— Но у вдовы алиби. Равно как и у любовника вдовы. А также, насколько мне известно, у всех остальных подозреваемых.

Дэлглиш, забрав свою папку, направился к двери, а вслед ему несся голос заместителя комиссара:

— Хоть одна физическая улика, Адам. Вот что нам необходимо. И ради Бога, постарайтесь добыть ее до того, как мы созовем следующую пресс-конференцию.

7

В понедельник утром Сара Бероун нашла на столе в вестибюле почтовую открытку, на которой был изображен бронзовый кот с сережками в ушах из Британского музея; на обороте — послание от Айвора, написанное его убористым прямым почерком:


«Безуспешно пытался тебе дозвониться. Надеюсь, ты чувствуешь себя лучше. Мы можем поужинать вместе в следующий вторник?»


Значит, он по-прежнему пользуется их старым кодом. У него всегда была наготове пачка открыток с изображениями экспонатов главных лондонских музеев. Любое упоминание о телефонном звонке означало предложение встретиться, а нынешнее послание гласило, что он просит ее быть у торгующего открытками киоска в Британском музее в следующий вторник. Время зависело от дня недели. По вторникам свидания всегда назначались на три часа дня. Как и всегда в подобных случаях, предполагалось, что она найдет возможность прийти. Если нет, ей следовало позвонить ему и сказать, что она не сможет поужинать с ним. Но Айвор не допускал мысли, что Сара не отменит все свои дела, когда получит открытку. Если встреча назначалась подобным образом, считалось, что это чрезвычайно важно.

Едва ли в случае необходимости полиция, не говоря уж о секретной службе, затруднится разгадать этот код, однако, может быть, именно его простота и открытость служили некоторой защитой. В конце концов, закон не запрещает друзьям вместе побродить часок по какой-нибудь галерее, а такая встреча позволяла им разговаривать обязательным в музеях шепотом, склоняться головами к одному и тому же путеводителю, двигаться произвольно, отыскивая пустые залы.

В те первые безрассудные месяцы, когда он только-только завербовал ее в «ячейку тринадцати» и когда Сара начинала влюбляться в него, она воспринимала эти открытки как любовные послания: таясь, подходила к столу в вестибюле, быстро просматривала почту, выхватывала открытку и всматривалась в нее так, словно эти убористые буковки могли сказать то, что ей так отчаянно хотелось услышать, но чего, как она знала, он никогда не напишет и тем более не скажет. Но сейчас она впервые прочла условный текст со смесью тоски и раздражения. Записка пришла слишком поздно: ей будет нелегко добраться до Блумсбери к трем. И почему, черт возьми, он просто не позвонит? Разрывая открытку на клочки, Сара впервые подумала, что вся эта конспирация — ребячество и не что иное, как результат его маниакальной потребности все засекречивать и манипулировать людьми. Они оба выглядят просто смешно.

Айвор, как всегда, был на месте вовремя — стоял перед стендом, выбирая открытки. Она подождала, пока он расплатится, и они молча проследовали в музей вместе. Он обожал египетские древности, и первым делом они почти машинально направились в залы первого этажа, где долго стояли все так же молча, пока он разглядывал огромный гранитный торс Рамсеса II. Однажды Саре пришло в голову, что эти мертвые глаза и изящно высеченный рот в полуулыбке над торчащей вперед бородой-косичкой являют собой мощный эротический символ их любви. Сколькими обтекаемыми, зашифрованными фразами обменялись они, стоя плечом к плечу перед этой статуей и словно впервые видя ее, и каждый раз Сара подавляла в себе искушение протянуть руку и ощутить в ладони пальцы Айвора. Но сейчас вся фараонская мощь иссякла. Это был всего лишь интересный экспонат, огромный треснувший гранитный монолит — не более того.

— Говорят, Шелли вдохновлялся этими чертами, когда писал своего «Озимандию».

— Я знаю.

Пара японских туристов, удовлетворив свое любопытство, засеменила на выход. Не меняя тона, Айвор сказал:

— Полиция, похоже, теперь более уверена в том, что твоего отца убили. Наверное, они получили результаты вскрытия и лабораторные анализы. Они приходили ко мне.

Холодок страха, словно струя ледяной воды, пробежал по спине Сары.

— Зачем?

— В надежде развалить наше алиби. Им это не удалось и, разумеется, не удастся. Во всяком случае, пока они не расколют тебя. К тебе они приходили еще?

— Один раз. Не коммандер Дэлглиш, а та женщина-инспектор и молодой человек, старший инспектор Массингем. Спрашивали о Терезе Нолан и Дайане Траверс.

— И что ты им сказала?

— Что видела Терезу Нолан дважды: первый раз, когда приходила навестить бабушку, пока она болела, и второй — во время того злополучного ужина, а Дайану не видела никогда. Разве не это я должна была сказать?

— Пойдем навестим Рыжего, — вместо ответа предложил он.

Рыжий, получивший свое имя из-за цвета оставшихся на голове волос, был сохранившейся благодаря горячим пескам пустыни мумией мужчины додинастической эпохи, умершего за три тысячелетия до Рождества Христова. Айвора он всегда завораживал, и они никогда не уходили из музея, не нанеся ему этого почти ритуального визита. Вот и сейчас Сара смотрела на иссохшее тело, скрючившееся на левом боку, на трогательный набор сосудов, содержавших некогда пищу и питье, призванные насыщать его дух на долгом пути через подземный мир, на дубинку, которой ему предстояло обороняться от призрачных опасностей, пока не достигнет он своих египетских небес. Быть может, оживи сейчас этот дух и предстань его взгляду эти яркие огни, огромный зал, живая фигура мужчины двадцатого века — он бы подумал, что достиг их. Но Сара никогда не разделяла любви Айвора к этому memento mori:^[35] иссушенность тела, даже его поза слишком уж явно напоминали о современных ужасах, о кадрах кинохроники, снятой в Берген-Бельцене. «Даже здесь, — подумала она, — он никогда не спрашивает, что думаю я, что чувствую, что бы мне самой хотелось посмотреть».

— Давай сходим в зал Дювина, — предложила она. — Я хочу посмотреть на фриз Парфенона.

Они медленно двинулись к выходу, не отрывая взглядов от раскрытого общего путеводителя.

— Дайана Траверс… — Сара запнулась. — Ты говорил мне, что ее внедрили на Камден-Хилл-сквер не для того, чтобы шпионить за частной жизнью моего отца. Ты говорил, вас интересует только его работа и вы хотите выяснить, что это за новый учебник тактических средств полиции. Наверное, я была наивна. Не понимаю, почему я тебе поверила? Но так ты мне говорил.

— Мне не нужно посылать члена ячейки чистить фамильное серебро Бероунов, чтобы узнать, что написано в полицейском учебнике. Но она была внедрена туда не затем, чтобы шпионить за его частной жизнью; во всяком случае, в первую очередь — не за этим. Я отправил ее туда, чтобы у нее было ощущение, будто она выполняет важное задание, будто ей доверяют. Это отвлекало ее, пока я думал, что с ней делать.

— Что ты имеешь в виду? Она была членом ячейки, ее же приняли на место Роуз, когда та вернулась в Ирландию.

— Это она думала, что является членом ячейки, а на самом деле таковым не была. Собственно, почему бы и не рассказать тебе теперь, когда она мертва? Дайана Траверс была шпионкой специальной службы.

Он всегда учил ее не смотреть на него, когда они разговаривают, а продолжать изучать экспонаты, читать путеводитель или смотреть прямо перед собой. Сейчас, глядя прямо перед собой, Сара сказала:

— Почему ты нам не рассказал?

— Четверым рассказал, остальным — нет. Я никогда не рассказываю все всем.

Сара, разумеется, знала, что его членство в РРД было лишь прикрытием для «ячейки тринадцати». Но и сама ячейка, вероятно, была прикрытием для его собственной тайной деятельности. Как русская матрешка: открываешь одну куклу — и обнаруживаешь в ней другую. Значит, было только четыре человека, которым он доверял безоговорочно и с которыми советовался; она в их число не входила. «Доверял ли он мне вообще когда-либо, с самого начала?» — подумалось ей.

— Тогда, четыре года назад, когда ты впервые мне позвонил и попросил сделать снимки Брикстона, это входило в план моей вербовки? — спросила она. — Ты хотел заполучить в РРД дочь члена парламента — тори?

— Отчасти. Я знал о твоих политических пристрастиях и о том, что ты недовольна недавним вторым браком отца. Самое подходящее время, чтобы подступиться к тебе. Потом мой интерес стал, скажем, более личным.

— Но ты когда-нибудь любил меня?

Он нахмурился. Сара знала, как он ненавидел, когда затрагивали личную жизнь, область чувств.

— Ты мне нравилась, — ответил он, — и сейчас нравишься, я уважаю тебя и испытываю физическое влечение. Можешь называть это любовью, если предпочитаешь употреблять именно это слово.

— А как ты это называешь, Айвор?

— Я называю это симпатией, уважением, физическим влечением.

Они вошли в зал Дювина. Над ними воспарили вздыбившиеся кони с фриза Парфенона; мчащиеся в своих колесницах обнаженные воины в развевающихся плащах, музыканты, старейшины и девственницы, почтительно приближающиеся к восседающим на возвышении богам и богиням. Но Сара смотрела на эту красоту невидящим взором. «Мне нужно знать, мне нужно знать все, — мысленно твердила она. — Я должна посмотреть правде в глаза».

— Это ты послал то анонимное письмо отцу и в «Патерностер ревю»? Не слишком ли это мелко для тебя, народного революционера, великого борца против угнетения, пророка Нового Иерусалима, скатиться до сплетен, клеветы, до такой детской злобности? Ты думал, что делаешь?

— Хотел немного поозорничать.

— Ты это так называешь? Опорочить приличного человека — по-твоему, это озорство? И только ли моего отца? Ведь большинство твоих жертв на твоей стороне — это люди, отдавшие годы жизни лейбористскому движению, делу, которое ты, как подразумевается, поддерживаешь.

— Приличия здесь ни при чем. Это война. Приличные люди могут вести войны, но они их не выигрывают.

Через зал медленно прошла небольшая группа посетителей.

— Если берешься организовывать революционную группу, — продолжил Айвор, — даже маленькую, и твои люди вынуждены ждать настоящего дела, то ты обязан их чем-то занять, держать в форме, создавать у них иллюзию, что они делают нечто важное. Одной болтовни недостаточно. Должно быть действие. Отчасти это тренировка на будущее, отчасти — поддержание морального духа.

— Отныне все это тебе придется делать без меня, — сказала Сара.

— Это я уже понял. Понял после твоей встречи с Дэлглишем. Но я хотел бы, чтобы ты оставалась с нами, хотя бы номинально, пока не закончится расследование. Не хочу ничего сообщать остальным, пока Дэлглиш повсюду сует свой нос. Потом можешь вступить в лейбористскую партию. Там тебе будет лучше. Или в социал-демократическую. Выбирай — разницы никакой. Все равно к сорока годам ты станешь тори.

— Значит, ты все еще мне доверяешь? Иначе не стал бы говорить всего этого, понимая, что я ухожу.

— Разумеется. Я ведь тебя знаю. Ты унаследовала отцовскую гордость, а посему не захочешь, чтобы говорили, будто ты предаешь любовника в отместку за то, что он бросил тебя. И тебе не захочется, чтобы твои друзья и даже твоя бабушка узнали, что ты состояла в заговоре против собственного отца. Считай, что я полагаюсь на твои буржуазные добродетели. И не слишком при этом рискую, заметь. Ячейка будет распущена, переформирована, место встреч изменено. Теперь это в любом случае необходимо.

Вот еще один аспект революционной борьбы, подумала Сара: изучить достоинства человека и обратить их против него же.

— Что касается отца… — сказала она. — Я узнала о нем нечто, чего не сознавала, пока он был жив: он старался быть добрым. Впрочем, для тебя это, полагаю, пустой звук.

— Не совсем пустой. Я не уверен, что именно ты имеешь в виду, но думаю, он старался вести себя так, чтобы не слишком отягощать свою совесть чувством вины. Мы все стараемся. Учитывая его политическую деятельность и образ жизни, ему это было нелегко. Вероятно, в конце концов он оставил попытки.

— Я говорила не о политике. К политике я не имела никакого отношения. Знаю, ты думаешь, что к ней все имеет отношение, но возможна и другая точка зрения. Существует мир и за пределами политики.

— Надеюсь, ты будешь в нем счастлива.

Они шли теперь к выходу, и Сара, сознавая, что это было их последнее совместное посещение музея, удивилась тому, как мало это ее огорчало.

— Но Дайана Траверс… Ты сказал, что устроил ее на Камден-Хилл-сквер, пока не решишь, что с ней делать. И что ты сделал? Утопил ее?

Впервые за все это время она увидела, что он рассердился.

— Не надо разыгрывать мелодраму.

— Но тебе ее смерть оказалась на руку, не так ли?

— О да, и не только мне. Есть еще кое-кто, у кого был гораздо более веский мотив избавиться от нее, — твой отец.

Забыв о необходимости соблюдать конспирацию, Сара почти закричала:

— Папа? Но его там не было! Его ждали, но он не приехал.

— О нет, он там был. В тот вечер я следил за ним. Можешь считать это тренировкой по наружному наблюдению. Я ехал за ним всю дорогу до «Черного лебедя» и видел, как он свернул в подъездную аллею. Если решишь поговорить с Дэлглишем, который, похоже, вызывает у тебя потребность в сентиментальных девических откровениях, то я сочту необходимым довести до его сведения именно эту информацию.

— Ты этого не сделаешь, ты не сможешь. Во всяком случае, тогда тебе придется признаться, что ты и сам там был. А если речь зайдет о мотивах, то Дэлглиш наверняка сочтет, что ваши мотивы друг друга стоят. При этом ты жив, а он мертв.

— Только в отличие от твоего отца у меня есть алиби. На сей раз настоящее. Я поехал прямо в Лондон на собрание социальных работников в ратуше. Я чист. А он? Его посмертная репутация под угрозой. Мало тебе Харри Мака? Подумай об этом, если захочешь сделать анонимный звонок в специальную службу.

8

Утро вторника предвещало наилучший день для поездки за город. Солнце то выходило, то скрывалось, но грело на удивление жарко, и небо между плывущими облаками было высоким и воздушно-голубым. Дэлглиш ехал быстро и почти все время молчал. Кейт ожидала, что они отправятся прямо в коттедж «Риверсайд», но дорога шла мимо «Черного лебедя», и когда они оказались рядом, он остановил машину, подумал, потом свернул к ресторану.

— Выпьем пива, — сказал он. — Я хочу пройтись вдоль реки, посмотреть на коттедж с берега. Берег принадлежит Хиггинсу, большая его часть, во всяком случае. Так что лучше, чтобы он знал, что мы здесь.

Они оставили «ровер» на пустой, если не считать «ягуара», «БМВ» и двух «фордов», стоянке и направились ко входу. Генри приветствовал их с равнодушной вежливостью, словно не знал, следует ли ему их узнать, и в ответ на вопрос Дэлглиша сообщил, что «месье в Лондоне». В баре не было никого, кроме квартета бизнесменов, заговорщически склонившихся над своим виски. Бармен с детским лицом, в белой накрахмаленной куртке с бабочкой, подал им превосходный настоящий эль, которым «Черный лебедь» гордился, после чего начал перетирать стаканы и наводить порядок на стойке — как будто надеялся, что подобная демонстрация занятости может удержать Дэлглиша от нежелательных вопросов. «Интересно, как Генри удалось дать ему понять, кто мы?» — усмехнулся про себя Дэлглиш. Они с Кейт взяли кружки, уселись у дровяного очага и выпили эль в приятном молчании. Потом, пройдя через стоянку, вышли через ворота в кустарниковой изгороди на берег реки.

Стоял один из тех чудесных дней английской осени, которые чаще всплывают в памяти, чем выдаются в жизни. Мягкий свет по-весеннему теплого солнца делал еще более интенсивными яркие цвета травы и земли, а воздух навевал Дэлглишу сладкие воспоминания об осенней поре его детства: древесный дымок, спелые яблоки, последние снопы на полях и остро пахнущий морем ветерок. Течение подгоняемой ветром Темзы здесь было быстрым. Ветер пригибал к земле растущую у кромки воды траву и небольшими водоворотами взвихрял волны, подмывавшие берег. Под радужной зелено-голубой поверхностью воды, на которой свет играл и переливался, как на цветном стекле, волнообразно струились острые как лезвие водоросли. За купами ив на дальнем берегу мирно паслось стадо фризских коров.

Ярдах в двадцати вниз по течению виднелось бунгало на сваях, которое, как можно было догадаться, и являлось пунктом их назначения. И Дэлглиш, как тогда, в Сент-Джеймсском парке, снова почувствовал, что здесь он найдет ключик, который долго искал. Но он не спешил. Подобно ребенку, намеренно оттягивающему миг удовольствия, он радовался тому, что они приехали загодя, и наслаждался нечаянно выдавшимися минутами тишины. И вдруг он испытал прилив бурного восторга, столь неожиданный и острый, что даже задержал дыхание, словно надеялся остановить время. Такие моменты безудержной, физически ощущаемой радости выпадали ему редко и никогда — в разгар расследования убийства. Но наваждение прошло, и он услышал свой собственный вздох. Заглушая только что пережитый всплеск эмоций обыденностью, он произнес:

— Должно быть, это и есть коттедж «Риверсайд».

— Думаю, да, сэр. Принести карту?

— Нет. Скоро мы и так это выясним.

Тем не менее он медлил, желая еще хоть на минуту продлить это состояние покоя, ощутить, как ветер ласково шевелит его волосы. И был благодарен Кейт за то, что она делила с ним этот чудный момент, не давая понять, будто ее молчание есть проявление сознательной дисциплины. Да, он выбрал ее, потому что в команде была нужна женщина, и не жалел о своем выборе, который отчасти был продиктован рациональными соображениями, отчасти — интуицией. Теперь он знал: интуиция его не подвела. Было бы не совсем честно сказать, что между ними вообще не существовало физического влечения.

По его опыту, оно — пусть отрицаемое или неосознанное — почти всегда возникало между более или менее привлекательными сослуживцами противоположного пола, которым приходится работать в тесном контакте. Он бы не остановил свой выбор на ней, если бы ее привлекательность вызывала у него опасения, но определенная привлекательность была налицо и не оставляла его равнодушным. Однако, несмотря на легкий оттенок сексуальности в их отношениях, ему было на удивление легко с ней работать. Она всегда интуитивно догадывалась, чего он хочет, знала, когда помолчать, не проявляла подобострастия. Он подозревал, что она яснее осознает его слабости, лучше понимает его и судит о нем более здраво, чем любой из его подчиненных-мужчин. В ней не было и намека на жестокость Массингема, но при этом она ничуть не была сентиментальна. Хотя, как он успел убедиться, женщины-полицейские вообще редко бывают сентиментальны.

Дэлглиш в последний раз взглянул на коттедж. Если бы он поддался искушению пройтись по берегу в тот свой первый визит в «Черный лебедь», то увидел бы его нелюбопытным, уничижительным взглядом, и коттедж показался бы ему жалко-претенциозным. Теперь же, когда его хрупкие стены, казалось, чуть вибрировали сквозь пелену поднимавшегося от реки легкого тумана, дом таил в себе тревожное обещание. Он был построен в тридцати ярдах от воды и окружен широкой верандой. Слева, вверх по течению, находилась маленькая пристань. Дэлглиш различил пятачок бугристой земли в желто-белую крапинку — вероятно, засеянный осенними ромашками: потуга устроить палисадник. Издали выкрашенный блестящей белой краской дом казался ухоженным. Тем не менее вид у него был как у временного жилища. Едва ли Хиггинсу доставляет удовольствие то, что он торчит посреди его луговых владений.

Пока они разглядывали коттедж, из боковой двери вышла коренастая женщина и направилась к пристани, по пятам за ней семенила собака. Женщина спустилась в лодку, наклонилась, чтобы отвязать ее, села на весла и стала методично грести, направляясь к противоположному берегу, туда, где находился «Черный лебедь». Собака дисциплинированно сидела на носу. Когда лодка приблизилась, они увидели, что это помесь пуделя с каким-то терьером: густая шерсть и любопытная доброжелательная лохматая морда. Дэлглиш и Кейт наблюдали, как женщина склонялась и выпрямлялась, работая веслами, лодка медленно преодолевала течение, сносившее ее вправо от них. Когда она наконец ткнулась в берег, они подошли, Дэлглиш поймал брошенный ему конец веревки и подтянул лодку. Оказалось, что место, куда причалила женщина, не случайно: у воды в землю был врыт стальной столбик. Дэлглиш накинул на него веревку и протянул женщине руку. Она схватила ее и, одноногая — Дэлглиш заметил ортопедический ботинок на ее левой ступне, — почти одним махом выпрыгнула на сушу. Пес выскочил вслед за ней, обнюхал брюки Дэлглиша и устало плюхнулся на землю, будто вся тяжесть переправы досталась именно ему.

— Вы, должно быть, мисс Миллисент Джентл, — сказал Дэлглиш. — Если так, то мы как раз направляемся к вам. Это мы звонили вам сегодня из Скотленд-Ярда. Познакомьтесь: инспектор Кейт Мискин, а меня зовут Адам Дэлглиш.

Лицо у женщины было круглое и сморщенное, как перележалое яблоко. Иссеченные морщинами бурые щеки походили на твердые мячики под маленькими глазками, которые, когда она ему улыбнулась, превратились в две узкие щелочки. Карие радужные оболочки блестели, как отполированные камешки. На женщине были бесформенные коричневые слаксы и линялая мужская безрукавка на теплой подкладке поверх видавшего виды джемпера. На голову была глубоко надвинута смешная вязаная шапка в зеленую и красную полосу с ушами, на кончиках которых висели хвостики из сплетенной в косички шерсти, заканчивающиеся красными бомбонами. Мисс Джентл производила впечатление садового гнома, пережившего слишком много зим. Но когда она заговорила, ее голос, низкий и звучный, показался Дэлглишу самым красивым из когда-либо слышанных женских голосов.

— Я ждала вас, конечно, коммандер Дэлглиш, но не раньше чем через полчаса. Рада приятной неожиданности. Я бы перевезла вас на тот берег, но из-за Мейкписа пришлось бы брать вас по очереди, на что ушло бы много времени. Здесь по дороге миль пять, но, может быть, вы на машине?

— Мы на машине.

— Ну разумеется, вы же офицеры полиции. Какая я глупая. Тогда буду ждать вас. Я приплыла сюда отправить письма. Мистер Хиггинс разрешает мне оставлять их в вестибюле ресторана на столе; их забирают вместе с его корреспонденцией. Иначе до ближайшего почтового ящика мне надо было бы тащиться две мили. Учитывая то, что мой дом ему как соринка в глазу, это очень любезно с его стороны. Дорогу вы найдете легко. У первого поворота налево будет указатель на Фролайт, свернете туда, переедете через горбатый мост, потом — снова налево, к ферме мистера Роланда, там тоже стоит указатель с нарисованной на нем фризской коровой, дальше увидите дорогу, ведущую к реке и моему дому. Ошибиться невозможно. Надеюсь, вы не откажетесь от чашки кофе?

— Спасибо, с удовольствием.

— Я так и думала, отчасти еще и поэтому приплыла сюда. Мистер Хиггинс любезно разрешил мне купить лишнюю пинту молока. Вы ведь приехали из-за сэра Пола Бероуна, не так ли?

— Да, мисс Джентл, из-за него.

— Когда вы позвонили, я сразу догадалась. Милый добрый человек. Ну, встретимся минут через десять.

Она быстро захромала к «Черному лебедю», пес тут же вскочил и последовал за ней, а они не торопясь пошли к стоянке. Следуя указаниям мисс Джентл, они без труда нашли дорогу, но Дэлглиш ехал медленно, понимая, что иначе они приедут раньше, и желая дать ей время вернуться домой первой и приготовиться к их визиту. Скорее всего фамилия Джентл^[36] не была ее псевдонимом, хотя для романтической романистки такой псевдоним был бы весьма уместен. Дэлглиш чувствовал, как Кейт, сидя рядом, умело сдерживает нетерпение. Но десять минут спустя они все же свернули на проселок, ведущий к коттеджу.

Он тянулся через неогороженное поле, которое в худшие зимние периоды наверняка представляло собой непроходимую трясину. Вблизи дом выглядел более основательным, чем издали. Цветник, сейчас по-осеннему печально-увядший и растрепанный, обрамлял гаревую дорожку, ведущую к боковой лесенке, под которой Дэлглиш заметил накрытые брезентом жестяные банки, скорее всего с керосином. Позади дома находился огородик: чахлые вилки белокочанной и ребристые стебли брюссельской капусты, выглядывающие из земли круглые луковицы с оборванными перьями и остатки вьющихся бобов, чьи увядающие плети как тряпки свисали с прутьев, к которым были привязаны. Запах реки ощущался здесь острее, и Дэлглиш легко представил себе, как все это выглядит зимой: холодный туман, поднимающийся от воды, заболоченные поля и единственный раскисший проселок, ведущий к заброшенной сельской дороге.

Но когда мисс Джентл, улыбаясь, открыла дверь и впустила их в дом, они попали в неунывающе светлый мир. Глядя через широкие окна гостиной, можно было представить, что ты на корабле, — отсюда виднелись лишь перила веранды и речная гладь. Несмотря на неуместный здесь кованый чугунный очаг, комната представляла собой скорее обычную городскую, а не дачную гостиную. Одна стена, оклеенная несуразными обоями в розовых бутонах и малиновках, почти полностью была завешана картинами: старые акварели с сельскими пейзажами; пара гравюр с изображениями Винчестерского и Уэльсского соборов; четыре ранневикторианские картинки мод, вставленные в общую рамку; вышитый шерстью и шелком ангел, приветствующий апостолов у разверстой могилы; две весьма недурные портретные миниатюры в овальных медальонах. Дальняя стена была покрыта книгами, среди которых, как заметил Дэлглиш, были и произведения самой мисс Джентл в новеньких суперобложках. По обе стороны от очага стояли легкие кресла, а между ними — складной стол, на котором уже были приготовлены молочник и три чашки с цветочным рисунком. С помощью Кейт мисс Джентл подтащила к нему — для второго гостя — маленькое кресло-качалку. Мейкпис, встречавший их вместе с хозяйкой у двери, плюхнулся перед незажженным очагом и испустил зловонный вздох.

Кофе мисс Джентл принесла почти сразу же. Видимо, поставила чайник заранее и оставалось лишь залить кофе кипятком. Сделав глоток, Дэлглиш испытал угрызения совести: он совершенно не подумал о том, какое неудобство для одиноко живущей женщины представляют собой неожиданные посетители, и догадался, что переплыть реку ее заставила скорее необходимость купить молока, нежели отправить почту.

— Вы знаете, конечно, — мягко начал он, — что сэр Пол мертв.

— Да, знаю. Он был убит, и именно поэтому вы здесь. Как вы меня нашли?

Дэлглиш рассказал, как они наткнулись на ее книгу.

— Все, что случилось с ним в последние несколько недель жизни, для нас очень важно, — продолжил он. — Вот почему мы попросили бы вас рассказать нам в точности, что произошло здесь вечером седьмого августа. Вы его видели?

— О да, я его видела. — Она поставила чашку и поежилась, словно ей вдруг стало холодно, потом устроилась поудобнее, как будто приготовившись рассказывать сказку собравшимся у камина детям. — Я действительно прекрасно лажу с мистером Хиггинсом. Разумеется, ему хотелось бы купить коттедж и снести его, но я ему сказала, что после моей смерти он получит право первого выбора от моих душеприказчиков, — мы с ним всегда шутим на эту тему. А «Черный лебедь» очень приличное заведение с милой и спокойной клиентурой. Но в тот вечер публика там была совсем другая. Я хотела поработать, однако доносившиеся оттуда крики, визги, смех молодежи мешали. Я вышла на берег и увидела четверых человек в лодке. Они весьма опасно ее раскачивали: двое встали и пытались поменяться местами. Мало того что они шумели, так еще и вели себя глупо. Я попробовала связаться с рестораном по телефону, но не смогла дозвониться, тогда мы с Мейкписом стали переправляться на лодке. Я направилась к своему обычному месту — приближаться к ним и увещевать их было бы небезопасно, сил у меня теперь не так много, как прежде. Подплывая к берегу, я увидела еще двоих мужчин.

— Вы знали, кто они?

— Тогда — нет. К тому времени уже стемнело, а свет из парка лишь слабо просачивался сквозь кусты. Потом в одном из мужчин я узнала сэра Пола Бероуна.

— Что они делали?

— Дрались. — Мисс Джентл произнесла это слово без малейшего осуждения, Дэлглишу показалось — даже с некоторым удивлением, что он спрашивает. Можно было подумать, будто драку в темноте на берегу реки она считает вполне естественным занятием для двух джентльменов, которым больше нечего делать. — Они меня, разумеется, не заметили, — продолжила она. — Над кромкой берега торчала только моя голова. Я боялась, что Мейкпис залает, но приказала ему молчать, и он сдерживался, хотя видно было, как ему хотелось присоединиться к потасовке. Я все думала, следует ли мне самой вмешаться, но решила, что это будет неприлично и к тому же совершенно бесполезно, — мужчины явно выясняли личные отношения. То есть это выглядело совсем не так, как если бы один ни с того ни с сего напал на другого, — в этом случае, конечно, остановить драку было бы моим долгом. Второй мужчина казался гораздо ниже ростом, чем сэр Пол, что в некотором смысле ставило их в неравное положение. Но с другой стороны, он был моложе, что уравнивало их возможности. Они отлично обходились без нас с Мейкписом.

Дэлглиш не смог побороть желания взглянуть на Мейкписа, спокойно дремавшего перед очагом. Трудно было предположить, что у пса достало бы энтузиазма облаять, а тем более укусить кого-нибудь.

— Кто победил? — спросил он.

— О, сэр Пол. Он нанес удар — кажется, он называется хуком — в челюсть противнику, и этого, судя по всему, оказалось достаточно. Более молодой человек упал, тогда сэр Пол поднял его за воротник и штаны, как куклу, и бросил в воду. Раздался всплеск. «Боже милостивый, — сказала я Мейкпису, — какой необычный у нас с тобой выдался вечер!»

Дэлглиш подумал, что описание начинает смахивать на эпизод из книги мисс Джентл.

— Что было потом? — спросил он.

— Сэр Пол зашел в воду и вытащил мужчину. Он, конечно, не хотел, чтобы тот утонул. Может, не знал, умеет ли он плавать. Потом он бросил его на траву, сказал что-то, чего я не расслышала, и пошел в моем направлении. Когда он проходил мимо, я высунула голову и сказала: «Добрый вечер. Не думаю, что вы меня помните, но прошлым летом в июне мы встречались в Хартфордшире на празднике консервативной партии. Я навещала там племянницу. Меня зовут Миллисент Джентл».

— Что он сделал?

— Он подошел, присел возле моей лодки и пожал мне руку. Он был совершенно спокоен, ничуть не смущен. Вода, конечно, текла с него ручьями, и на щеке виднелась кровь — видимо, она была оцарапана. Но он владел собой так же хорошо, как там, на празднике консерваторов. «Я видела, как вы дрались, — сказала я. — Вы ведь не убили его, правда?» «Нет, я не убил его, — ответил он. — Только хотел». Потом он извинился, а я сказала, что нет нужды извиняться. Он начал дрожать — было не так тепло, чтобы стоять в мокрой одежде, — и я предложила ему обсохнуть в моем доме. «Это очень любезно с вашей стороны, — сказал он, — но сначала мне нужно переставить машину». Я поняла, разумеется, что он имеет в виду. Лучше было убрать машину, пока в «Черном лебеде» не заметили ее и не узнали, что он здесь. Политик должен проявлять осмотрительность. Я предложила ему припарковать ее где-нибудь на обочине дороги и сказала, что буду ждать его чуть выше по реке. Он, конечно, мог добраться до моего дома в объезд, но это не меньше пяти миль, а он и впрямь сильно замерз. Итак, он скрылся, а я стала ждать его. Это продолжалось недолго. Он вернулся меньше чем через пять минут.

— А что случилось с другим человеком?

— Этого я уже не видела, только знала, что с ним все будет в порядке. Видите ли, он был не один. С ним была девушка.

— Девушка? Вы уверены?

— О да, совершенно уверена. Она вышла из кустов и смотрела, как сэр Пол бросил его в воду. Ее невозможно было не заметить — она была полностью обнажена.

— Вы могли бы ее опознать?

Не дожидаясь просьбы, Кейт открыла сумку и передала ему фотографию.

— Разве это не та самая девушка, которая утонула? — спросила мисс Джентл. — Возможно, тогда на берегу была именно она, но лицо я видела не отчетливо. Как уже говорила, света было мало, а они находились ярдах в сорока от меня.

— Что она делала?

— Она смеялась. И это было очень странно. Просто заходилась от смеха. Когда сэр Пол вошел в воду, чтобы помочь мужчине, она села на траву, совершенно голая, и продолжала хохотать. Конечно, не следует смеяться над чужим несчастьем, но он действительно выглядел очень смешно. Престранная была сцена: двое мужчин, выбирающихся из воды, и голая девушка, сидящая на берегу и покатывающаяся со смеху. Смеялась она весьма заразительно — весело, во все горло. Ее смех звенел над водой и не был злобным, но, сдается мне, мог бы быть.

— А что происходило в это время на лодке с остальной компанией?

— Они двигались вниз по течению к «Черному лебедю». Возможно, им стало немного не по себе: река ночью такая черная и кажется странной, почти зловещей. Я-то теперь уже привыкла и не боюсь, но им наверняка захотелось вернуться к свету и теплу.

— Значит, когда вы начали грести вверх по течению, мужчина и девушка вместе оставались на берегу и вас они не заметили?

— Да. Там река едва заметно изгибается, и у кромки воды растут высокие камыши. Я быстро потеряла их из виду. А потом тихо сидела и ждала, пока не появился сэр Пол.

— Откуда он пришел?

— Оттуда же, откуда я приплыла, — он прошел через автомобильную стоянку.

— Мужчину с девушкой нельзя было ни слышать, ни видеть оттуда, где вы находились?

— Видеть — нет, но когда мы поплыли к другому берегу, я все еще слышала ее смех. Мне приходилось действовать очень осторожно: ведь на борту, кроме Мейкписа, был теперь пассажир и лодка низко осела.

Дэлглиш представил себе забавную картинку: утлая лодчонка, в ней два человека и бдительно застывший на носу Мейкпис. Он чуть не рассмеялся, чего не мог ожидать от себя в разгар расследования убийства, и испытал даже чувство благодарности к этой женщине.

— Как долго вы еще слышали смех девушки? — спросил он.

— Почти пока мы не достигли противоположного берега. А потом смех вдруг разом оборвался.

— В этот миг вы услышали что-нибудь — плеск воды, крик?

— Ничего. Но если она нырнула умело, особого плеска и не было бы. Впрочем, я едва ли услышала бы его за скрипом уключин.

— Что случилось потом, мисс Джентл?

— Сначала сэр Пол попросил разрешения воспользоваться телефоном, чтобы сделать местный звонок. Он не сказал, куда собирается звонить, а я, разумеется, не спрашивала. Я оставила его здесь, а сама пошла на кухню, чтобы он мог разговаривать свободно. Потом я предложила ему принять горячую ванну, включила электрическую колонку и зажгла все свои керосиновые плитки. Было не время экономить. И еще я дала ему дезинфицирующее средство — протереть ранку. Не то чтобы парень оцарапал сэра Пола серьезно, но его манера драться показалась мне какой-то не мужской. Пока сэр Пол принимал ванну, я высушила его одежду в сушилке; стиральной машины у меня нет, да она мне, в сущности, и не нужна, я ведь живу одна. Теперь, когда существуют быстросохнущие ткани, я даже простыни могу легко стирать руками. А вот без сушилки мне не обойтись. Да, я дала ему старый отцовский домашний халат, пока не высохнет его одежда. Он чисто шерстяной и исключительно теплый. Теперь таких уже не делают. Когда сэр Пол вышел в нем из ванной, я еще подумала: какой он в нем красивый. Мы уселись у камина и стали пить горячее какао, которое я сварила. Мне пришло в голову, что он, наверное, предпочел бы что-нибудь покрепче, и предложила ему вина из бузины. Он ответил, что предпочитает какао. То есть на самом деле он не сказал, что предпочитает какао, он бы с удовольствием попробовал вина, не сомневается, что оно замечательное, но в его положении лучше выпить чего-нибудь горячего. Я согласилась. Когда умираешь от холода, действительно нет ничего лучше чашки горячего какао. Я варю его на цельном молоке. А тогда как раз заказала лишнюю пинту — собиралась приготовить на ужин запеканку из цветной капусты с сыром. Удачно вышло, правда?

— Очень удачно, — согласился Дэлглиш. — Вы рассказывали все это кому-нибудь еще?

— Никому. Я бы и вам не рассказала, если бы вы не позвонили и не сказали, что он мертв.

— Он просил вас молчать?

— О нет, он бы никогда этого не сделал, не такой он был человек. К тому же он знал, что я и так никому не расскажу. Всегда ведь знаешь, на кого можно положиться, а на кого нет, правда? Если знаешь, что можешь, зачем просить? Если знаешь, что не можешь, — какой смысл просить?

— Пожалуйста, не рассказывайте никому и дальше, мисс Джентл. Это может быть важно.

Она молча кивнула. Удивляясь, почему это кажется ему существенным и зачем понадобилось немедленно это выяснить, Дэлглиш спросил:

— О чем вы с ним говорили?

— Не о драке; во всяком случае, о ней — совсем немного. Я спросила: «Наверное, это из-за женщины?» Он подтвердил.

— Из-за той обнаженной девушки, которая смеялась?

— Не думаю. Не знаю почему, но мне так не кажется. У меня такое чувство, что все гораздо сложнее. И полагаю, он не стал бы драться у нее на глазах — по крайней мере если бы знал, что она там. Но похоже, он этого не знал. Она, видимо, спряталась в кустах, когда увидела его.

Так вот почему Бероун оказался на берегу, подумал Дэлглиш. Он приехал, чтобы поучаствовать в вечеринке, поздравить жену и любовника жены, сыграть свою роль в этой цивилизованной шараде: роль благовоспитанного мужа — традиционного персонажа любого фарса. А потом услышал журчание воды и ощутил речной запах, обещавшие несколько минут одиночества и покоя. Поколебавшись немного, прошел через ворота, миновал кусты, автомобильную стоянку и вышел на берег. Пустяк, мимолетное побуждение, но оно привело его к той кровавой драме в ризнице.

И должно быть, именно в этот момент Суэйн, стягивая рубашку через голову, вышел из кустов как воплощение всего того, что Бероун презирал в собственной жизни, в себе самом. Он потребовал, чтобы тот рассказал о связи с Терезой Нолан… Или он уже сам все знал? Может быть, это был еще один секрет, который она открыла ему в своем предсмертном письме, — имя любовника?

Мягко, но настойчиво Дэлглиш вернул мисс Джентл к своему вопросу:

— Так о чем вы все же говорили, мисс Джентл?

— Главным образом о моей работе, моих книгах. Он искренне интересовался тем, как я начала писать, откуда черпаю свои сюжеты. Конечно, у меня уже шесть лет ничего не выходит — тот род литературы, к которому я причастна, нынче не в моде. Мистер Херн, всегда такой милый, такой отзывчивый, любезно объяснил мне это. Романтическая литература стала теперь более реалистичной. Боюсь, я слишком старомодна. Но изменить себя не могу. Люди порой бывают немного безжалостны к романистам романтического толка, я знаю, но мы такие же писатели, как и все другие. Пишешь то, что тебе требуется излить на бумаге. И все же мне повезло. У меня есть здоровье, пенсия по старости, дом и Мейкпис, чтобы скрасить одиночество. И я продолжаю писать. Может быть, следующей книге повезет больше.

— Как долго пробыл у вас сэр Пол?

— О, несколько часов, почти до полуночи. И я не думаю, что это была дань вежливости. Мне кажется, ему было здесь хорошо. Мы сидели, беседовали; когда он проголодался, я сделала ему омлет. На это молока хватило, а на запеканку, конечно, нет. В какой-то момент он сказал: «Никто на всем белом свете не знает, где я сейчас, ни единая душа. И никто меня не достанет». Произнес он это так, словно я подарила ему нечто бесценное. Он сидел в том самом кресле, в котором сейчас сидите вы, и выглядел таким умиротворенным в халате моего отца, словно находился дома. Вы чем-то похожи между собой, коммандер. Я не имею в виду внешность, он был блондин, вы — брюнет, и тем не менее вы на него похожи — то, как вы сидите, ваши руки, походка, даже голос немного.

Дэлглиш поставил чашку и встал. Кейт с удивлением посмотрела на него, потом тоже поднялась и взяла сумку. Дэлглиш словно со стороны услышал, как благодарит мисс Джентл за кофе, снова настоятельно просит ее никому ничего не рассказывать, объясняет, что потребуются ее письменные показания, что он пришлет за ней полицейскую машину, которая отвезет ее в Скотленд-Ярд, если ей это удобно. Когда они дошли до двери, Кейт по какому-то наитию спросила:

— Когда он уходил от вас в тот вечер, вы видели его в последний раз?

— О нет. Я видела его в день его смерти. Я думала, вы знаете.

— Но откуда же, мисс Джентл, мы могли это знать? — мягко возразил Дэлглиш.

— Я думала, он кому-нибудь сказал, куда направляется. А это важно?

— Очень важно, мисс Джентл. Мы пытаемся восстановить маршрут его передвижений в тот день. Расскажите нам, что случилось.

— Да рассказывать-то особенно нечего. Он появился совершенно неожиданно незадолго до трех. Помню, я слушала «Женский час» на «Радио-четыре». Пришел пешком, при нем была сумка. Должно быть, прошагал все четыре мили от станции, но удивился, когда я сказала, как это далеко. Я спросила, обедал ли он, он ответил, что у него в сумке есть сыр и этого достаточно. Судя по всему, он был голоден. К счастью, я приготовила на обед тушеное мясо. Он с удовольствием ел его, потом мы пили кофе. Он был молчалив. Думаю, он пришел не для того, чтобы поговорить. После, оставив сумку у меня, отправился на прогулку. Вернулся около половины пятого, я сделала чай. У него были очень грязные туфли — этим летом прибрежные луга совсем раскисли от воды, — я дала ему ящичек с сапожными принадлежностями, и он, усевшись на крыльце, почистил их. Затем взял сумку, попрощался и ушел. Вот и все.

«Вот и все», — мысленно повторил Дэлглиш. Вот где он провел недостающие часы, вот откуда грязь на туфлях. Значит, он отправился не к любовнице, а к женщине, которую видел до того всего один раз, которая не задавала вопросов, ничего не требовала, которая однажды уже дала ему несколько запомнившихся ему часов покоя. Теперь он хотел побыть еще несколько часов там, где никто не мог бы его найти. А в Паддингтоне он, должно быть, направился прямиком в церковь Святого Матфея. Надо проверить расписание поездов и высчитать, сколько времени заняло у него все путешествие. Но независимо оттого, лжет леди Урсула или нет, весьма маловероятно, что Бероун успел бы заехать домой, забрать ежедневник и уже к шести прибыть в церковь.

Обернувшись на уже закрывшуюся дверь, Кейт произнесла:

— Я знаю пожилую даму, которая на ее месте сказала бы: «Никому не нужны мои книги, я бедна, я калека, живу в сыром доме, и у меня нет никого, кроме собаки». А она говорит: «У меня есть здоровье, пенсия по старости, дом и Мейкпис, чтобы скрасить одиночество. И я продолжаю писать».

Интересно, кого она имеет в виду? — подумал Дэлглиш. Горечь, прозвучавшая в ее голосе, была для него в новинку. Потом он вспомнил, что у нее где-то есть престарелая бабушка. Впервые Кейт чуть-чуть приоткрыла полог своей частной жизни. Но прежде чем он успел хоть что-то ответить, она продолжила:

— Итак, теперь понятно, почему Хиггинс сказал, что одежда Суэйна была насквозь мокрой. В конце концов, стоял август. Если бы он плавал, раздевшись догола, а потом натянул на себя одежду, с нее бы не капала вода. Это новый мотив, сэр, — добавила она. — Двойной. Взбучка, унижение, то, что его бросили в воду, а потом вытащили из нее, как щенка, на глазах у девушки… Суэйн должен был ненавидеть Бероуна.

— О да. Суэйн должен был его ненавидеть.

Наконец-то Дэлглиш нашел мотив не просто для убийства, но именно для такого убийства: обдуманного и импульсивного одновременно, жестокого, сверхизощренного, но все же недостаточно искусного. Картина его ясно предстала теперь перед ним во всей своей низости, самонадеянности, изначальной неадекватности, но и чудовищной силе. За этим стоял незаурядный ум. Дэлглиш встречался с таким и прежде: ум убийцы, которому недостаточно просто отнять жизнь, который мстит за унижение унижением, который не может вынести сжигающей его изнутри мысли о том, что враг дышит одним с ним воздухом, который жаждет, чтобы его жертва не просто умерла, но была опозорена; это ум человека, всю жизнь ощущающего себя презираемым и неполноценным, но решившего положить этому конец. И если интуиция его не обманывала и Доминик Суэйн был тот, кого он искал, то, чтобы поймать его, придется сломить ранимую, одинокую и упрямую женщину. Его пробрала дрожь, и он поднял воротник пальто. Солнце бледнело над лугами, ветер свежел, от реки шел промозглый зловещий запах — первое дыхание зимы.

До Дэлглиша донесся голос Кейт:

— Как вы думаете, сэр, нам удастся разрушить его алиби дозволенными методами?

Дэлглиш поднял голову и сел прямо:

— Мы должны постараться, инспектор. Должны постараться.

Книга шестая

Смертельные последствия

1

Когда отец Барнс передал мисс Уортон предложение Сьюзан Кендрик погостить у них денек-другой в Ноттингеме, пока не уляжется вся эта кутерьма, она приняла его охотно и с благодарностью. Было решено, что она отправится в Ноттингем сразу же после проведения дознания и что отец Барнс сам проводит ее на метро до станции «Кингз-Кросс», чтобы помочь с чемоданом и посадить на поезд. Этот план представлялся ей ответом на ее молитвы. Почти елейная почтительность, которую демонстрировали ей теперь Макграты, считавшие ее, видимо, своим выигрышем в лотерее, поскольку знакомство с ней возвышало их в глазах окружающих, ужасала ее еще больше, чем прежняя враждебность. Было большим облегчением скрыться от их ищущих глаз и бесконечных расспросов.

Дознание оказалось менее тяжким испытанием, чем она опасалась. Ее лишь коротко попросили изложить обстоятельства обнаружения трупов, потом, по просьбе полиции, слушания были отложены. Коронер обращался с мисс Уортон сурово-уважительно, и она оставалась на свидетельском месте так недолго, что даже не успела толком осознать этого, прежде чем ее отпустили. Даррена, как ни оглядывала зал, она так и не увидела. Смутно помнила, как ее представляли множеству незнакомых людей, среди которых был и светловолосый молодой человек, сказавший, что он шурин сэра Пола. Больше от семьи никого не было, зато присутствовало много мужчин в темных костюмах — по словам отца Барнса, адвокатов. Сам он, великолепный в новой сутане и скуфейке, чувствовал себя удивительно свободно. Покровительственно поддерживая ее, вел мимо фотографов, с членами прихода раскланивался с уверенностью, коей она никогда прежде в нем не замечала, и, казалось, совершенно непринужденно общался с полицией. На какой-то чудовищный миг мисс Уортон пришло в голову, что эти убийства пошли ему на пользу.

Но уже после первого дня пребывания в Ноттингеме она поняла, что визит не удался. Сьюзан Кендрик вот-вот ждала появления на свет своего первого ребенка, тем не менее энергии у нее ничуть не убавилось и каждая минута была занята либо приходскими, либо домашними заботами, либо дежурствами в физиотерапевтическом отделении местной больницы. Суета в доме священника не прекращалась ни на миг — здесь постоянно толклось множество народу, и, если не считать кабинета отца Кендрика, покоя найти было негде. Мисс Уортон без конца знакомили с людьми, чьих имен она даже не могла толком разобрать и чьи обязанности в приходе оставались для нее неизвестны. В отношении случившихся убийств хозяйка дома выражала положенное сочувствие, однако придерживалась той точки зрения, что неразумно слишком долго горевать о мертвых, каким бы ужасным ни был их конец, и что постоянно думать о пережитом — значит в лучшем случае потворствовать собственной слабости, в худшем — находиться в плену болезненной впечатлительности. Но мисс Уортон достигла той стадии, когда ей требовалось поговорить, и она почти отчаянно скучала по Даррену, не зная, где он, что с ним, все ли в порядке.

Она пыталась выразить свою радость по поводу предстоящего рождения младенца, но из-за нервозности слова звучали жеманно и слащаво, что понимала даже она сама. Перед лицом непробиваемого здравомыслия Сьюзан мисс Уортон чувствовала себя нелепой старой девой. Она хотела помочь чем-нибудь в приходе, но неспособность хозяйки найти работу, которая соответствовала бы возможностям мисс Уортон, усиливала отчуждение между ними. Гостья начала ходить по дому крадучись, как церковная мышь, которую, вероятно, и впрямь напоминала окружающим. Спустя два дня она нервно сказала, что ей пора подумать о возвращении домой, и никто не сделал ни малейшей попытки ее разубедить.

Но утром в день отъезда она, пересилив себя, поделилась со Сьюзан своей тревогой относительно Даррена, и вот тут хозяйка оказалась весьма полезной. Местной бюрократии она ничуть не боялась, знала, куда позвонить, как найти нужный номер телефона, и с любым незнакомым голосом на другом конце провода говорила уверенно, даже с некоторой заговорщической интонацией, как с человеком, равно авторитетным. Звонила она из кабинета мужа, мисс Уортон при этом сидела в кресле, расположенном так, чтобы было удобно тем, кто приходил к викарию за советом. Пока Сьюзан делала звонки, она чувствовала себя недостойной просительницей, смутно сознающей, что ей было бы легче, даже будь она незамужней матерью или малолетней преступницей (лучше и то и другое) и при этом еще чернокожей.

Позвонив куда надо, Сьюзан вынесла свой вердикт: в настоящее время мисс Уортон не сможет увидеться с Дарреном — его куратор из социальной службы считает это нецелесообразным. Мальчик предстал перед судом по делам несовершеннолетних, который вынес постановление о передаче его под надзор. Они надеются в ближайшее время выработать промежуточную программу его реабилитации, однако до тех пор полагают неблагоразумным позволять ему видеться с мисс Уортон, так как это лишь спровоцирует нежелательные воспоминания. Пока Даррен очень неохотно говорит о тех убийствах, а когда будет готов говорить о них, беседовать с ним должен квалифицированный специалист, который поможет ему справиться с психологической травмой.

Все это должно быть ему ненавистно, подумала мисс Уортон. Он всегда терпеть не мог подобного вмешательства.

В первую же ночь по возвращении домой, лежа без сна, как это часто теперь с ней случалось, мисс Уортон приняла решение. Она поедет в Скотленд-Ярд и попросит помощи у полиции. Они, конечно же, обладают определенной властью или как минимум влиянием на куратора Даррена из социальной службы. И они всегда были с ней добры и отзывчивы. Они убедят местные власти, что ей можно разрешить свидание с Дарреном. Это несколько успокоило ее растревоженную душу, и она уснула.

Наутро мисс Уортон уже не была так уверена в правильности своего решения, но менять его не стала. Она выедет после десяти, чтобы не попасть в утренний час «пик». Очень важно сразу произвести правильное впечатление, поэтому оделась она очень обдуманно. Перед выходом из дома, преклонив колена, прочла короткую молитву за успех своего предприятия, за то, чтобы найти понимание, за то, чтобы Скотленд-Ярд не оказался таким ужасным местом, каким она его себе представляла, за то, чтобы коммандер Дэлглиш или инспектор Мискин согласились поговорить с местными властями и объяснить им, что она не станет даже упоминать об убийствах в разговоре с Дарреном, если его куратор считает это вредным для него. Спустившись в метро, она поехала по кольцевой линии, но на станции «Сент-Джеймсский парк» вышла не туда, несколько минут блуждала, в конце концов вынуждена была спросить, как пройти к Скотленд-Ярду, и тут вдруг увидела на противоположной стороне знаменитый вращающийся знак перед огромным овальным зданием из стекла, хорошо знакомым по кадрам телехроники.

Вестибюль оказался на удивление не похожим на то, что она себе представляла: проходная с полицейскими в мундирах на посту, возможно, стальная решетка, даже сопровождаемая в камеры череда заключенных в наручниках… Вместо этого она увидела обычную стойку администратора, за которой сидели две молодые женщины. Повсюду сновали люди, деловые, но ничуть не страшные. Мужчины и женщины показывали пропуска и, мирно беседуя, направлялись к лифтам. Если бы не мемориальный огонь, горевший на постаменте, помещение можно было принять за обычный офис. Она спросила инспектора Мискин, решив, что в ее случае женщина проявит больше сочувствия, чем мужчина, и что едва ли стоит беспокоить коммандера Дэлглиша из-за дела, которое является важным разве что для нее самой. Нет, встречу ей не назначали, призналась она. Ей указали на ряд кресел, стоявших вдоль стены слева, и попросили подождать. Одна из девушек принялась звонить по телефону. Мисс Уортон почувствовала себя увереннее, и руки, поначалу судорожно сжимавшие сумку, постепенно расслабились. Ей даже стало интересно наблюдать за окружающими, и появилось ощущение, что она имеет полное право здесь находиться.

И вдруг рядом появилась сама Мискин. Мисс Уортон этого не ожидала, думала, что ее проводят в кабинет инспектора. «Она оберегает меня, — подумала мисс Уортон. — Если сочтет дело важным — отведет к себе». Но инспектор Мискин, судя по всему, не сочла дело важным. Когда мисс Уортон изложила его, она опустилась на соседнее кресло и некоторое время молчала. «Она разочарована, — подумала мисс Уортон. — Надеялась, что я вспомнила что-то новое и существенное об убийствах».

— Простите, но не вижу, чем бы я могла вам помочь, — сказала наконец Кейт. — Суд по делам несовершеннолетних вынес постановление, обязательное для исполнения местными властями. Теперь это их компетенция.

— Я знаю. То же самое мне сказала миссис Кендрик, но я думала, что вы можете оказать влияние. В конце концов, полиция…

— Мы не можем влиять на местные власти, по крайней мере в этой ситуации.

Слова прозвучали как окончательный приговор. Мисс Уортон взмолилась:

— Я не стану разговаривать с ним об убийствах, хотя думаю, что мальчики в некоторых отношениях более стойки, чем мы. Но я буду очень осторожна. Мне станет гораздо лучше, если я просто увижу его, хоть ненадолго; всего лишь удостоверюсь, что с ним все в порядке.

— А почему вам не разрешают свидание? Они объяснили?

— Они считают, что ему не следует вспоминать об этих убийствах, пока он не справится с психологической травмой с помощью опытного специалиста из социальной службы.

— Да, это их типичный жаргон.

Мисс Уортон поразила горечь, прозвучавшая в голосе инспектора. Она почувствовала в ней союзницу, уже было открыла рот, чтобы воззвать к ее чувствам, но передумала. Если в принципе что-то сделать возможно, инспектор Мискин и так сделает. Подумав немного, Кейт сказала:

— Я не могу дать вам его адрес, к тому же в любом случае не помню его сейчас, мне нужно посмотреть в деле. Я даже не знаю, оставили ли его дома с матерью, хотя, думаю, чтобы забрать его из дома, требуется специальное постановление об опеке. Но я помню, где находится его школа — на Боллингтон-роуд. Знаете, где это?

Мисс Уортон оживилась:

— Да-да, я знаю Боллингтон-роуд, могу туда подъехать.

— Кажется, занятия заканчиваются около половины четвертого. Вы можете погулять перед школой в это время. Если встреча произойдет случайно, они не смогут вас ни в чем обвинить.

— Спасибо вам, спасибо!

Мисс Уортон, у которой от пережитого волнения и последовавшего облегчения восприятие обострилось, догадалась, что инспектор Мискин колеблется: спросить ли ее еще раз об убийствах, — но, видимо, решила не касаться этой темы. Когда она проводила ее до выхода, мисс Уортон, повернувшись к ней лицом, сказала:

— Вы очень добры. Если я вспомню что-нибудь новое относительно убийств, что-нибудь, чего я вам еще не сообщила, я сразу же с вами свяжусь.

Еще по дороге в Скотленд-Ярд, в метро, она решила: если все получится, она побалует себя чашкой кофе в «Арми энд нейви сторз». Но визит, похоже, отнял у нее больше сил, чем она ожидала, и даже необходимость перейти запруженную транспортом Виктория-стрит обескураживала ее и повергала в уныние. Наверное, лучше отказаться от кофе и вернуться домой. Пока она колебалась, стоя на краю тротуара, кто-то встал рядом, почти касаясь ее плеча, и мужской голос, весьма приятный, произнес:

— Простите, вы не мисс Уортон? Мы встречались во время дознания по делу Бероуна. Я Доминик Суэйн, шурин сэра Пола.

Она моргнула, смутилась на миг и наконец узнала его.

— Мы мешаем прохожим, — сказал он, взял ее под руку и решительно повел на другую сторону улицы. Потом, не отпуская руки, продолжил: — Вы, верно, были в Скотленд-Ярде? Я тоже. Чувствую потребность что-нибудь выпить. Пожалуйста, составьте мне компанию. Как насчет отеля «Сент-Эрмин»?

— Вы очень любезны, но я не уверена… — промямлила мисс Уортон.

— Прошу вас. Мне нужно с кем-нибудь поговорить. Вы окажете мне большую любезность.

Отказаться и впрямь было невозможно. Его голос, улыбка, крепкая рука были весьма убедительны. Он мягко, но уверенно подталкивал ее вперед, к Кэкстон-стрит. Неожиданно прямо перед ними возник отель, выглядевший солидно и гостеприимно. На фасаде по бокам красовались скульптуры геральдических животных. Было заманчиво посидеть в тишине перед обратной дорогой. Он провел ее через левую дверь в холл.

Все здесь было, как ей показалось, очень величественно: расходящаяся на две стороны лестница, ведущая на навесной балкон, сверкающие канделябры, зеркальные стены и изящно вырезанные колонны. И тем не менее она почувствовала себя здесь как дома. В этой эдвардианской элегантности было нечто ободряющее, придающее всей атмосфере респектабельный, надежный комфорт. По сине-бежевому ковру мисс Уортон проследовала за своим спутником к креслам с высокими спинками, расположенным перед камином. Когда они уселись, он спросил:

— Что будете пить? Здесь есть кофе, но, думаю, вам требуется что-нибудь покрепче. Шерри?

— Да, пожалуй, спасибо.

— Сухое?

— Не слишком, если можно.

Там, в доме викария церкви Сент-Криспен, миссис Кендрик каждый вечер за ужином ставила на стол графин с шерри. Вино всегда было светлым, сухим и, на вкус мисс Уортон, слишком резким. Но по возвращении домой ей недоставало этого вечернего ритуала — к маленьким удовольствиям легко привыкаешь. Мистер Суэйн поднял палец, тут же к ним подошел шустрый почтительный официант. Через минуту он принес шерри глубокого янтарного цвета, полусладкое, мгновенно бодрящее. На столе стояла вазочка с орешками и другая — с маленькими сухими печеньями. Как же это все было изысканно, как успокаивало. Суета и шум Виктория-стрит сразу же отдалились куда-то на много миль. Мисс Уортон откинулась на спинку кресла, поднесла бокал к губам и с робким любопытством стала разглядывать богато орнаментированный потолок, пару настенных светильников, отбрасывавших узорные тени, огромные вазы с цветами у подножия лестницы. И вдруг ей стало ясно, почему она чувствует себя здесь как дома. Обстановка, звуки, ощущение, даже склонившееся к ней улыбающееся лицо молодого человека — все это сливалось в давно забытую картину: она — в холле отеля, несомненно, этого же самого, на этом же самом месте, со своим братом, первый раз приехавшим в отпуск после получения сержантских лычек. Тут ей припомнилось, что он служил в Бассингберне, в Восточной Англии, и, значит, встречаться они должны были в отеле неподалеку от Ливерпуль-стрит, а не Виктория-стрит. Но все было так похоже. Она вспомнила, как гордилась ладностью его мундира, крылатым значком воздушного стрелка у него на груди, тремя блестящими лычками, какой важной чувствовала себя в его сопровождении, как упивалась непривычной роскошью. Брат уверенно подозвал официанта и заказал шерри для нее и пиво для себя. Ее нынешний спутник чем-то немного напоминал Джона. Так же как Джон, он был почти одного с ней роста («Мы, чарли из хвостовой части, должны быть маленькими», — шутил Джон), такой же светловолосый, с такими же синими глазами и высоким изгибом бровей, а главное — такой же добрый и обходительный, как ее брат. Ей даже казалось, что она видит эмблему воздушного стрелка на его груди.

— Наверное, вас снова расспрашивали об убийствах? — сказал он. — Они вас утомили?

— О нет, все было совсем не так.

Она объяснила ему цель своего визита и, мысленно отметив, как легко ей говорить с ним о Даррене, рассказала об их прогулках с мальчиком по тропинке вдоль реки, о посещениях церкви, о том, как необходимо ей его теперь повидать.

— Инспектор Мискин никак не может повлиять на местные власти, — сказала мисс Уортон, — но она сообщила мне, в какой школе учится Даррен. Она очень добра.

— Полицейские не бывают добрыми — только если им самим это нужно. Со мной они добрыми не были. Видите ли, они думают, будто я что-то знаю. У них есть своя теория: они считают, что это могла сделать моя сестра, она и ее любовник.

— О нет! — воскликнула мисс Уортон. — Какая чудовищная мысль. Женщина, тем более жена, не могла этого сделать! Такое женщина совершить не способна. Конечно же, они так не думают.

— Может, и нет. Может, только притворяются. Но они стараются заставить меня сказать, что она мне доверяла и, вероятно, даже призналась. Видите ли, мы с сестрой очень близки, всегда были близки. У нас с ней никого нет, кроме друг друга. Они знают, что, случись с ней какая-нибудь беда, она бы мне непременно рассказала.

— Но это ужасно для вас. Не могу поверить, что коммандер Дэлглиш действительно так считает.

— Ему нужно кого-нибудь арестовать, а жена или муж жертвы — всегда наиболее вероятные подозреваемые. Мне пришлось пережить несколько очень тяжелых часов.

Мисс Уортон к тому времени уже выпила свое шерри и теперь чудесным образом обнаружила на столе перед собой другой бокал. Она сделала глоток и подумала: бедный, бедный молодой человек. Он тоже пил — какую-то более бледную жидкость, смешанную с водой в высоком стакане. Возможно, виски. Поставив его, он перегнулся к ней через стол. Она с легким оттенком тревоги ощутила запах его дыхания — мужской, резкий, с примесью алкоголя.

— Давайте поговорим об этих убийствах, — попросил он. — Расскажите, что вы видели, на что это было похоже?

Она чувствовала его нетерпение, мощное, непреодолимое; и оно встретило отклик в ее собственной потребности излить душу. Ей тоже необходимо было поговорить. Слишком много бессонных ночей провела она, борясь со страхом, стараясь забыть, не думать о том, чему довелось стать свидетельницей. Открыть дверь в ризницу и увидеть все это в реальности было легче, чем вспоминать. Так она и сказала ему шепотом, тоже перегнувшись через стол. Она словно опять очутилась посреди той бойни и описала ему все: раны, напоминавшие дряблые, отвисшие рты; задубевший на груди от засохшей крови свитер Харри Мака; жуткий запах, теперь, в воспоминаниях, еще более резкий, чем тогда, в реальности; бледные безжизненные руки, обмякшие, как мертвые цветы…

Суэйн, слушая, еще ближе придвинул к ней голову.

— Это все, что я помню, — закончила она свой рассказ. — Ни того, что было раньше, ни того, что было потом, — только мертвые тела. И почему-то впоследствии, когда я думала о них, они всегда представлялись мне обнаженными, совершенно обнаженными. Не странно ли?

Она хихикнула и снова поднесла к губам бокал.

Суэйн вздохнул — словно этот ужасный рассказ что-то высвободил у него внутри, — откинулся на спинку кресла, тяжело дыша, как после быстрой пробежки, и спросил:

— Вы не входили в комнату, ну, в ризницу, где их нашли?

— Вот и коммандер Дэлглиш все время нас об этом спрашивал. Он даже осмотрел подошвы нашей обуви. Не сразу, а перед тем как отпустить нас. А на следующий день приехал полицейский и забрал мои туфли. Вам это не кажется странным?

— Они искали следы крови.

— О да, — печально согласилась она. — Крови там было очень много.

Он снова приблизил к ней бледное напряженное лицо. Мисс Уортон даже заметила маленький шарик слизи в уголке его левого глаза и крохотные капельки пота над верхней губой. Она отпила еще шерри — оно согревало и успокаивало ее.

— Кто бы это ни сделал, — сказал Суэйн, — это не мог быть обычный, случайный грабитель. Убийство было тщательно и блестяще спланировано. Надо искать человека умного, с незаурядным самообладанием. Вернуться в ту комнату, раздевшись, с бритвой в руке, выдержать взгляд жертвы и убить — Бог мой, для этого нужно обладать недюжинной храбростью! — Он приблизился к ней почти вплотную: — Вы должны это понимать. Вы ведь понимаете, правда?

Храбрость? — подумала она. Но храбрость — добродетель. Разве может человек быть воплощением зла и при этом храбрецом? Нужно будет спросить у отца Барнса, хотя с ним сейчас не так просто поговорить. А вот с этим молодым человеком, глядящим на нее глазами Джона, — сколько угодно.

— Пока мы с Дарреном сидели в церкви, ожидая, когда нас будут опрашивать, у меня создалось впечатление, что он что-то знает, но скрывает, что он в чем-то, быть может, чувствует себя чуточку виноватым.

— Вы сказали об этом полицейским?

— О нет, не сказала. Им бы это показалось глупостью. Ну что может скрывать маленький мальчик? И мы же все время были с ним вместе.

— Но он мог заметить что-нибудь, чего не заметили вы.

— Тогда полиция это бы тоже заметила. У меня было просто некое иррациональное ощущение. Видите ли, я довольно хорошо знаю Даррена и знаю, когда ему бывает… ну, немного стыдно. Но вероятно, в тот раз я ошиблась. Может быть, я узнаю больше, когда увижусь с ним.

— Как вы собираетесь это устроить? Подождать его возле школы?

— Наверное. Инспектор сказала, что занятия кончаются в половине четвертого.

— Но он же будет там с другими мальчиками, а вы знаете, какие они: покричат, подурачатся — и мигом по домам. Он может не захотеть отставать от приятелей. Ему может быть неловко оттого, что вы ждете его возле школы.

«А может, он будет стыдиться меня, — мысленно продолжила мисс Уортон. — Мальчики такие странные. Будет ужасно, если я увижу его, а он не захочет подойти ко мне, сделает вид, что не узнает».

— Почему бы вам не написать ему и не попросить встретиться с вами на обычном месте? — предложил ее спутник. — Он догадается, что вы имеете в виду тропинку над рекой. А я могу отнести ему вашу записку, если хотите.

— Можете? Но вы же его не знаете.

— Я передам ее через кого-нибудь из его одноклассников. Скажу, что это страшный секрет, и дам чаевые. Или попрошу кого-нибудь из ребят показать мне Даррена. Так или иначе, он получит вашу записку, обещаю. Послушайте, давайте я сам ее за вас напишу. Он ведь умеет читать?

— О да, конечно, я уверена, что он умеет читать. Он читал объявления в церкви. Он вообще очень смышленый мальчик. Его куратор сказал миссис Кендрик, что он долго не ходил в школу. Они с матерью уезжали в Ньюкасл, но, видимо, там она не нашла работы и они вернулись. В школе об этом не знали, и, боюсь, Даррену не составляло ни малейшего труда прогуливать. Это было очень плохо с его стороны. Но в том, что он умеет читать, я уверена.

Суэйн подозвал официанта, тот тут же подошел, совершенно бесшумно. Несколько минут спустя он вернулся с листком фирменной бумаги и конвертом, забрал пустой бокал мисс Уортон и поставил перед ней полный.

— Я напишу записку печатными буквами — чтобы ему было легче ее прочесть — и подпишусь вашим именем, — сказал Суэйн. — И встречу назначим после уроков, так проще: не надо выходить из дома слишком рано. Быть может, мне уже не удастся связаться с ним сегодня, но завтра я сделаю это непременно. Скажем, пятница, четыре часа дня, на тропинке вас устроит?

— Да, абсолютно устроит. И домой он сможет вернуться не слишком поздно.

Суэйн быстро написал записку, сложил ее, не показав мисс Уортон, и засунул в конверт.

— Как его фамилия? — спросил он.

— Уилкс. Даррен Уилкс. А школа находится на Боллингтон-роуд, это неподалеку от Лиссон-гроув.

Он написал имя и фамилию печатными буквами на конверте, положил его в карман пиджака и, улыбнувшись, сказал:

— Пейте свое шерри и ни о чем не тревожьтесь. Все будет в порядке. Он придет. Вы с ним увидитесь. Обещаю.

Когда они вышли из отеля на тусклый солнечный свет, мисс Уортон от благодарности и облегчения показалось, будто она плывет на волнах восторга. Она почти не помнила, как назвала ему свой адрес, как он посадил ее в такси, сунув в руку шоферу пятифунтовую банкноту, лишь видела его лицо, неестественно большое, закрывавшее все окно.

— Не волнуйтесь, — снова сказал он. — С водителем я расплатился. Он даст вам сдачу. И не забудьте: пятница, четыре часа.

Слезы благодарности брызнули из ее глаз. Она протянула ему руку, не находя слов. Потом машина тронулась, ее откинуло на спинку сиденья, и он исчез. Всю дорогу до дома она сидела, выпрямив спину и бережно прижимая к груди сумку, словно та символизировала вновь обретенное пьянящее счастье.

— Пятница, — произнесла она вслух. — Пятница, в четыре.

Как только такси скрылось из виду, Суэйн достал записку и с лишенным всякого выражения лицом перечитал ее. Потом лизнул край конверта и запечатал его. Время и место были именно теми, какие он назвал мисс Уортон. А вот день — четверг, а не пятница. И ждать Даррена на тропе будет не мисс Уортон, а он сам.

2

Через десять минут после того, как Кейт вернулась в кабинет, вошел Массингем. Они с Дэлглишем допрашивали Суэйна. Кейт старалась скрыть свое разочарование из-за того, что ее не взяли на эту первую после обнаружения важной информации встречу, говоря себе, что ее час еще придет. Если только им не удалось быстро расколоть Суэйна, допросы, тщательно выстроенные, проводящиеся с неукоснительным соблюдением всех юридических норм и полицейских инструкций, однако хитроумные, настойчивые, с применением разнообразных тактик, будут неумолимо продолжаться день за днем до того момента, когда придется либо предъявить ему обвинение, либо — по крайней мере на какое-то время — оставить его в покое. По выражению лица Массингема было ясно, что у нее остается шанс. Швырнув папку на стол, он подошел к окну — словно величественное зрелище Вестминстерских башен и излучины реки могло сгладить его раздражение.

— Ну, как все прошло? — спросила она.

— Никак. Сидит рядом со своим адвокатом, улыбается и говорит все меньше и меньше. Вернее, без конца повторяет одно и то же: «Да, мы с Бероуном встретились на берегу реки. Да, мы подрались. Он обвинял меня в соблазнении Терезы Нолан, а я его в том, что он пытается свалить на меня своего ублюдка. Он накинулся на меня как сумасшедший. Он и был сумасшедшим. Но в реку он меня не бросал. Бероун ушел прежде, чем я поплыл к лодке. И я его не убивал. Я весь вечер провел с мисс Мэтлок. Меня видели в момент прибытия на Камден-Хилл-сквер. Я отвечал на звонок миссис Харрелл в восемь сорок и неотлучно находился в доме, пока не отправился в паб. Там меня видели с десяти сорока пяти до закрытия. Если вы считаете, что это не так, — докажите».

— А кто его адвокат? Кто-нибудь из «Торрингтон, Фаррелл и Пендж»?

— Нет. Некто, не имеющий никакого отношения к Бероуну. У меня такое ощущение, что Барбара Бероун старается отмежеваться от своего сомнительного братца. Он откопал какого-то способного молодого щеголя в «Морис и Шелдон», исключительно компетентного и уже подсчитывающего свои гонорары и прочие дивиденды. Ничто так не способствует публичной славе адвоката, как скандальное дело. Его сила в том, что он на самом деле верит своему клиенту; для адвоката из такой фирмы — редкое удовольствие. Как работают его мозги — очевидно: он считает, что у Суэйна кишка тонка для подобного убийства, не верит, что у того был достаточно серьезный мотив, не понимает, как Суэйн мог улизнуть с Камден-Хилл-сквер без ведома мисс Мэтлок достаточно надолго, чтобы успеть совершить убийство и вернуться, и, разумеется, не видит причин, которые могли бы заставить ее лгать. Но главное — он ясно дает понять, что не верит, будто Бероуна убили, и в этом он далеко не одинок. Здесь они с заместителем комиссара на одной стороне.

Значит, мысленно отметила Кейт, снова придется раскалывать Ивлин Мэтлок. А она будет сидеть, покровительствуемая леди Урсулой и наставляемая семейными адвокатами, упрямая и торжествующая, с этим взглядом оскорбленной добродетели, наслаждаясь собственным добровольным мученичеством. Но почему? Из ненависти, жажды мести, славы, любви? Впервые Кейт реально осознала, что это дело, первое дело нового отряда, может окончиться без чьего бы то ни было ареста, то есть бесславным провалом.

Массингем отвернулся от окна.

— У нас все еще нет ни единого вещественного доказательства, связывающего его с местом преступления. Да, у него есть мотив. Но мотив есть и у полудюжины других подозреваемых.