сквер до церкви? В такси? На машине?

— На велосипеде, на его велосипеде. Взял ключ от гаража в шкафчике у мисс Мэтлок. Холлиуэлл к тому времени уже отбыл, что бы он там ни плел полиции. Свет у него в окнах не горел, и «ровера» не было. Я не стал брать «гольф» Барби — слишком бросается в глаза. А велосипед ничуть не медленнее, к тому же я мог подождать в тени кустов, пока дорога станет свободной, а потом быстро выехать. И я не стал оставлять его у церкви снаружи, где его могли увидеть. Спросил у Пола, можно ли ввести его внутрь и оставить в проходе. Погода была великолепная, так что насчет грязных следов от шин беспокоиться не стоило. Как видите, я все предусмотрел.

— Не все. Вы взяли спички.

— Но я вернул их на место. Спички ничего не доказывают.

— Значит, он впустил вас вместе с велосипедом. Вот это мне кажется странным — то, что он вас впустил.

— Это еще более странно, чем вы думаете. Гораздо более странно. В тот момент я этого не понимал, но теперь понимаю: он знал, что я приду. Он меня ждал.

Кейт содрогнулась от почти суеверного ужаса. Ей хотелось крикнуть: «Но он не мог знать! Это невозможно!» Вместо этого она спросила:

— А Харри Мак? Вам действительно пришлось его убить?

— Разумеется. Ему не повезло, что он туда забрел. Впрочем, бедному придурку так даже лучше. Не жалейте Харри Мака. Я оказал ему любезность.

Повернувшись к нему лицом, Кейт спросила:

— А Дайана Траверс? Ее тоже вы убили?

Он косо усмехнулся и посмотрел куда-то сквозь нее, будто бы вновь переживая тайное удовольствие.

— В этом не было необходимости. Водоросли сделали это за меня. Я просто вошел в воду и наблюдал, как она тонет. Сначала белое пятно рассекало воду, потом пошло ко дну — и ничего не осталось, только жидкая чернота. Я ждал, считая секунды. Вдруг рядом со мной вынырнула рука — только рука, бледная и словно бы отделенная от тела. Вот это было жутко. Вот так. Смотрите — вот так.

Он резко выбросил вперед левую руку со скрюченными пальцами. Кейт заметила натянутые сухожилия под молочно-белой кожей. Она молчала. Медленно расслабив пальцы, он уронил руку и сказал:

— А потом и она исчезла. Я продолжал ждать, отсчитывая секунды, но больше ничего не было, даже ряби на воде.

— И вы поплыли, оставив ее тонуть?

Его глаза не без усилия сосредоточились на ней, и она снова услышала в его голосе заряд ненависти и торжества.

— Она смеялась надо мной. Никто не смеет надо мной смеяться. И никто больше не будет.

— А что вы чувствовали потом, зная, что сделали в ризнице, помня всю эту кровавую бойню?

— Всегда нужна женщина, — не отвечая на ее вопрос, продолжил он, — и у меня под рукой она оказалась. Не такая, какую я бы выбрал сам, но приходится довольствоваться тем, что имеешь. Это тоже было очень предусмотрительно с моей стороны. Я знал, что она никогда не проговорится после того, что между нами было.

— Мисс Мэтлок. Вы использовали ее не раз и по разным поводам.

— Не больше, чем Бероуны. Они считали, что она им безгранично предана. И знаете почему? Потому что они никогда не давали себе труда задаться вопросом, что она должна думать на самом деле. Такая расторопная, такая преданная. Почти член семьи, если не считать того, что она им никогда не являлась. Она их ненавидит. Не осознает этого — пока не осознает по-настоящему, — но она их ненавидит и однажды прозреет. Как я. Эта старая сука леди Урсула… Я видел, что она с трудом сдерживается, чтобы не выдать своего отвращения, когда Ивлин к ней прикасается.

— Ивлин?

— Мэтти. У нее, знаете ли, есть имя. Это они дали ей кличку, как кошке или собаке.

— Если они годами чрезмерно загружали ее работой, почему она не ушла?

— Слишком труслива. Она немного свихнулась, а раз ты побывал в сумасшедшем доме, да еще твой папаша убийца, люди начинают относиться к тебе с подозрением. Они не уверены, что тебе можно доверить их драгоценных отпрысков или позволить хозяйничать на кухне. О, Бероуны использовали ее в хвост и в гриву. Почему только они решили, что ей доставляет удовольствие носиться с этой эгоистичной старухой и обмывать ее обвисшие груди? Господи, не дай мне Бог состариться!

— Вы состаритесь, — пообещала Кейт. — Там, куда вас отправят, о вас будут хорошо заботиться. Здоровое питание, ежедневные упражнения, сон за крепко запертой дверью. Вы доживете до глубокой старости.

Он рассмеялся:

— Но они меня не убьют, правда? Они не могут. И я снова выйду на свободу. Излеченный. Вы удивитесь, как быстро меня вылечат.

— Только не в том случае, если вы убьете офицера полиции.

— Тогда будем надеяться, что мне не придется этого делать. Когда эта штука будет готова? Я хочу поскорее уехать.

— Скоро, — пообещала Кейт. — Уже скоро.

В кухне запахло пряным соусом. Кейт достала банку с макаронами и бросила пригоршню в соус, предварительно поломав. Треск показался неестественно громким. Если Алан позвонил в полицию, подумала она, они должны быть уже здесь, готовятся, наблюдают, прослушивают. Интересно, как они все разыграют? Позвонят и начнут долгий процесс переговоров? Ворвутся внутрь? Наверное, ни то ни другое. Пока не дадут ей знать о своем присутствии, они будут слушать и наблюдать, зная, что рано или поздно он вместе с заложницами выйдет из квартиры. Тогда у них появится наиболее удобный шанс захватить его. Если, конечно, они действительно здесь. Если Алан принял меры.

— Господи, — вдруг сказал он, — какое жалкое место. Неужели вы этого не видите? Вы думаете, оно приличное. Нет, вы считаете, что оно более чем приличное. Вы даже гордитесь им, не так ли? Какой унылый, заурядный, мрачный, консервативный «хороший вкус». Шесть мерзких чашек, висящих на крючочках. Вам ведь больше не нужно, правда? Шесть человек — вполне достаточно. Больше никто не придет, потому что ему не хватит чашки. И в шкафу то же самое. Я заглянул. Я знаю. Всех предметов по шесть штук. Все целенькое. Ни щербинки. Все аккуратно расставлено. Шесть глубоких тарелок, шесть мелких, шесть десертных. Господи, мне достаточно было открыть этот шкаф, чтобы понять, что вы собой представляете. Вам никогда не хотелось прекратить считать посуду и начать жить?

— Если под жизнью вы подразумеваете насилие и хаос, то нет. Этого я достаточно насмотрелась в детстве.

Не отнимая пистолета от головы бабушки, он потянулся левой рукой назад и открыл защелку на дверце шкафа. Потом достал одну за другой мелкие тарелки и поставил их на стол.

— Они выглядят ненастоящими, правда? Кажется, что они не бьются. — Взяв одну тарелку, он грохнул ее о край стола.

Тарелка разломилась точно пополам. Он взял следующую. Кейт спокойно продолжала стряпать, слушая, как бьются одна за другой тарелки. Осколки он аккуратно складывал на столе. Пирамида росла. Каждый удар напоминал пистолетный выстрел. Если полиция действительно здесь, подумала Кейт, если у них есть прослушивающие устройства, они это услышат и постараются идентифицировать звуки. Им тоже может прийти в голову, что здесь стреляют.

— Вам повезло, что снаружи нет легавых. Они бы заинтересовались, что я здесь делаю. Жаль было бы старую суку, если бы они сюда ворвались. Битые тарелки — это не грязь, вот кровь и мозги… Их на столе аккуратно не сложишь.

— Как вам это удалось? — спросила Кейт. — Как вам удалось не насторожить его? Вы ведь должны были войти в комнату полуголым, с бритвой в руке. — Она задала вопрос, чтобы польстить ему, успокоить. Чего она не ожидала, так это его ответа. Он вырвался из него так, как если бы они были любовниками и он наконец получил возможность сделать долгожданное признание:

— Вы ничего не понимаете! Он хотел умереть, чтоб ему сгнить поскорее, хотел! Он практически просил об этом. Он мог попытаться остановить меня, взмолиться, уговорить, затеять драку. Попросить о пощаде. «Нет, пожалуйста, не делай этого. Пожалуйста!» Все, что я хотел от него услышать, — слово «пожалуйста». Одно-единственное. Смог же священник его произнести. Но Пол Бероун, конечно, нет. Он смотрел на меня с таким презрением. А потом повернулся спиной. Говорю вам, он повернулся ко мне спиной! Когда я вошел, полуобнаженный, с бритвой в руке, мы долго стояли, глядя друг на друга. Он уже знал. Конечно, знал. Но я бы не сделал этого, если бы он не вел себя со мной так, будто я какой-то недочеловек. Я ведь пощадил мальчика. Я умею быть милосердным. Кстати, тот мальчик болен. Если вы выберетесь отсюда живой, сделайте для него что-нибудь, ради Иисуса. Или вам тоже наплевать?

Синие глаза вдруг заблестели. Он плачет, догадалась Кейт. Он действительно плачет. Суэйн плакал безмолвно, ни один мускул не дрогнул на его лице. И у нее похолодела кровь, потому что она поняла: теперь возможно все. Она не испытывала жалости к нему — лишь отстраненное любопытство — и почти не смела дышать, опасаясь, чтобы у него не дрогнула рука, чтобы пистолет, прижатый к бабушкиной голове, не выстрелил. Она видела расширившиеся глаза старушки, остекленевшие так, словно та была уже мертва, ее застывшую от ужаса фигуру. Бабушка боялась даже моргнуть под дулом, больно вдавившимся в беззащитный череп. Но Суэйн взял себя в руки. Издав то ли всхлип, то ли смешок, он сказал:

— Господи Иисусе, ну и глупый, должно быть, вид у меня был: практически голый, в одних брюках, и с бритвой. Он не мог не заметить бритву, я ведь ее не прятал. Он должен был прийти в ужас, предотвратить… Но он знал, зачем я пришел, потому что посмотрел на меня так, словно сказал: «А, это ты. Как странно, что это оказался именно ты». Как будто у меня не было выбора. Как будто я был всего лишь инструментом. Безмозглым. Но у меня был выбор. И у него тоже. Господи, он ведь мог меня остановить. Почему он этого не сделал?!

— Я не знаю, — призналась Кейт. — Не знаю, почему он вас не остановил. — И спросила: — Вы сказали, что пощадили мальчика. Какого мальчика? Вы разговаривали с Дарреном?