«Рад снова увидеть твой изящный почерк. Тут у нас царит всеобщее ликование по поводу того, что слухи о твоей неминуемой кончине были преувеличены. Собранные на венок деньги отложили до праздничной встречи. Правда, чего ради ты решил поохотиться в Дорсете в компании извращенцев? Если соскучился по работе, так ее и здесь завались. Тем не менее вот тебе информация.

Из вашей тесной компании у двоих имеются судимости. Ты, верно, знаешь про Филби. Два раза осужден за драки, в шестьдесят седьмом и шестьдесят девятом, плюс разнообразные мелкие приводы до того. Единственное, что удивляет, — это мягкость, с какой судьи вынесли ему приговор. Впрочем, глядя на его фотографию, я не слишком этим поражен. Должно быть, им казалось несправедливым слишком сурово наказывать человека, избравшего единственную карьеру, для которой он пригоден по своей физиономии и наклонностям. Я ухитрился перемолвиться насчет него словечком с «Открытой дверью». Они там признают его недостатки, но утверждают, что Филби очень способный, привязчивый и неколебимо верный. Ты там смотри, чтобы он к тебе не слишком привязался.

Миллисента Хэммит дважды привлекалась к суду за мелкие магазинные кражи — в шестьдесят шестом и шестьдесят восьмом годах. В первый раз защита, как принято, ссылалась на проблемы климакса, так что дело ограничилось штрафом. Во второй раз она тоже легко отделалась. Все произошло через пару месяцев после смерти ее мужа, отставного майора, так что суд проявил сочувствие. Наверное, сыграли свою роль и заверения Уилфреда Энсти, что она переедет жить в Тойнтон-Грэйнжи он будет за ней приглядывать. С тех пор ничего подобного не повторялось, поэтому либо его надзор оказался достаточно надежен, либо местные лавочники посговорчивее, либо сама миссис Хэммит поднаторела и больше не попадается.

Это все официальные данные. Остальные чисты, по крайней мере по сведениям Центрального архивного управления. Хотя если ты разыскиваешь злодея поинтереснее — а я сомневаюсь, что Адам Дэлглиш тратит свои таланты на Алберта Филби, — то позволь посоветоватьДжулиуса Корта. Мне кое-что рассказал о нем один приятель из министерства иностранных дел. Корт — блестящий выпускник классической школы в Саутси, после университета поступил на дипломатическую службу, снабженный всеми обычными побрякушками, но почти без денег. Работал в парижском посольстве в семидесятом году, где давал показания по знаменитому делу об убийстве, когда Алейна Миконнета обвиняли в смерти жокея. Ты должен помнить эту историю, она широко освещалась в английской прессе. Все казалось ясным как день, и французская полиция прямо слюной исходила от радости, что поймала Миконнета. Он сын Тео д\'Эстейра Миконнета, владельца крупной фабрики химикалий под Марселем, так что они положили глаз и на папашу, и на сына. А вот Корт дал своему любовничку алиби. Самое смешное, что они вовсе не любовники: медицинское обследование показало, что Миконнет — воинствующий гетеросексуал. В посольстве возник зловещий шепоток, явственно звучало слово «шантаж». Истории Корта никто не верил, но и опровергнуть ее не могли. Мой информатор считает, что Кортом двигало всего-навсего желание позабавиться и заставить сильных мира сего кусать локти. В чем он и преуспел. Восемь месяцев спустя его крестный отец совершенно мирно и законно скончался, оставив ему тридцать тысяч фунтов, так что Корт бросил службу. И говорят, он очень умно распорядился деньгами. Вот и все, что у меня есть. Худого про него ничего не известно, кроме разве что тенденции быть слишком услужливым по отношению к друзьям. В общем, за что купил, за то и продаю».

Дэлглиш сложил письмо и сунул его в карман куртки. Интересно, гадал он, многое из этого известно в Тойнтон-Грэйнж — да и вообще, известно ли хоть что-то? Впрочем, Джулиуса Корта это едва ли волновало. Его прошлое — его личное дело, он свободен от удушающей опеки Уилфреда. Тогда как Миллисента Хэммит связана двойным долгом признательности. Кто, кроме Уилфреда, знает о двух этих постыдных и жалких инцидентах? Сильно ли она разволнуется, если эта история получит распространение в Тойнтон-Грэйнж? Он снова пожалел, что не оставил почту до востребования.

Вдали показалась машина. Дэлглиш поднял взгляд. «Мерседес» на полной скорости ехал со стороны моря. Джулиус нажал на тормоза, и автомобиль резко остановился буквально в дюйме от ворот. Выскочив наружу, Корт принялся дергать за тяжелые створки, выкликая Дэлглиша.

— Черная башня в огне! Я видел дым с дороги. У вас в коттедже есть грабли?

Дэлглиш тоже налег плечом на ворота.

— Не думаю. Там ведь нет сада. Но я нашел в сарае метлу.

— Лучше, чем ничего. Поедете со мной? Вдруг понадобится паша помощь…

Дэлглиш быстро скользнул в машину, а ворота так и оставили нараспашку. Джулиус покатил к «Надежде», не считаясь ни с рессорами автомобиля, ни с удобствами своего пассажира. Добравшись до места, он бросился открывать багажник, а Дэлглиш побежал к сараю. Там среди оставшегося от прошлых жильцов разнообразного хлама обнаружились метла, два пустых мешка и, как ни странно, старый пастушеский посох. Дэлглиш зашвырнул все это во вместительный багажник. Джулиус уже успел развернуть машину и завести мотор. Дэлглиш снова прыгнул на сиденье рядом с ним, и «мерседес» рванулся вперед.

— Вы не знаете, там кто-нибудь есть? — спросил Дэлглиш, когда они свернули на дорогу к морю. — Например, Энсти?

— Возможно. Кроме него, туда теперь никто не ходит. И я не знаю, каким образом мог начаться пожар. Этой дорогой мы подберемся поближе к башне, но затем все равно придется перелезать через холм. Увидев дым, я и не пытался туда добраться. Что толку, если ничего нет для борьбы с огнем?

Он говорил сдавленно, костяшки сжимавших руль кулаков побелели. В водительское зеркальце Дэлглиш заметил, что зрачки у его спутника сильно расширились и сверкают. Треугольный шрам над правым глазом, в обычное время практически незаметный, сейчас налился кровью и потемнел. Над ним лихорадочно билась тонкая синяя жилка. Дэлглиш бросил взгляд на спидометр: стрелка перевалила за сотню, но, подчиняясь умелому водителю, «мерседес» легко преодолевал узкую дорогу. Внезапно путь повернул и пошел в гору; впереди показалась башня. Из разбитых стекол окон под самым куполом вырывались клубы серого дыма, точно там стреляли из игрушечной пушки. Они весело плыли над мысом, пока ветер не раздирал их на рваные клочья. Эффект получался удивительно нелепым и живописным, как будто все это была лишь невинная детская забава. Дорога снова нырнула, и башня скрылась из виду.

Места здесь хватало только для одной машины. Со стороны моря дорогу ограждала невысокая каменная стена. Корт вел уверенно и решительно. Не успел Дэлглиш даже заметить узкую брешь, огражденную двумя подгнившими столбами, как Джулиус бросил машину влево. Автомобиль пропрыгал по неровной земле и остановился в лощинке справа от бреши. Дэлглиш схватил посох и мешки, Джулиус — метлу, и, вооружившись столь нелепым образом, они побежали через мыс к башне.

Джулиус сказал правду: так было быстрее всего. Правда, только пешком. Проехать по этой неровной, каменистой земле было немыслимо. Тут и там тянулись невысокие каменные стенки с множеством проломов, и ни в одно из этих отверстий автомобиль не протиснулся бы. Дорога была обманчива. Вот башня словно бы отступила куда-то, спряталась за непреодолимыми грудами наваленных друг на друга скал, а в следующий миг оказалась уже прямо над головой.

Из полуоткрытой двери валил едкий дым. Дэлглиш ударом ноги распахнул ее и отскочил в сторону, прячась от гари. Раздался громкий рев, из проема вырвался язык пламени. Дэлглиш принялся посохом выгребать оттуда горящий мусор: охапки сухой травы и сена, обрывки веревок, остатки старого кресла — весь хлам, накопленный за многие годы, когда на мыс был открыт вход всем желающим. В то время в незапертой черной башне укрывались от непогоды пастухи или ночевали туристы. За спиной у Дэлглиша Джулиус ожесточенно разбивал зловонные горящие комья метлой. По траве зазмеились алые полоски огня.

Едва вход был очищен, Джулиус ринулся внутрь, сшибая пламя мешками, однако от ядовитого дыма его тут же разобрал дикий кашель. Дэлглиш бесцеремонно вытащил спутника.

— Не лезьте, пока я не расчищу получше. А то возись потом сразу с двумя.

— Он там! Наверняка! Я знаю! О Господи! Чертов кретин!



Последние тлеющие груды травы вывалились наружу. Джулиус, оттолкнув Дэлглиша, помчался вверх по идущей вдоль стен винтовой лестнице. Коммандер кинулся следом. Деревянная дверь второго этажа была распахнута. На этом уровне не соорудили окон, и все-таки даже в дымной темноте спасатели разглядели съежившуюся и обмякшую фигуру у дальней стены. Энсти накинул на лицо капюшон сутаны и закутался в широкие складки, точно бездомный бродяга, спасающийся от лютой стужи. Руки Джулиуса запутались в этих складках, и Дэлглиш услышал, как Корт выругался. Через несколько секунд они наконец высвободили Энсти, вместе подтащили его к двери и с трудом, поддерживая с обеих сторон безжизненное тело, спустили по узкой лестнице, а затем выволокли на свежий воздух.

Там они уложили пострадавшего на траву. Дэлглиш опустился на колени, готовясь перевернуть его и делать искусственное дыхание. Но тут Энсти раскинул руки и замер — зрелище получилось какое-то театральное и слегка богохульное. Радуясь, что не придется теперь прижиматься губами к губам пострадавшего, Дэлглиш поднялся на ноги, Энсти подтянул колени и зашелся судорожным хриплым кашлем. Голову он повернул набок, прижимаясь щекой к земле. Влажные губы, выхаркивавшие слюну и желчь, казалось, припали к траве, высасывая из нее соки. Опустившись на колени, Дэлглиш с Кортом приподняли Энсти.

— Я в порядке. Все нормально, — слабо проговорил он.

— У нас здесь машина. Вы в состоянии идти? — спросил Дэлглиш.

— Да. Говорю же, со мной все в порядке. В полном порядке.

— Не надо спешить. Лучше отдохните пару минут.

Они прислонили Энсти к высокому камню, и там, чуть в стороне от своих спасителей, Уилфред и сидел, все еще откашливаясь и глядя на море. Джулиус нервно вышагивал вдоль обрыва, точно задержка раздражала его. Резкий запах гари, теперь чуть ослабевший, плыл по темнеющему мысу, как последние волны уходящего поветрия.

Через пять минут Дэлглиш окликнул спутников: — Ну что, теперь можно идти?

Молча, без разговоров, они с Кортом подняли Энсти и, поддерживая его, двинулись через мыс к машине.

II

По дороге в Тойнтон все трое молчали. Как обычно, дом выглядел заброшенным и безлюдным, в мозаичном зале было пусто и неестественно тихо. Однако острый слух Дороти Моксон расслышал звук приближающейся машины — наверное, сестра была в медкабинете, в передней части здания. Буквально через миг она показалась на верхней ступени лестницы.

— В чем дело? Что случилось?

— Все в порядке. Уилфред умудрился поджечь башню изнутри. Он не пострадал, просто пережил сильное потрясение. Да и дым ему на пользу не пошел.

Она укоризненно посмотрела сперва на Дэлглиша, а потом на Корта, словно это они во всем были виноваты, а после обеими руками, чуть ли не по-матерински, обняла Энсти и бережно повела наверх, нашептывая ему на ухо слова ободрения и утешения. Дэлглишу это монотонное воркование очень напомнило любовную ласку. Он заметил, что сейчас Энсти движется с большим трудом, чем на мысу, так что восхождение по лестнице изрядно затянулось. Однако когда Джулиус ринулся на помощь, взгляд Дороти Моксон заставил его отступить. С огромным трудом она отвела Энсти в его маленькую спальню в задней половине дома и уложила на узкую кровать. Дэлглиш наскоро провел мысленную инвентаризацию комнаты. Она оказалась именно такой, как коммандер и ожидал: крашенные белой краской стены, маленький стол и стул под окном, выходящим во дворик для пациентов, забитый книгами шкаф, ковер на полу, распятие над кроватью, на тумбочке — простая лампа и графин с водой. Однако толстый матрас на кровати легко спружинил, принимая на себя тело страдальца. Полотенце у раковины выглядело очень мягким.

А коврик перед кроватью, столь простой с виду, никоим образом не был каким-то там жалким потертым и изношенным ковриком. Висевший за дверью белый махровый халат с капюшоном выглядел до аскетизма просто, но Дэлглиш не сомневался, что для кожи он весьма приятен. Келья — но келья, не страдающая от недостатка необходимых удобств.

Уилфред открыл голубые глаза и остановил взгляд на Дороти Моксон. Интересно, подумал Дэлглиш, и как это он умудряется сочетать в одном взгляде смирение и властность? Энсти умоляюще приподнял руку:

— Дот, дорогая, мне надо поговорить с Джулиусом и Адамом. Вы позволите?

Она открыла было рот, однако тут же захлопнула его и без единого слова, тяжело ступая, вышла за дверь, крепко затворив ее за собой. Уилфред снова прикрыл глаза и словно бы отстранился от происходящего. Джулиус посмотрел себе на руки. Правая ладонь распухла и покраснела, на подушечке большого пальца начал образовываться волдырь.

— Занятно! — с удивлением произнес Корт. — Я обжег руку. Тогда даже и не почувствовал. А теперь чертовски больно.

— Непременно попросите мисс Моксон перевязать, — посоветовал Дэлглиш. — И может, лучше Хьюсону посмотреть, что у вас там.

Джулиус вытащил из кармана сложенный носовой платок, намочил холодной водой в раковине и неуклюже обернул руку.

— Ничего, с этим можно и подождать.

Похоже, внезапная боль сильно подпортила ему настроение. Подойдя вплотную к кровати, он язвительно проговорил:

— Ну уж теперь-то, когда на вашу жизнь со всей очевидностью покушались и, черт побери, чуть не преуспели, полагаю, вы возьметесь за ум и обратитесь в полицию?

Не открывая глаз, Уилфред слабо ответил:

— У меня тут есть полицейский.

— Это не для меня, — поспешно отозвался Дэлглиш. — Я не могу проводить для вас официальное расследование. Корт прав, это дело местной полиции.

Уилфред помотал головой:

— Мне нечего им рассказать. Я отправился в черную башню, потому что мне надо было кое-что спокойно обдумать. А это единственное место, где я могу побыть совершенно один. Я курил — вы же знаете, как все жалуются на мою старую вонючую трубку. Помню еще, перед тем, как пойти наверх, я выбил ее об стену. Наверное, там еще остались искры, вот сено и вспыхнуло.

— Еще как вспыхнуло, — мрачно согласился Джулиус. — А наружная дверь? Подозреваю, вы забыли ее запереть. И это после рассуждений о том, что нельзя оставлять черную башню открытой. Вы в Тойнтон-Грэйнж чертовски неосторожны, а? Лернер забывает проверить тормоза на кресле, и Холройд падает с утеса. А вы вытряхиваете трубку в комнате, где пол усыпан легко воспламеняющейся соломой, и чуть не сжигаете себя заживо.

— Я предпочитаю думать, что так оно все и произошло, — прошелестел Энсти.

— Вероятно, от башни есть и второй ключ, — быстро проговорил Дэлглиш. — Где он хранится?

Энсти открыл глаза и уставился в пространство, смиренно отстраняясь от этого двойного вмешательства в его жизнь.

— Висит на гвоздике со всеми ключами в конторе. Он принадлежал Майклу, и я принес его сюда после смерти преподобного.

— И все знают, где он висит?

— Думаю, да. Там хранятся все ключи, а тот, что от башни, легко опознать.

— Сколько человек в Тойнтон-Грэйнж слышали, что вы собирались сегодня пойти в башню?

— Все. Я сообщил о своих планах после молитвы. Всегда так делаю. Они должны знать, где искать меня, если что. Там были все, кроме Мэгги и Миллисенты. Только ваши намеки просто смешны.

— В самом деле? — спросил Дэлглиш.

Не успел он пошевельнуться, как Джулиус, стоявший ближе к двери, выскользнул в коридор. Оставшиеся молча ждали его. Минуты через две Корт вернулся и с мрачным удовлетворением произнес:

— В конторе пусто, а ключа нет. Это значит, что тот, кто его взял, еще не смог вернуть его назад. Да, кстати, по дороге обратно я встретил Дот. Она рышет в своем хирургическом аду и стерилизует столько инструментов, что хватит на целую операцию. Все это походило на встречу с гарпией в струе пара. Во всяком случае, она нелюбезно заверила меня, что находилась в конторе примерно с двух часов почти до самого нашего приезда. Она не помнит, висел ли ключ от башни на общей доске. Она его не заметила. Боюсь, я насторожил ее, Уилфред, и все-таки мне казалось, что важно сразу же установить определенные факты.

Дэлглиш подумал, что факты можно было бы установить и без прямых расспросов. И уже было слишком поздно начинать расследование, да и в любом случае ему отчаянно не хотелось ничего затевать, а уж тем более противопоставлять слой ортодоксальный профессионализм любительскому энтузиазму Джулиуса. Однако он все же спросил:

— А Моксон не сказала — не заходил ли кто в комнату, пока она там была? Злоумышленник мог попытаться вернуть ключ на место.

— По ее словам, туда — что весьма нетипично — только ленивый не заглядывал. В начале третьего заехал Генри, потом снова выехал. Ничего не объяснял. Полчаса назад забегала Миллисемта — искала вас, Уилфред. Во всяком случае, так она сказала. Через несколько минут появился Деннис, искал какой-то телефонный номер. Перед самым нашим приездом приперлась Мэгги. Тоже никаких объяснений. Не задерживалась, но спросила Дот, не видела ли она Эрика. Единственный точный вывод из всего этого — Генри не мог в интересующее нас время находиться на мысу. Да мы это и так знаем: кто бы ни зажег огонь, этот кто-то обладает парой крепких ног.

Например, сам Джулиус, подумал Дэлглиш. Он снова заговорил, обращаясь непосредственно к притихшей фигуре на кровати:

— Вы никого не видели из башни? До того, как она загорелась, или позже.

Прежде чем ответить, Уилфред немного помолчал.

— Кажется, видел. — Увидев лицо Джулиуса, он быстро продолжил: — Кажется, видел, но мельком. Когда начало гореть, я сидел у южного окна — того, что выходит на море. Почувствовал дым и спустился на второй этаж. Открыл дверь вниз и увидел, что солома дымится и уже показалось пламя. Тогда бы мне и выбежать, а я вдруг запаниковал. Жутко боюсь огня. Это совершенно иррациональный ужас, куда сильнее обычного страха. Наверное, вы бы назвали это фобией. Словом, я самым постыдным образом вбежал наверх и начал метаться от окна к окну, безнадежно выглядывая, кто бы мне помог. Тогда-то я и увидел — если только это не галлюцинация — фигуру в коричневой сутане между валунами на юго-востоке.

— И оттуда ваша галлюцинация могла совершенно безбоязненно сбежать либо на дорогу, либо вниз к пляжу, — вмешался Джулиус. — Если ей, конечно, хватило ловкости спуститься по тропе к пляжу. А что за фигура — мужчина или женщина?

— Просто фигура. Я видел ее мельком. Я закричал, но ветер дул мне в лицо, и тот человек, видимо, ничего не услышал. Я и не подумал, что это может быть женщина.

— Ну так подумайте теперь. Полагаю, капюшон был накинут?

— Да.

— В такой теплый день! Рассудите сами, Уилфред. Кстати, в конторе висят три коричневые сутаны. Я обшарил карманы в поисках ключа, потому и обратил внимание. Три сутаны. А сколько у вас их вообще?

— Восемь летних. Они всегда в конторе. У моей пуговицы отличаются, а остальные у нас общие. Мы берем, какая под руку подвернется.

— Вы были в своей, Деннис и Филби, надо полагать, тоже — значит, не хватает двух.

— Эрик тоже вполне мог надеть, он часто так делает. И Хелен иногда накидывает, когда холодно. И насколько могу припомнить, одна сутана сейчас в починке. А одна вроде бы потерялась еще до смерти Майкла, но я точно не уверен. Может, уже и нашлась. Мы их не очень-то отслеживаем.

— Практически невозможно проверить, пропала какая-нибудь из них или нет, — произнес Джулиус. — Вот что, Дэлглиш, пожалуй, нам с вами надо теперь их изучить. Если она еще не вернула ключ, то, может быть, она все еще ходит в сутане.

— Мы ведь не доказали, что это женщина, — возразил Дэлглиш. — Да и что цепляться именно за сутану? Ее вполне могли снять и бросить где угодно в Тойнтон-Грэйнж, не возбуждая ни у кого подозрений.

Энсти приподнялся на локте и с неожиданной силой сказал:

— Нет, Джулиус, я запрещаю! Я не позволяю допрашивать всех подряд. Это просто несчастный случай.

Джулиус, который вроде бы вошел во вкус роли главного следователя, произнес:

— Ну ладно. Несчастный случай так несчастный случай. Вы забыли запереть дверь. Выбили непотухшую трубку и случайно подожгли башню. Фигуру видели просто потому, что кто-то из Тойнтон-Грэйнж вышел — или вышла — на совершенно невинную прогулку по взморью. Дальше путник так залюбовался красотами природы, что напрочь не заметил огня, не почувствовал запаха дыма и не услышал ваших криков. А что было потом?

— Вы имеете в виду — после того, как я увидел фигуру? Да ничего. Я, конечно, понял, что не сумею вылезти в окно, и спустился на второй этаж. Открыл дверь вниз. Последнее, что я помню, — это клубы удушающего дыма и завеса огня. От дыма я не мог дышать, огонь выжигал глаза. Я не успел закрыть дверь, как потерял сознание. Наверное, следовало поступить наоборот — накрепко закрыть обе двери. Но когда паникуешь, трудно принять разумное решение.

— А кто знает, что вы панически боитесь огня? — поинтересовался Дэлглиш.

— Думаю, многие. Почти все. Не совсем точно знают, какой это навязчивый и глубинный страх, зато хорошо известно, что меня пугает возможность пожара. Я настаиваю на том, чтобы пациенты спали на первом этаже. Меня давно тревожило, что лазарет находится наверху. И Генри я только после долгих уговоров позволил жить на втором этаже. Впрочем. кому-то все равно пришлось бы спать в старой части дома, а лазарет и спальни медперсонала надо было устроить рядом с медкабинетом, на случай необходимости. Вполне логично и благоразумно бояться пожара в таком доме. Однако эта осторожность и близко не походит на тот дикий страх, который я испытываю при виде дыма и пламени.

Энсти прикрыл ладонью глаза. Дэлглиш с Кортом увидели, что он начал дрожать. Джулиус взирал на распростертую на постели трясущуюся фигуру с почти медицинским интересом.

— Пойду позову Дот Моксон, — произнес Дэлглиш.

Он едва успел повернуться к двери, как Энсти протестующе вскинул руку. Дрожать он перестал.

— Но вы верите, что работа, которую я тут веду, этого стоит? — спросил он, глядя на Джулиуса.

Дэлглиш гадал про себя: один ли он заметил, что Джулиус слегка помедлил, прежде чем ровным голосом ответить:

— Разумеется.

— Вы ведь говорите не для того, чтобы меня успокоить, вы верите в это?

— Иначе я бы этого не сказал.

— Конечно. Простите меня. И вы согласны, что работа важнее того, кто ее исполняет?

— Это уже более трудный вопрос. Я бы сказал: работа — это тот, кто ее исполняет.

— Только не здесь. Здесь все налажено. Приют прекрасно мог бы функционировать и без меня.

— Да, если его будут нормально субсидировать, а местные власти продолжат присылать сюда пациентов по контракту. Однако функционировать без вас ему не придется, если вы будете вести себя разумно и закончите изображать героя третьеразрядной теледрамы. Вам это не идет, Уилфред.

— Я пытаюсь вести себя разумно, и я не храбрец. Вы же знаете, по части физического мужества у меня не слишком хорошо. Мужество — именно то достоинство, о котором я более всего сожалею. У вас обоих оно есть — не спорьте. Я знаю, и я вам завидую. Но в данной ситуации оно и ни к чему. Видите ли, я не верю, что кто-то и вправду пытался меня убить. — Он повернулся к Дэлглишу: — Объясните, Адам. Вы должны понимать, чего я хочу.

Коммандер проговорил, осторожно подбирая слова:

— Можно заметить, что оба покушения были в общем и целом несерьезными. Обтрепанные края веревки? Едва ли это надежный метод, и большинство ваших знакомых должны знать, что вы не начнете подъем, не проверив снаряжение. И что вы не станете подниматься в одиночестве. Нынешняя шарада? Скорее всего вам бы ничего не грозило, если бы вы закрыли обе двери и оставались наверху. Было бы не слишком уютно, даже жарковато, но реальной опасности никакой. Огонь бы погас сам собой. Вы чуть не погибли потому, что открыли среднюю дверь и наглотались дыму.

— А если бы сено горело слишком сильно и дверь на второй этаж тоже занялась бы? — спросил Джулиус. — Она ведь деревянная. Второй этаж вспыхнул бы в считанные секунды, огонь бы добрался и до самого верха. Тогда бы вас уже ничего не спасло. — Он повернулся к Дэлглишу: — Разве я не прав?

— Возможно. Вот почему необходимо обратиться в полицию. Шутников, которые заходят в своих шуточках так далеко, приходится принимать всерьез. И неизвестно — сумеют ли вам прийти на помощь в следующий раз.

— Не думаю, что следующий раз вообще будет. По-моему, я знаю виновника. Я не так глуп, как выгляжу. Обещаю, что приму меры предосторожности. Не знаю, но мне почему-то кажется, что тот, кто это совершил, с нами долго не пробудет.

— Вы не бессмертны, Уилфред, — промолвил Дэлглиш.

— Знаю. И конечно, я тоже могу ошибаться. Так что, наверное, пора мне поговорить с «Риджуэл траст». Полковник Риджуэл сейчас за границей, объезжает свои заведения в Индии, но должен вернуться восемнадцатого. Попечители будут рады получить ответ в конце октября. Надо только кое-что согласовать. Я не передам приют, не обсудив вопрос с семьей. Я обещал устроить семейный совет. И если кто-то пытается запугать меня и заставить отречься от своей клятвы, то я позабочусь о том, чтобы мои труды ничто не могло разрушить — жив я или мертв.

— Если вы передадите все имущество «Риджуэл траст», Миллисенте это не понравится, — заметил Джулиус.

На лице Уилфреда застыла упрямая гримаса. Мгновенная перемена показалась Дэлглишу весьма интересной. Кроткие глаза вмиг стали жесткими и словно остекленели, рот сжался в твердую, бескомпромиссную линию. И однако в целом выражение получилось скорее обидчиво-капризное, как у заупрямившегося ребенка.

— Миллисента продала мне свою долю совершенно добровольно, причем по честной цене. Ей не на что жаловаться. Если я уеду отсюда, начатое дело продолжится все равно, вне зависимости оттого, что случится со мной. — Он улыбнулся Джулиусу: — Я знаю, что вы неверующий, так что найду для вас другой авторитет вместо Господа. Как насчет Шекспира? «Готовьсяк смерти, а тогда и смерть, и жизнь — что б ни было — приятней будет»note[5].

Глаза Джулиуса Корта на миг встретились над головой Уилфреда с глазами Дэлглиша. Они обменялись словно безмолвным посланием и прекрасно поняли друг друга. Джулиус с трудом сдерживал усмешку. Наконец он сухо произнес:

— Дэлглиш вроде бы после болезни. Он и так уже выдохся, спасая вас. Я, может, выгляжу и здоровым, но мне силы нужны на мои личные удовольствия. Так что если вы твердо решили передать все «Риджуэл траст» в конце месяца, то попытайтесь хотя бы три недели не рисковать и быть паинькой.

III

Когда они вышли из комнаты, Дэлглиш спросил:

— Вы думаете, ему и правда грозит настоящая опасность?

— Не знаю. Возможно, сегодня он оказался ближе к смерти, чем кому-то хотелось.

Корт чуть помолчал и добавил со снисходительно-ласковой насмешкой в голосе:

— Глупый старый комедиант! «Готовься к смерти, а тогда и смерть, и жизнь — что б ни было — приятней будет». Я уж думал, мы углубимся в «Гамлета» и выслушаем, что «решимость — это все». Одно ясно. Он не разыгрывал храбреца. То ли не верит, что кто-то в Тойнтон-Грэйнж покушается на его жизнь, то ли считает, будто знает своего врага, и уверен, что может с ним — или с ней — справиться сам. Или это он разжег огонь. Погодите, сейчас перевяжу руку, а потом поедемте выпьем. Судя по вашему виду, вам сейчас стаканчик не помешает.

Однако Дэлглишу надо было еще кое-что сделать. Он оставил громогласно изъявляющего опасения Джулиуса на милость Дот Моксон и двинулся обратно в «Надежду» за фонариком. Пить и правда хотелось, но он успел только глотнуть холодной воды из-под крана. Хотя окна оставались распахнутыми, за каменными стенами маленькой гостиной было так же душно и жарко, как в день его приезда сюда. Когда Дэлглиш закрывал дверь, висевшая рядом сутана качнулась, и он снова уловил слабый, немного пыльный церковный запах. Матерчатая спинка и ручки кресла чуть лоснились в тех местах, где на них покоились руки и голова отца Бэддли. Дух старого священника еще витал здесь, хотя Дэлглиш чувствовал его присутствие слабее, чем в первые дни. И общения с этим духом не выходило. Чтобы получить совет отца Бэддли, требовалось идти тропами хоть и знакомыми Дэлглишу, однако непривычными. И по некоторым из них он не считал себя вправе ходить.

И вообще Адам на удивление устал. Холодная вода с резким металлическим привкусом лишь подчеркнула эту непонятную усталость. Мысль об узкой кровати на втором этаже, о том, чтобы броситься на это жесткое ложе, казалась почти неотразимой. Даже смешно — такое незначительное усилие, а он настолько вымотался. А еще почему-то было ужасно жарко. Дэлглиш поднес руку ко лбу — на пальцах остались липкие и холодные капли пота. Похоже, у него поднялась температура. В больнице ведь предупреждали, что лихорадка может вернуться. Внезапно Дэлглиша разобрала дикая злость — на врачей, на Уилфреда Энсти, на себя самого.

Как просто было бы собрать вещи и вернуться к себе в Лондон. Там, над Темзой, так прохладно и спокойно. Никто бы не искал его — все думали бы, что он еще в Дорсете. Или можно оставить Энсти записку и просто уехать — весь западный край в его распоряжении. Для выздоравливающего найдется сотня мест получше этого погрязшего в клаустрофобии и эгоизме приюта, якобы желающего через страдание достичь любви и самоочищения. Приюта, где люди шлют друг другу ядовитые анонимные письма, устраивают детские и злобные выходки или, устав ждать смерти, сами бросаются навстречу забвению. И ведь в Тойнтоне его ничто не держит, упрямо твердил Дэлглиш, прижавшись горящим лбом к холодному квадратику стекла над раковиной, который, судя по всему, служил отцу Бэддли зеркалом для бритья. Должно быть, это просто последствие болезни — глупое слабоволие и нерешительность. Болезнь держит его здесь, не дает уехать. И он ведет себя не как человек, твердо вознамерившийся покончить с расследованиями, а просто как фанатик любимой работы.

Выходя из коттеджа и начиная долгий путь к вершине утеса, Адам никого не увидел. На побережье еще вовсю сияло солнце — казалось, что перед закатом свет стал даже ярче. Зеленые подушки мха на крошащихся каменных стенах слепили глаза. Каждый цветок переливался, словно самоцвет, и тихо мерцал в дрожащем от зноя воздухе. А когда Дэлглиш наконец добрался до башни, она сверкала, точно полированное черное дерево, и как будто чуть покачивалась, расплывалась. Казалось — протяни руку, и черные стены растают. Длинная черная тень пролегла через мыс, точно указующий перст.

Пока не стемнело, Дэлглиш принялся за изучение местности вокруг башни. Фонарик он решил приберечь для поисков внутри. У крыльца лежала неряшливая груда обгорелой соломы и прочего мусора, но легкий ветерок, неизменно дующий на этом открытом месте, уже разворошил ее, утащив отдельные обрывки почти к самому краю утеса. Дэлглиш начал осмотр с земли под стенами башни, потом расширил круг и все же ничего не нашел, пока не добрался до груды булыжников примерно в пятидесяти ярдах к юго-западу от башни.

Камни имели довольно оригинальную форму, поскольку являлись не столько природным образованием, сколько результатом прихоти строителя башни, который вздумал выложить оставшиеся со строительства камни в виде миниатюрной горной гряды. Эта гряда тянулась полукругом, а острые пики высотой от шести до восьми футов были обрамлены круглыми холмами. Неплохое убежище для того, кто хочет незаметно пробраться либо на тропу с обрыва, либо обходным путем к проселочной дороге.

Здесь-то, за одним из больших валунов, Дэлглиш и нашел то, что ожидал найти: легкую коричневую сутану, плотно скатанную и засунутую в трещину между двумя камнями поменьше. Больше ничего обнаружить не удалось — ни отпечатков ног на сухом плотном дерне, ни жестянки, от которой пахло бы керосином. (Почему-то он рассчитывал найти банку из-под керосина. Хотя солома и сухая трава с первого этажа башни вполне могли дать сильное пламя, коммандер сомневался, что они так хорошо занялись бы от одной брошенной спички.)

Он сунул сутану под мышку. Будь это настоящее расследование, поиски убийцы, судебные эксперты внимательнейшим образом изучили бы ее на предмет каких-либо ниток, пыли, пятен керосина, любой биологической или химической связи с кем-либо из Тойнтон-Грэйнж. Однако это не было настоящим расследованием. А даже если бы на сутане и обнаружились нитки от конкретных брюк, рубашки, куртки или даже платья кого-то из Тойнтон-Грэйнж, что бы это доказывало? Безусловно, любой из персонала мог вырядиться в соответствии с забавными представлениями Уилфреда о рабочей одежде. То, что сутана оказалась здесь, вероятно, свидетельствовало, что ее хозяин предпочел спуститься вниз по тропе, а не уйти по дороге — иначе отчего бы не продолжать маскарад? Разве что это была женщина, обычно не носившая сутаны. В таком случае она сильно рисковала, что ее заметят на мысе вскоре после пожара. И все же никто — ни мужчина, ни женщина — не пошел бы в подобном наряде по тропе. Этот путь был быстрее, но значительно труднее, а сутана бы путалась в ногах и мешала идти. И на ней точно остались бы красноречивые следы песка или водорослей с затянутых зеленью камней пляжа. Или сутану могли оставить здесь специально, чтобы Дэлглиш нашел ее, как письмо в бюро отца Бэддли, — в том самом месте, где он бы скорее всего стал искать. Зачем было вообще ее бросать? В скатанном виде она бы не мешала ни спускаться с утеса, ни пробираться вдоль моря.

Дверь башни по-прежнему стояла нараспашку. Внутри все еще пахло огнем, но теперь уже слабо, почти приятно — такой ностальгически-знакомый осенний запах горелой травы. Нижняя часть веревочных перил выгорела. С железных колец свисали обугленные обрывки.

Дэлглиш включил фонарик и приступил к систематическим поискам. Через пару минут он нашел то, что искал, — измятую и почерневшую жестянку, в которой могло когда-то храниться какао. Коммандер понюхал ее. Почудилось — или от нее еще слабо пахло керосином?

Осторожно держась за опаленную стену, Дэлглиш двинулся наверх. На втором этаже он ничего интересного не обнаружил и рад был вылезти из этой темной, словно смыкающейся вокруг каморки без окон. Наверху контраст со вторым этажом оказался разителен. Маленькую комнатку заливал свет. В ширину она не превышала шести футов, а сводчатый узорный потолок придавал ей вид очаровательный и слегка женственный. В четырех из восьми окон недоставало стекол, и через них в помещение струился холодный, пахнущий морем воздух. Из-за маленьких размеров комнатки башня казалась выше, чем на самом деле. У Дэлглиша возникло ощущение, будто он повис в декоративной перечнице между морем и небом. Здесь царила абсолютная, дарующая покой тишина. Слышалось лишь тиканье наручных часов Дэлглиша да неумолчный умиротворяющий гул моря. И почему это, задумался коммандер, тот Уилфред Энсти, живший в эпоху Виктории и уморивший себя голодом, не подал сигнал бедствия в одно из этих окон? Должно быть, к тому времени, когда муки голода и жажды сломили волю старика, он уже так ослаб, что не мог взобраться по лестнице. В этом миниатюрном царстве света не было никаких следов ужаса и отчаяния, что некогда испытывал владелец башни. Выглянув в южное окно, Дэлглиш увидел море — покрытая легкой рябью лазурная гладь тянулась до уже окрасившегося пурпуром горизонта, где неподвижно торчал красный треугольник паруса. В другие окна открывалась широкая панорама залитого солнцем мыса. От расположенного в долине Тойнтон-Грэйнж со всеми его коттеджами виднелись лишь высокие трубы большого дома. Дэлглиш обратил внимание на то, что участок мшистого дерна, где стояло кресло Холройда перед роковым броском к гибели, а также ведущая к нему узкая тропа также скрыты из вида. Что бы ни произошло в тот роковой вечер, с башни разглядеть это было невозможно.

Обставлена комната оказалась совсем просто. Деревянный стол и несколько стульев у выходящего на море окна, маленький дубовый буфет, тростниковая циновка на полу, посередине — старомодное кресло из тонких планочек, с подушечками, на стене — деревянный крест. Дэлглиш увидел, что дверца буфета открыта, а в замке торчит ключ. Внутри оказалась маленькая коллекция порнографических книжонок самого низкопробного толка. Даже учитывая естественную тенденцию (Дэлглиш понимал, что и он в этом вопросе не без греха), сам он точно выбрал бы что-нибудь другое. Это была идиотская и убогая подборка о самобичеваниях, истязаниях плоти и прочих гадостях, не способная, на его взгляд, вызвать ничего, кроме скуки и омерзения. Правда, лежал там и «Любовник леди Чаттерлей» — роман, по мнению Дэлглиша, недотягивающий ни до настоящей литературы, ни до настоящей порнографии, однако остальное ни в какие рамки не лезло. И хотя Дэлглиш не общался с отцом Бэддли более двадцати лет, все равно трудно было представить, чтобы кроткий, аскетичный и утонченный священник проявил пристрастие к такой жалкой дешевке. А если проявил, то зачем оставил буфет незапертым или хранил ключ там, где его мог легко обнаружить Уилфред? Напрашивалось иное, более естественное объяснение: книги принадлежали самому Энсти, и он успел только открыть шкафчик, как почувствовал запах гари. В последовавшей же затем панике Уилфред забыл запереть доказательства своего тайного грешка. Наверняка он вернется, едва сможет. И если это умозаключение верно, вывод отсюда один: Уилфред не сам устроил пожар.

Оставив дверцу раскрытой ровно в том положении, как и нашел, Дэлглиш тщательно осмотрел пол. Грубая плетенка была кое-где разорвана и покрыта пылью. Судя по затяжкам и царапинам на ней, Энсти передвигал стол от восточного окна к южному. Еще Дэлглиш нашел пепел от двух разных на первый взгляд сортов табака, однако собрать этот пепел без увеличительного стекла и пинцета было невозможно. Справа от восточного окна, меж соломинок циновки, Дэлглиш обнаружил нечто легко опознающееся даже невооруженным глазом — использованную желтую картонную спичку, точно такую же, как у постели отца Бэддли. Она была разорвана на пять узеньких полосочек.

IV

Парадная дверь Тойнтон-Грэйнж, как обычно, была не заперта. Дэлглиш молча и быстро поднялся по лестнице в комнату Уилфреда. Приближаясь, он услышал изнутри отзвуки разговора. Воинственно-укоряющий голос Дот Моксон явно брал верх над приглушенным ропотом мужчин. Дэлглиш вошел не стучась. Три пары глаз воззрились на него настороженно и осуждающе. Уилфред все так же полулежал на постели. Деннис Лернер поспешно отвернулся к окну, однако Дэлглиш успел заметить, что лицо у него в пятнах, будто он плакал. Дот сидела возле кровати, решительная и неколебимая, точно мать у кровати больного дитяти. Деннис пробормотал, словно Дэлглиш требовал от него объяснений:

— Уилфред рассказал мне, что произошло. Просто немыслимо!

— Однако все так и случилось. И это чистейшая случайность, — произнес Уилфред с ослиным упрямством, которое лишь подчеркивало, как он доволен своей главной ролью в этом маленьком спектакле.

— Но… — начал было Деннис, однако Дэлглиш прервал его, положив скатанную сутану на постель:

— Я нашел ее среди валунов за башней. Если вы передадите сутану полиции, они могут выяснить что-нибудь важное.

— Я не собираюсь обращаться в полицию и решительно запрещаю кому-либо делать это ради меня!

— Не волнуйтесь, — спокойно произнес Дэлглиш. — Я не собираюсь понапрасну отнимать у них время. Судя по вашей решимости ни за что не привлекать полицейских, они скорее всего заподозрят, что вы сами подожгли солому. Так оно и было?

Деннис задохнулся от потрясения, Дот возмущенно запротестовала, но Уилфред поспешил объяснить:

— Нет-нет, Дот, вполне естественно, что Адам Дэлглиш так подумал. Он профессионально обучен подозревать и проявлять недоверие. Нет, я не пытался сжечь себя заживо. Одного самоубийства в черной башне на нашу семью вполне достаточно. Правда, мне кажется, я знаю, кто развел огонь, и с этим человеком разберусь тогда, когда сочту нужным, и так, как сочту нужным. А до тех пор я хочу, чтобы никто ничего не рассказывал никому из членов нашей семьи. Благодарение Господу, в одном я могу быть уверен: никто из них не приложил руки к случившемуся. Теперь, когда я уверен в этом, я понимаю, что мне делать. И если вы будете столь добры оставить меня…

Дэлглиш не стал дожидаться и проверять, последуют ли остальные его примеру. Он удовлетворился тем, что уже у дверей сказал:

— Если вы думаете о мести, забудьте. А если не можете или не смеете действовать в рамках закона, лучше вообще ничего не предпринимайте.

Энсти улыбнулся своей бесящей кроткой улыбочкой:

— О мести, коммандер? Мести? Этого в философии Тойнтон-Грэйнж просто нет.

Проходя через холл, Дэлглиш никого не увидел и не услышал. Дом стоял тих и безжизнен, точно опустевшая раковина. После секундного размышления Дэлглиш зашагал на мыс к коттеджу «Любовь». Вокруг было безлюдно — лишь с утеса спускалась одинокая фигура: Джулиус, несущий в каждой руке по бутылке. При виде Дэлглиша он приподнял их полубоксерским-полузаздравным жестом. Коммандер махнул рукой в ответ и зашагал по каменистой тропе к коттеджу Хьюсонов.

Через приоткрытую дверь не доносилось никаких звуков. Адам постучал и, не получив никакого ответа, зашел в дом. Коттедж «Любовь», расположенный поодаль от двух других зданий, был больше их, и гостиная, купавшаяся в потоках льющегося из двух окон солнечного света, радовала глаз соразмерностью пропорций. Однако в остальном она выглядела грязной и запущенной, словно отражала мятущуюся и недовольную натуру Мэгги. У Дэлглиша сложилось впечатление, что молодая женщина нарочно не распаковывала вещи, дабы подчеркнуть: они с мужем здесь долго не задержатся. Немногочисленная мебель, по всей видимости, до сих пор стояла там, куда еще при переезде ее поставили грузчики. Перед большим телеэкраном, который доминировал над всей комнатой, расположился грязный и потертый диван. Скудная медицинская библиотечка Эрика нашла себе место на полках книжного шкафа, где, помимо книг, размешалась причудливая коллекция фарфора, всевозможных безделушек, пластинок и стоптанных туфель. На стандартно-уродливой лампе, что списала с потолка, не было даже плафонов. Две картины стояли на полу лицом к стене — у обеих шнуры сзади были перекручены и порваны. Посередине комнаты торчал квадратный стол, на котором красовались остатки позднего ленча: разорванный пакет из-под печенья, откуда сыпались крошки, кусок сыра на щербатой тарелке, масло, растекшееся по бумажной обертке, незакупоренная бутылка кетчупа с красными потеками на горлышке. По этим остаткам трапезы разгуливали, выписывая сложные узоры, две жирные мухи.

Из кухни доносились шум воды и гудение газовой колонки. Эрик и Мэгги мыли посуду. Внезапно колонка выключилась, и Дэлглиш услышал голос Мэгги:

— Ты слабак, разнесчастный слабак! Позволяешь им тебя использовать. И если трахаешься с этой высокомерной сучкой — только не воображай, будто меня это хоть как-то волнует! — то лишь потому, что не можешь ей отказать. А на самом деле она нужна тебе не больше, чем я.

Эрик что-то тихо пробормотал в ответ. Раздалось звяканье посуды, а потом снова раздался голос Мэгги:

— Ради Бога, ты ведь не можешь прятаться здесь вечно! Та поездка в больницу Христа Спасителя прошла не так плохо, как ты боялся. Никто ничего не сказал.

На этот раз ответ Эрика прозвучал вполне отчетливо:

— А им и не требовалось ничего говорить. Да и вообще, кого мы видели-то? Консультанта по физиотерапии да регистраторшу. Она все знала — и дала мне это понять. Так оно будет, даже если я получу работу. Мне не дадут ничего забыть. Врач-отщепенец. Всех пациенток моложе шестнадцати лет тактично передадут другим партнерам, просто на всякий случай. Уилфред по крайней мере обращается со мной как с человеком. Я приношу пользу. Я могу заниматься своей работой.

— Да какой, на фиг, работой? —почти заорала на него Мэгги. Оба голоса снова потонули в шуме воды и колонки. Потом снова стало тише, и Мэгги визгливо выкрикнула:

— Ну ладно! Ладно! Ладно! Я же сказала, что не стану рассказывать, — и не рассказала. Но если ты так и будешь ныть по этому поводу, я могу и передумать.

Ответом снова стало неразборчивое бормотание, хотя на сей раз в нем явственно слышался упрек. Потом снова заговорила Мэгги:

— Ну а если я это и сделала? Сам знаешь, он ведь был не дурак. Прекрасно понимал, что происходит нечто необычное. Ну и чего плохого? Он же умер. Умер. Умер. Умер.

Внезапно Дэлглиш осознал, что замер как вкопанный посреди гостиной, насторожив слух, будто на самом настоящем официальном расследовании, его собственном расследовании, где каждое подслушанное слово может оказаться жизненно необходимой уликой. Раздосадованный, он буквально силком заставил себя встряхнуться, сделал несколько шагов назад, к двери, и уже поднял руку, чтобы постучать погромче, как из кухни вылетела Мэгги с маленьким жестяным подносом в руках. За спиной у нее маячил Эрик. Молодая женщина быстро оправилась от потрясения и залилась почти естественным смехом:

— О Боже, только не говорите, что Уилфред звонил в Ярд, чтобы засадить меня за решетку. Бедняжечка вечно так волнуется. Зачем вы пришли, дорогой? Сообщить, что меня заберут для дачи показаний?

В дверях потемнело. На пороге показался Джулиус. Должно быть, подумал Дэлглиш, ему пришлось бежать, чтобы поспеть сюда так быстро. С чего бы такая спешка? Тяжело дыша, Корт водрузил на стол две бутылки виски.

— Искупительная жертва.

— Я так и подумала!

Мэгги немедленно принялась флиртовать. Глаза под тяжелыми веками заискрились, засверкали то в сторону Дэлглиша, то в сторону Джулиуса, точно Мэгги никак не могла решить, кого же из них одарить своей благосклонностью. Обратилась она к Дэлглишу:

— Джулиус обвинил меня в попытке зажарить Уилфреда заживо в черной башне. Знаю-знаю, все это не смешно. Зато Джулиус, когда напыжится, страх как потешен. И честно говоря, это полная чушь. Если бы я решила устроить святому Уилфреду веселую жизнь, то отлично бы добилась своего и не шныряя вокруг черной башни в тряпье. Правда, милый?

Она хохотнула и кинула на Джулиуса взгляд одновременно и угрожающий, и заговорщический. Однако ответной реакции он не возымел. Джулиус лишь торопливо произнес:

— Я вас ни в чем не обвинял. Просто с максимально возможным тактом спросил, где вы были после часа дня.

— На пляже, милый. Знаю, доказать это невозможно. Да только так же не докажешь и что меня там не было.

— Занятное совпадение, что и вам тоже пришло в голову прогуляться на пляж, а?

— Не больше, чем то, что вы ехали по той дороге.

— Вы никого не видели?

— Я же уже сказала, мой дорогой, ни души. А что, должна была? А теперь, Адам, ваша очередь. Разве вы не собираетесь в лучших столичных традициях попытаться очаровать меня и вытянуть правду?

— Только не я. Это дело Корта. Первейший принцип детектива: не вмешиваться в чужое расследование.

— Кроме того, милая моя Мэгги, — сказал Джулиус, — наши грошовые заботы коммандеру скучны и неинтересны. Как ни странно, ему до этого и дела нет. Он даже не удосужился притвориться, будто хочет выяснить — не покрываю ли я Денниса, который спихнул Виктора с утеса. Унизительно, правда?

На этот раз в смешке Мэгги просквозило беспокойство. Она покосилась на мужа, точно неопытная хозяйка дома, которая боится, что вечеринка выходит из-под контроля.

— Джулиус, не говорите глупостей. Мы же знаем, вы никого не покрываете. Зачем вам это? Вам-то какая выгода?

— Как хорошо вы меня знаете, Мэгги! Никакой. Впрочем, я мог бы сделать это просто так, по доброте душевной. — Корт поглядел на Дэлглиша с кривой улыбкой и добавил: — Говорят, я слишком услужлив по отношению к друзьям.

Внезапно в разговор вмешался Эрик.

— Так что вам угодно, мистер Дэлглиш? — с неожиданной властностью спросил он.

— Хочу кое-что спросить. В коттедже, у кровати отца Бэддли, я нашел спички с рекламой «Старого Тюдоровского амбара». Вот я и подумал съездить туда сегодня поужинать. Не знаете, он часто туда ходил?

Мэгги засмеялась:

— О Боже, нет! Думаю, он там вообще не бывал. Едва ли это заведение в духе Майкла. Спички дала ему я. Он любил подобные пустячки. Впрочем, в «Амбаре» не так уж плохо. Боб Доудер возил меня туда на ленч в мой день рождения, и нас очень хорошо обслужили.

— Я вам все опишу, — пообещал Джулиус. — Обстановка: цепь разноцветных фонариков, развешанных вокруг самого что ни на есть настоящего и вполне приличного амбара семнадцатого века. Первая перемена: консервированный томатный суп с ломтиком помидора для вящего правдоподобия и цветового контраста; замороженные креветки в бутылочном соусе на листике вялого салата; полдыни — если повезет, спелой — или домашний паштет шеф-повара — прямиком из местного супермаркета. Остальное меню сами может вообразить. Обычно — разнообразные бифштексы, которые там подают с морожеными овощами и тем, что называют «картошкой по-французски». Если будете пить, советую выбирать красное. Не знаю уж, хозяин сам его делает или просто переклеивает этикетки на бутылки, но это хотя бы вино. Белое — кошачья моча.

Мэгги снисходительно рассмеялась:

— О, дорогой, не будьте таким снобом, все не так плохо. Нас с Бобом покормили вполне прилично. И кто бы ни разливал вино, на меня, во всяком случае, оно подействовало так, как надо.

— Ресторан мог испортиться, — предположил Дэлглиш. — Сами знаете, как оно бывает. Шеф-повар увольняется, и буквально за одну ночь все меняется.

Джулиус рассмеялся:

— Вот в чем преимущество «Старого Тюдоровского» меню. Шеф-повар может меняться хоть раз в неделю, однако консервированный суп точно останется прежнего вкуса.

— Ну, с моего дня рождения там просто не успело бы ничего измениться, — промолвила Мэгги. — Он же был только одиннадцатого сентября. Я —Дева, мои милые. Подходяще, правда?

— Впрочем, отсюда можно доехать и до пары приличных мест, — сообщил Джулиус. — Могу назвать вам несколько таких заведений.

Он так и сделал, и Дэлглиш добросовестно записал их на задней страничке ежедневника. Однако когда Адам направился обратно в «Надежду», голова у него была занята более важной информацией.

Так, значит, Мэгги водила близкое знакомство с Бобом Лоудером. Услужливый Лоудер, равно готовый изменить завещание отца Бэддли (или переубедить его, чтобы он ничего не менял?) и помочь Миллисенте надуть брата на половину состояния, вырученного за продажу Тойнтон-Грэйнж. Хотя идея этого маленького заговора, конечно, принадлежала Холройду. Может, Холройд с Лоудером сговорились? Мэгги сообщила о встрече с Бобом Лоудером не без застенчивого удовлетворения. Если ее муж и пренебрег ею в такой день, она нашла себе утешителя. И что же там с Лоудером? Объяснялась ли его сговорчивость лишь желанием воспользоваться уступчивостью неудовлетворенной и легкомысленной женщины — или у него более зловещие причины поддерживать связь с Тойнтон-Грэйнж? А надорванная спичка? Дэлглиш еще не сравнивал ее с обрывками из коробка, что лежал у кровати отца Бзддли, однако не сомневался, что к одному из них она подойдет. Нельзя расспрашивать Мэгги дальше, не возбудив подозрений, да ему и не требовалось больше задавать вопросы. Она не могла дать спички отцу Бэддли раньше одиннадцатого марта, дня накануне гибели Виктора Холройда. И одиннадцатого же числа отец Бэддли навещал своего поверенного. Значит, он не мог получить спички раньше того вечера. И он должен был находиться в башне на следующий день. Или утро. Хорошо бы, как представится случай, поговорить с мисс Уиллисон и спросить: приходил ли отец Бэддли в Грэйнж в среду утром? Судя по записям в дневнике, он взял за правило каждое утро посещать Грэйнж. А это значит, что Майкл почти наверняка находился в башне двенадцатого днем и, возможно, сидел у восточного окна. Царапины на циновке, вызванные перестановкой мебели, выглядели совсем свежими. Впрочем, даже из того окна он не мог видеть, как кресло Холройда упало с утеса. И не мог даже издали наблюдать, как фигуры Лернера и Холройда движутся по мрачной лощине к участку зеленого дерна. А даже если бы и мог, чего стоили бы его показания, показания старика, в одиночестве читавшего у окна и слегка подремывавшего на солнышке? Нелепо искать здесь мотив для убийства. Однако, допустим, отец Бэддли точно не спал и не читал. Тогда весь вопрос не в том, что он рассмотрел, а в том, чего он не видел.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

БЕСКРОВНОЕ УБИЙСТВО

I

В последний день своей жизни Грейс Уиллисон сидела во дворике, греясь в лучах послеполуденного солнца. Они еще ласкали ее морщинистые щеки, но их прощальное тепло становилось слабее и слабее. Время от времени солнце пряталось за набежавшим облаком, и Грейс заметила, что дрожит от первых предвестий зимы. Воздух становился все пронзительнее, темнеть начинало раньше. Не много еще выпадет в этом году теплых дней, когда можно будет вот так посидеть во дворе. Даже сегодня она единственная из пациентов рискнула выйти сюда, да и то радовалась, что накрыла колени теплым пледом.

Она поймала себя на мыслях о коммандере Дэлглише. Хорошо бы он почаще заглядывал в Тойнтон-Грэйнж. Он ведь, судя по всему, еще живет в «Надежде». Вчера помог Джулиусу спасти Уилфреда от пожара в черной башне. Уилфред, как и следовало ожидать, отнесся к своему испытанию спокойно. Огонь был совсем маленьким, он зажег его по неосторожности, да и никакой настоящей опасности ему не грозило. И все равно, думала Грейс, хорошо, что коммандер оказался рядом и сумел помочь.

Неужели он покинет Тойнтоп, не попрощавшись. Она очень надеялась, что нет. За то краткое время, что они провели вместе, коммандер ей очень понравился. Было приятно посидеть с ним сейчас, поговорить об отце Бэддли. Никто в Тойнтон-Грэйнж даже не упоминал этого имени. Но разве можно ожидать, что коммандер станет так бездарно проводить время?

Мысль эта не содержала ни капли горечи или обиды. В Тойнтон-Грэйнж и в самом деле нет ничего интересного. И вряд ли уместно посылать Дэлглишу приглашение от себя лично. Грейс позволила себе минуту-другую пожалеть о той жизни, о которой она так мечтала и которую так планировала. Маленькая пенсия; крохотный, залитый солнцем коттеджик; яркий ситец и герань; вещи ее милой мамы — те, что пришлось продать перед переездом в Тойнтон: чайный сервиз с розочками, письменный стол красного дерева, набор акварелей с соборами Англии. Как чудесно, когда ты можешь приглашать кого угодно к себе на чай. Не унылое совместное чаепитие за щербатым столом, а настоящий чай. Свой стол, свой чайный сервиз, свой гость.

Книжка на коленях давила все сильнее. Троллоп. «Последняя хроника Барсета» в бумажном переплете. Томик так и пролежал здесь, пока она сидела во дворике. Грейс удивилась — отчего же не хочется открывать его? А потом вспомнила. Именно эту книгу она перечитывала в тот ужасный день, когда принесли тело Виктора. С тех пор Грейс не притрагивалась к ней. Но это, в конце концов, просто смешно. Надо прогнать дурацкие мысли из головы. Глупо… Нет, даже неправильно портить себе удовольствие от книги, которую она очень любила, — неторопливый мирок церковных интриг, такой здравомыслящий, с такой тонкой моралью. Не стоит загрязнять его картинами насилия, ненависти и крови.

Обхватив больной левой рукой томик, Грейс правой рукой раскрыла его. Между страниц, на том месте, где она остановилась в последний раз, лежала закладка — тоненький стебелек розового львиного зева. И тут Грейс снова вспомнила. Это же цветок из маленького букетика, что принес ей отец Бэддли в день смерти Виктора. Он рвал цветы только для нее. Они стояли так недолго и увядали в тот же день. А вот этот цветок она сразу же заложила в книгу. И теперь застыла, глядя на стебелек.

Внезапно на страницу легла тень.

— Что-то случилось? — спросил знакомый голос. Грейс подняла голову и улыбнулась:

— Нет-нет, ничего. Я просто кое-что вспомнила. Не странно ли, как разум отбрасывает все, что ассоциируется с ужасом или сильным потрясением? Коммандер Дэлглиш спрашивал не знаю ли я, что отец Бэддли делал в последние дни перед тем, как попал в больницу. А я ведь и правда знаю. Знаю, что он делал днем в среду. Не думаю, что это имеет хоть какое-то значение, да только все равно надо ему сказать. Я понимаю, вы ужасно заняты, однако, может быть, кто-то…

— Не волнуйтесь. Я выкрою время и загляну в «Надежду». Пора бы ему и показаться к нам, если он хочет остаться подольше. А теперь — вам не кажется, что лучше бы вернуться домой? Становится холодно.

Мисс Уиллисон благодарно улыбнулась. Сама она предпочла бы еще чуть-чуть посидеть во дворе, но не хотела настаивать. Ведь ей желали только добра. Она снова закрыла книгу, а крепкие руки убийцы схватили кресло и повезли Грейс навстречу смерти.

II

Урсула Холлис всегда просила сиделку оставить занавески незадернутыми, и сегодня в слабом мерцании циферблата часов у кровати различала высокую раму, отделявшую темноту снаружи от темноты внутри. Дело шло к полуночи. Ночь была беззвездной и очень тихой. Урсула лежала в такой густой и тяжелой мгле, что она почти физически давила на грудь, спускалась плотной завесой, мешая дышать. За окном спал мыс. Только мелкие ночные зверюшки, подумала Урсула, шныряют меж жестких стеблей травы. В самом доме еще были слышны отдаленные звуки: быстрые шаги по коридору; тихо притворившаяся дверь; скрип несмазанного колеса — кто-то пользовался креслом или подъемником; мышиный шелест из соседней комнаты, где то и дело ворочалась на постели Грейс Уиллисон; внезапный взрыв музыки, мгновенно притихшей снова, — кто-то открыл и закрыл дверь гостиной. Часы у кровати отсчитывали секунды, отбрасывая их в забвение. Урсула лежала неподвижно, теплые слезы беспрестанно текли по щекам и неожидан но холодным и липким градом падали на подушку. Под подушкой лежало письмо Стива. Время от времени Урсула с болезненным усилием клала правую руку на грудь и просовывала пальцы под подушку, нащупывая острый, как лезвие ножа, край конверта.

Могг переехал к нему, они живут вместе. Стив упомянул об этом почти небрежно, как о временном и взаимовыгодном соглашении, при котором делят пополам квартплату и расходы. Могг занимается стряпней; Могг обновил обстановку в гостиной и повесил новые полки; Могг подыскал Стиву работу клерка у своих издателей, которая может принести ему постоянный и больший доход. Новая книга стихов Могга выходит весной. И лишь мимолетный вопрос — как она себя чувствует? Стив обошелся даже без обычных расплывчатых и неискренних обещаний навестить ее. Ни слова не написал о ее возвращении домой, о своих переговорах с местными властями. К чему? Она никогда не вернется. Они оба знали это. И Могг знал.

Урсула получила письмо только перед чаем. Алберт Филби необъяснимо затянул с почтой и вложил конверт ей в руку в начале пятого. Хорошо, что она в тот момент сидела в гостиной одна, что Грейс Уиллисон еще не вернулась со двора к чаепитию. Никто не видел лица Урсулы, когда она читала письмо, некому было задавать тактичные вопросы или еще более тактично воздерживаться от них. Гнев и потрясение помогли молодой женщине продержаться до этой минуты. Она цеплялась за гнев, подпитывая его воспоминаниями и картинами, созданными в ее воображении, она заставила себя съесть два ломтика хлеба, выпить чай, принять участие в общей беседе ни о чем. Только теперь, когда ровное дыхание Грейс Уиллисон сменилось легким похрапыванием, когда больше не оставалось риска, что Хелен или Дот решат заглянуть к ней, когда Тойнтон-Грэйнж наконец окутался пеленой ночной тишины, она могла дать выход отчаянию и тоске, могла предаться жалости к себе самой. И, начав литься, слезы уже не хотели утихать. Нашедшее выход горе было неутолимо. Урсула не могла обуздать рыдания, и это более не волновало ее, слезы не имели никакого касательства к горю или желанию, они стали физическим проявлением, непроизвольным, как икота, тихим и почти утешаемым, — непрестанный поток.

Она знала, что делать. Сквозь внутренний ритм слез Урсула прислушалась. Из-за соседней двери не раздавалось ни звука, кроме размеренного храпа Грейс Уиллисон. Урсула протянула руку и зажгла свет. Лампочка была самой маленькой мощности, какую только сумел найти Уилфред, но все равно почти слепила глаза. Урсула представила слепящий прямоугольник света, выдающий ее намерения всему миру. Она знала, что никто не увидит его, однако воображение все равно вдруг наполнило мыс шумом бегущих ног, громкими криками. Урсула уже не плакала, и все-таки распухигие глаза видели комнату, словно на полупроявленной фотографии: размытые, искаженные силуэты, колеблющиеся, тающие, различаемые сквозь слепящую завесу, пронизываемую иголочками света.

Она выждала. Ничего не произошло. Из соседней двери по-прежнему раздавалось лишь хриплое и мерное дыхание Грейс. Следующий шаг был легок: Урсула уже проделывала его дважды. Она скинула обе подушки на пол и, пододвинувшись к краю постели, осторожно сползла на мягкие валики. Хотя подушки и смягчили удар, ей показалось, будто вся комната содрогнулась. Молодая женщина снова подождала. Из коридора не донеслось ничьих торопливых шагов. Она приподнялась, села на подушках, прислонившись к кровати, и стала продвигаться к изножью. Вытянуть из халата пояс оказалось совсем нетрудно. И тогда Урсула начала мучительный путь к двери.

Ноги у нее были парализованы, вся сила, что осталась, заключалась в руках. Мертвые ступни лежали на холодном полу, белые и вялые, точно рыбы, пальцы распластались, будто отвратительные наросты. Линолеум был неполированным, но

ровным, и она скользила по нему с удивительной скоростью. Урсула вспомнила, с какой радостью она когда-то обнаружила, что у нее получается задуманное. Что она может, пусть этот способ нелеп и унизителен, передвигаться по комнате без помощи кресла.

Однако теперь предстоял более дальний путь. Хорошо, что двери в крыле были современными, хлипкими и, чтобы открыть их, требовалось всего лишь опустить ручку. Урсула связала пояс халата в петлю и со второй попытки ухитрилась набросить ее на ручку. Потянула — дверь тихонько открылась. Вытянув из-под себя одну подушку, Урсула выбралась в тихий коридор. Сердце грохотало в груди так, что, казалось, выдаст ее своим стуком. Она снова стянула пояс с ручки и, преодолев несколько футов коридора, услышала, как закрывается дверь.

В дальнем конце коридора всегда горела одна тусклая лампочка в темном плафоне, поэтому Урсула хорошо видела короткий лестничный пролет, что вел на второй этаж. Туда-то она и стремилась попасть. Добраться до лестницы оказалось на диво легко — линолеум в коридоре, хотя его тоже никогда не натирали, был еще более гладким, чем в спальне. А может, Урсула просто усовершенствовалась в избранном способе передвижения. Она скользила вперед с почти опьяняющей легкостью.

Однако лестница представляла собой препятствие посложнее. Урсула планировала подтягиваться по перилам, ступенька за ступенькой. Увы, приходилось втягивать и подушку — та еще понадобится на втором этаже. А подушка словно раздулась, превратилась в огромную мягкую и белую помеху. Ступеньки были узкими, прислониться к ним толком не получалось. Два раза подушка падала вниз, и два раза Урсуле приходилось спускаться, чтобы подобрать ее. С мучительным трудом преодолев четыре ступеньки, она выработала лучший способ продвижения: обвязала одним концом пояса талию, а другим — подушку. Жаль только, сразу халат не надела. Может, он и мешался бы, но без него Урсула уже дрожала.

Так, ступенька за ступенькой, потея и задыхаясь, несмотря на холод, она подтягивалась, цепляясь обеими руками за перила. Лестница немилосердно скрипела. Урсула в каждую секунду ждала услышать слабый призыв звонка у чьей-нибудь кровати, а в ответ на него — торопливые шаги Дот или Хелен.

Она не знала, сколько времени потребовалось на то, чтобы подняться наверх. Теперь Урсула сидела, скорчившись и дрожа, на верхней ступеньке, вцепившись трясущимися руками в перила так судорожно, что шаткое дерево буквально ходило ходуном. Она смотрела на темный холл внизу. Тогда-то и появилась фигура в плаще. Ни шум шагов не предвещал появления этой фигуры, ни кашель, ни звуки дыхания. Секунду назад коридор был пуст, а в следующий миг человек в коричневом плаще — голова склонена, лицо скрыто спадающим капюшоном — безмолвно и быстро прошел внизу и скрылся в коридоре. Урсула ждала, испуганная, еле осмеливаясь дышать, съежившись, чтобы сделаться как можно незаметнее. Она вернется. Урсула знала, что она вернется. Как жуткое изображение смерти, которое она видела в старинных книгах, вырезанное на величественных гробницах. Она помедлит перед ней и, откинув скрывающий лицо капюшон, явит осклабившийся череп и пустые глазницы. Пронзит ее через перила костяными пальцами. Сердце Урсулы, в холодном ужасе бившееся в грудной клетке, словно разбухло и стало слишком большим для тела. Наверняка этот громкий частый стук выдаст ее! Казалось, прошла целая вечность, но Урсула понимала — на самом деле не больше минуты, прежде чем фигура вновь появилась и так же молча и быстро прошла в большой дом. Молодая женщина смотрела ей вслед полными ужаса глазами.

Тогда-то Урсула и поняла, что не покончит с собой. Это ведь всего-навсего Дот, или Хелен, или Уилфред. Кто же еще мог тут проходить в этот час? Однако потрясение, испытанное при виде этой безмолвной, тенью скользнувшей мимо фигуры, возродило в душе Урсулы волю к жизни. Если она и правда хочет умереть, то что же делает здесь, скорчившись в неудобной позе на холодном полу? У нее ведь есть пояс от халата. Даже сейчас не поздно затянуть его вокруг горла и соскользнуть с лестницы. Только Урсула не могла. Сама мысль о последнем падении, о впивающемся в шею поясе заставила ее застонать от мучительного протеста. Нет, она с самого начала не собиралась убивать себя. Никто, даже Стив, не стоит вечного проклятия. И что он в этом понимает, ее бывший муж, не веривший в ад? Однако теперь Урсуле надо закончить свое путешествие. Необходимо достать пузырек с аспирином, который лежит где-то в медкабинете. Она не воспользуется им сейчас, зато всегда будет держать при себе, чтобы было легко дотянуться. Будет знать, что, если жизнь станет совсем невыносимой, у нее есть средство положить конец мучениям. А может быть, если выпить только горсточку, а пузырек оставить возле кровати, они наконец поймут, как она несчастна. Ведь только этого она и хотела с самого начала. Они напишут Стиву. Обратят внимание на ее страдания. А может, даже заставят Стива увезти ее обратно в Лондон. Проделав такой долгий путь, она просто обязана попасть в медкабинет.

Дверь не составила для нее никаких проблем. Зато, скользнув внутрь, Урсула поняла, что проиграла. Она не могла зажечь свет. Лампочка в коридоре светила тускло, и даже при раскрытой двери этого слабого мерцания не хватало, чтобы определить местоположение выключателя. А чтобы включить его при помощи пояса, надо было точно знать, куда целить. Протянув руку, молодая женщина пошарила по стене. Ничего. Сделав из пояса петлю, она принялась бить ей туда, где, по ее расчетам, находился выключатель. Пояс падал, так и не достигнув цели. Урсула снова заплакала — потерпевшая поражение, отчаянно замерзшая, внезапно осознавшая, что придется проделывать мучительное путешествие обратно и что влезть на кровать будет тяжелее и болезненнее всего, что она перенесла до сих пор.

И тут вдруг из темноты протянулась рука, Вспыхнул свет. Урсула вскрикнула от испуга и задрала голову. В проеме двери стояла Хелен Реймер, одетая в распахнутую спереди коричневую сутану с откинутым назад капюшоном. Две женщины глядели друг на друга, почти окаменев от потрясения. И Урсула видела, что в обращенных на нее глазах застыл ровно такой же ужас, как и в ее собственных.

III

Грейс Уиллисон резко проснулась, и тут же тело начало непроизвольно дрожать, как будто сильная рука трясла ее, чтобы окончательно разбудить. С трудом приподняв голову над подушкой, Грейс вслушалась в темноту, но ничего не услышала. Шум, который разбудил ее, реальный или воображаемый, уже стих. Она включила лампу над кроватью. Почти полночь. Грейс потянулась за книгой. Жаль, что томик Троллопа такой тяжелый. Придется класть его на покрывало, а поскольку после того, как Грейс вытягивала ноги в привычной для спанья позе, согнуть колени ей было трудно, от необходимости поднимать голову и вглядываться в мелкий шрифт быстро уставали глаза и шея. Все эти неудобства порой заставляли ее задуматься: а является ли чтение в постели таким уж удовольствием, как она верила еще с тех дней детства, когда папино стремление сэкономить на электричестве и мамины предрассудки насчет вреда для глаз и необходимости восьмичасового здорового сна лишили ее лампочки над кроватью. Левая нога подрагивала, и Грейс с отстраненным интересом наблюдала, как беспорядочно подпрыгивает комок одеяла — словно под ним застрял какой-то зверек. Внезапное пробуждение посреди ночи всегда было для нее плохим предзнаменованием. Предстоит нелегкое бдение. Грейс боялась бессонницы и на миг даже подумала, не помолиться ли о том, чтобы хоть сегодня ее миновала эта участь. Однако она уже отчитала молитвы, да к тому же бесполезно просить о милости, которую, как научил ее опыт, она все равно не получит. Взывать к Господу о том, чего он дарить не намерен и явно об этом дает знать, все равно что вести себя точно капризное и неразумное дитя. Грейс наблюдала за выделываемыми ногой движениями с интересом, черпая смутное успокоение в ощущении, что это непокорное тело уже не принадлежит ей.

Отложив книгу, она решила лучше подумать о путешествии в Лурд, до которого оставалось только тринадцать дней. Она рисовала себе счастливые хлопоты при отъезде — новое пальто, приберегаемое как раз ради этого случая; поездку по Франции, веселую, точно вылазка на пикник; первые проблески туманов, что клубятся у подножия Пиренеев; одетые в снега горные вершины; сам Лурд, с его деловой суматохой, с ощущением, будто все тут всегда en fêtenote[6]. Компания из Тойнтон-Грэйнж, за исключением двух католиков, Урсулы Холлис и Джорджи Аллана, не входила в состав официальной делегации паломников из Англии, не посещала мессу и с подобающей скромностью жалась позади толпы, когда епископы в темно-красных одеяниях медленно возглавляли шествие по Розари-сквер, поднимая перед собой дароносицу. Но как же все это было восхитительно, красочно и захватывающе! Свечи, сплетающие узоры света, яркие краски, пение, ощущение, что ты принадлежишь миру, в котором болезнь почетна и более не считается чем-то чуждым, враждебным, уродством не только тела, но и духа. Осталось только тринадцать дней. Грейс мельком подумала, что бы сказал об этом нетерпеливо поджидаемом удовольствии ее отец, протестант без страха и упрека. Впрочем, она советовалась с отцом Бэддли о том, прилично ли ездить в паломничество, и ответ его был более чем ясен. «Дорогое мое дитя, вы радуетесь переменам и путешествию — так почему бы и нет? И уж никому и в голову не придет, будто поездка в Лурд хоть чем-то вредна. Помогите Уилфреду отпраздновать его сделку со Всемогущим».

Грейс задумалась об отце Бэддли. Ей до сих пор было трудно осознать, что она никогда больше не будет беседовать с ним во дворике для пациентов или молиться в «тихой» комнате. Мертв. Вялое, нейтральное, некрасивое слово. Короткое, бескомпромиссное. Не слово, а обрубок. А как подумаешь — одно и то же слово для растения, животного или человека. Интересная мысль. Казалось, могли бы придумать другое, более впечатляющее или значительное название для смерти человека. Хотя с какой бы стати? Он ведь лишь часть того же творения, разделяет со всеми общую жизнь, дышит тем же воздухом. Мертв. Ей так хотелось почувствовать, что отец Бэддли и поныне с ней, но не получалось. Это просто неправда. Они все уходят в мир света. Уходят прочь — и более не интересуются живыми.

Надо бы выключить свет. Электричество так дорого — если она не намерена читать, то лучше лежать в темноте. «Освети тьму нашу и упаси нас от всех опасностей ночи» — мать Грейс всегда.любила эту коротенькую молитву. Только сейчас опасностей нет, лишь бессонница и боль: привычная, переносимая боль, почти приветствуемая, как старая подруга, потому что Грейс знала, что может справиться с ней, и та новая, пугающая боль. Вот ей-то очень скоро придется кого-нибудь озаботить…

Занавески задрожали в порыве ветра. Раздался внезапный лязг, такой неестественно громкий, что на секунду у Грейс сердце перехватило от страха. Послышался скрип металла по дереву. Мэгги не проверила окно перед тем, как укладывать Грейс на ночь. Теперь же слишком поздно. Кресло Грейс стояло рядом с кроватью, но она не могла перебраться туда без посторонней помощи. Ничего, все будет в порядке, если ночь не выдастся слишком бурной. И Грейс в полной безопасности, никто не залезет в окно. В Тойнтон-Грэйнж красть нечего. А за трепещущей белой занавеской только черная пустота и темные утесы, тянущиеся к бессонному морю.

Занавеска раздулась, превратившись в белый парус, в изгиб света. Грейс даже вскрикнула — так это было красиво. В лицо ей подул свежий ветер. Она обернулась кдвери и, приветственно улыбнувшись, попросила:

— Окно… вы не могли бы…

Однако она не закончила фразы. Отпущенного ей на земле времени оставалось не более трех секунд. Грейс увидела, как фигура в плаще с опущенным налицо капюшоном быстро шагнула к ее постели, точно призрак, — знакомая и все-таки чудовищно иная, чем обычно. Услужливые руки теперь несли сокрушительную смерть. Не сопротивляясь — ибо сопротивляться было не в ее характере, да и как бы она могла сопротивляться сейчас? — Грейс успела перед смертью ощутить сквозь тонкий слой целлофана очертания сильной и теплой, странно успокаивающей человеческой руки. Потом эта рука потянулась к лампе и деликатно, не касаясь деревянной подставки, выключила свет. А через пару секунд свет снова включился, и, словно озаренная запоздалой мыслью, фигура в плаще взяла томик Троллопа, тихо перелистала страницы, нашла зажатый цветок и сильными пальцами раздавила его. Затем рука вновь двинулась к выключателю и в последний раз погасила свет.

IV

Наконец они вернулись в комнату Урсулы. Хелен Рейнер с тихой решительностью закрыла дверь и на мгновение, точно совсем выдохшись, прислонилась к ней спиной. Потом быстро подошла к окну и двумя проворными взмахами руки задернула занавески. Комнату наполнило ее тяжелое дыхание. Путешествие выдалось не из легких. Хелен ненадолго оставила Урсулу в медицинском кабинете, потом сходила за креслом и прикатила его к лестнице. Как только они туда доберутся, все будет хорошо. Даже если их и заметят вместе на первом этаже, подумают, будто Урсула вызвала сиделку звонком и та возила ее в ванную. Лестница составляла серьезное препятствие, и спуск по ней, когда Хелен полуподдерживала-полунесла Урсулу, оказался утомительным и шумным: пять долгих минут пыхтения, скрипящих перил, выдаваемых свистящим шепотом указаний, сдавленных стонов молодой женщины. Просто чудо, что по холлу за это время никто не прошел. Быстрее и проще было бы воспользоваться лифтом в большом доме, но лязг металлической решетки и шум мотора перебудили бы половину домашних.

И вот они в целости и сохранности пробрались в спальню. Хелен, бледная, но спокойная, взяла себя в руки и, отойдя от двери, принялась с обычной профессиональной ловкостью укладывать Урсулу в постель. Обе не произнесли ни слова, пока задача не была выполнена и Урсула не вытянулась в напряженном, испуганном молчании.

Хелен нагнулась, склонив свое лицо совсем близко к лицу Урсулы, до неприятности близко. В свете лампы Рейнер было видно как под увеличительным стеклом: все черты больше и грубее, поры похожи на миниатюрные кратеры, два не вырванных волоска торчат, точно щетинки, из уголков рта. Дыхание у Хелен было чуть кислым, Урсула даже удивилась, как это она не замечала этого прежде. Зеленые глаза стали крупнее, выпученнее. Хелен лихорадочно нашептывала Урсуле инструкции, сея смертоносные предупреждения.

— Когда выбывает очередной пациент, ему надо либо брать кого-то из списка очередников, либо сдаваться. Он не может вести приют менее чем с шестью больными. Я заглянула в учетные книги, которые он оставил в кабинете, и теперь я знаю. Он либо все продаст, либо передаст «Риджуэл траст». Если вы хотите выбраться отсюда, есть способы и получше, чем кончать с собой. Помогите мне устроить так, чтобы он все продал, — и вернетесь в Лондон.

— Как?

Урсула поймала себя на том, что шепчет в ответ, как заговорщица.

— Он устроит то, что называет «семейным советом». Он так всегда делает, когда надо решить что-то важное и влияющее на жизнь домочадцев. Каждый выскажет свое мнение. А потом мы на час расходимся, чтобы все хорошенько обдумать в тишине и покое. После этого голосуем. Не позволяйте убедить вас проголосовать за «Траст». Так вы останетесь тут на всю жизнь, как в ловушке. Властям трудно подыскать место для молодежи с хроническими заболеваниями. Раз и навсегда убедившись, что за вами ухаживают, они вас никогда никуда не переведут.

— Аесли Грэйнж закроется, неужели меня действительно отправят домой?

— Им придется. Во всяком случае, в Лондон. Ведь ваш постоянный адрес еше там. Вы в юрисдикции тамошних властей, а не дорсетских. А вернувшись, вы его по крайней мере увидите. Он сможет вас навещать, вывозить на прогулку, брать на выходные. Кроме того, ваша болезнь не в такой уж глубокой стадии. Не понимаю, почему вам не осесть вместе в какой-нибудь квартирке для семьи инвалидов. В конце концов, он ведь женат на вас. У него есть обязанности. Урсула попыталась ей объяснить:

— Мне все равно, что это за обязанности и что за права. Я хочу, чтобы он любил меня.

Хелен засмеялась — хриплым, неприятным смехом.

— Любовь. Только и всего? Разве не этого мы все хотим? Так нельзя же любить того, кого не видишь. С мужчинами это не срабатывает. Вам надо вернуться к нему.

— А вы не расскажете?

— Нет — если и вы пообещаете.

— Голосовать, как вы велели?

— И помалкивать о том, что вы хотели покончить с собой, про все, что произошло этой ночью. Если кто-то упомянет, что слышал шум в доме, — то вы мне звонили, а я возила вас в туалет. Узнай Уилфред истину, он отправит вас в лечебницу для душевнобольных. Вы ведь этого не хотите, правда?

Да, этого она не хотела. Хелен права. Надо вернуться домой. Как же все просто! Преисполнившись внезапной благодарности, Урсула попыталась потянуться к Хелен. Однако та уже отодвинулась. Крепкие проворные руки оправили постель, взбили перину, туго натянули простынку. Урсула почувствовала себя в плену, но в безопасности, точно спеленутый на ночь ребенок. Хелен коснулась выключателя. В темноте белое пятно двинулось к двери. Урсула услышала тихий лязг защелки.

Лежа в одиночестве, ощущая полное истощение и одновременно странное спокойствие, Урсула вдруг вспомнила, что так и не рассказала Хелен про фигуру в плаще. Впрочем, наверное, это не важно. Скорее всего то была сама Хелен, спешившая на звонок Грейс. И не это ли имела в виду Хелен, предупреждая, чтобы она молчала о том, что случилось сегодня ночью? Хотя нет. И ведь все равно она ничего не скажет. Как рассказать, не выдав того, что она корчилась там, на ступеньках? Все будет хорошо. Можно спокойно спать. Так повезло, что Хелен зашла в медкабинет выпить таблетку аспирина от головной боли и увидела ее! В доме царила благословенная, неестественная тишина. И тогда, улыбаясь в темноте, Урсула вдруг поняла: это же из-за Грейс! За тонкой перегородкой не раздавалось ни звука — ни храпа, ни стона. Сегодня Грейс Уиллисон спала мирным сном.

V

Обычно Джулиус Корт отрубался через пару минут после того, как гасил свет. Однако сегодня он беспокойно ворочался на кровати, не в силах заснуть: нервы напряжены, в голове разброд, ноги холодные и тяжелые, будто уже настала зима. Он потер ступни друг о друга, прикидывая, не достать ли одеяло с электроподогревом. Правда, возиться и перестилать постель ужасно не хотелось. Лучше выпить — вот более верное и быстрое лекарство и от холода, и от бессонницы.

Он подошел к окну и посмотрел на темный мыс. Ущербная луна пряталась за быстро бегущими облаками, ночную мглу пронзал один-единственный прямоугольник желтого света. Вскоре и это последнее окно погрузилось во тьму, точно захлопнули ставни. На миг прямоугольник превратился в квадрат, а потом и вовсе погас. Тойнтон-Грэйнж лежал на безмолвном мысу слабо различимой во тьме громадой. Заинтригованный, Джулиус кинул взгляд на часы. Было восемнадцать минут первого.

VI

Дэлглиш проснулся с первыми лучами солнца холодным тихим утром и, накинув халат, спустился вниз заварить чаю. Интересно, Миллисента еще живет в Грэйнж? Минувшим вечером телевизор у нее молчал, да и теперь безмолвствует. И хотя она не принадлежала к числу ранних пташек и никогда не шумела, коттедж «Вера» был окутан звенящей и безошибочно распознаваемой тишиной полнейшей уединенности. Дэлглиш зажег в гостиной лампу, принес туда чашку и развернул карту. Сегодня он собирался разведать северо-восточную границу графства, с тем чтобы к ленчу оказаться в Шербурне. Конечно, сначала надо бы из вежливости заглянуть в Тойнтон-Грэйнж и справиться о самочувствии Уилфреда. На самом деле его здоровье не особенно беспокоило Дэлглиша — трудно было думать о вчерашней комедии без раздражения. Но возможно, стоит попытаться уговорить Уилфреда обратиться в полицию или хотя бы отнестись к покушению более серьезно. Да и пора заплатить ренту за проживание в «Надежде». Едва ли Тойнтон-Грэйнж так процветает, что деликатный вклад окажется неуместен. Впрочем, ни та, ни другая задача не задержит его в Грэйнж дольше десяти минут.

В дверь постучали; на пороге показался Джулиус. Он был полностью одет и даже в столь ранний час производил обычное впечатление элегантной непринужденности, Кортспокойно сообщил, точно новости едва стоили того, чтобы вообще о них упоминать:

— Рад, что вы уже встали. Я как раз иду в Тойнтон-Грэйнж. Только что звонил Уилфред. Судя по всему, Грейс Уиллисон скончалась во сне, а Эрик поднял бучу по поводу свидетельства о смерти. Увы, не знаю, что, по мнению Уилфреда, я тут могу поделать. Похоже, вместе с правом практиковать к Эрику вернулось обычное высокомерие людей его профессии. По его мнению, Грейс Уиллисон не должна была умереть еще по крайней мере восемнадцать месяцев, а то и два года. Засим он просто не знает, как и назвать столь недопустимое нарушение дисциплины. Как обычно — докторишки стараются выжать из ситуации максимум драматизма. На вашем месте я бы такого спектакля не пропускал.

Дэлглиш молча взглянул на соседний коттедж.

— О, вы не помешаете Миллисенте, — радостно заверил его Джулиус. — Боюсь, она уже там. Кажется, у нее вчера вечером сломался телевизор, вот она и отправилась посмотреть какую-то ночную программу в Тойнтон-Грэйнж и бог весть почему решила остаться на ночь. Должно быть, увидела возможность сэкономить на белье и воде для умывания.

— Отправляйтесь, я приду попозже, — сказал Дэлглиш. Он неторопливо допил чай и потратил минуты три на бритье. И отчего это ему так не хотелось сопровождать Джулиуса? Отчего же, хоть и приходилось идти в Тойнтон-Грэйнж, он предпочитает проделать этот путь в одиночестве? И еще коммандер гадал, почему ему настолько жаль, что все так обернулось. Ведь совсем не хотелось втягиваться в тойнтонское противостояние. И его не интересовала смерть Грейс Уиллисон Он сознавал, что по большому счету не чувствует ничего, кноме необъяснимого беспокойства из-за кончины женщины которую едва знал, да еще легкого отвращения, потому что начало чудесного дня испорчено прикосновением смерти Правда, примешивалось ко всему этому еще и чувство вины Оно казалось Адаму и беспричинным, и нечестным в одно и то же время. Своей смертью Грейс словно вступила в союз с отцом Бэддли. Обвиняющих призраков стало двое, а не один Это была его двойная неудача. Лишь усилием воли Дэлглиш заставил себя двинуться к Тойнтон-Грэйнж.

У него не возникло даже тени сомнении, какая комната принадлежала Грейс Уиллисон: едва войдя в крыло пациентов он услышал громкие голоса и, отворив дверь, из-за которой они доносились, увидел, что Уилфред, Эрик, Миллисента, Дот и Джулиус сбились у кровати. Более всего они напоминали случайных свидетелей несчастного случая, к которому предпочли бы не иметь никакого отношения.

Дот Моксон стояла в ногах постели, сжимая поручень красными, точно окорок, ручищами. Сейчас на ней была белая шапочка старшей сестры — но вместо того, чтобы создавать впечатление профессиональной надежности, эффект получался гротескным. Высокий накрахмаленный муслиновый пирожок казался отвратительным и эксцентричным украшением во славу смерти. Миллисента была еше в халате, а накинутый сверху плед, из плотной шерстяной ткани с бахромой наводил на мысли о церемониальной форме, ранее принадлежавшей ее мужу-военному. По контрасту на ногах у миссис Хэммит красовались розовые меховые тапочки. Уилфред с Эриком были в коричневых сутанах. Когда Дэлглиш вошел, они коротко глянули на дверь и тотчас же снова повернулись к кровати. Джулиус говорил:

— В начале первого в одном из окон крыла горел свет. Вы говорите, она умерла примерно в это время, да, Эрик?

— Примерно. Я сужу только по степени охлаждения тела и по началу трупного окоченения. Я в таких вещах не специалист.

— Как странно! Я думал, что смерть — то единственное, чем вы специалист.

Уилфред тихо произнес:

— Свет горел в окне Урсулы. В начале первого она позвонила, чтобы ее отвезли в ванную. С ней была Хелен, но к Грейс она не заходила — нужды не было. Грейс не звонила. После того как Дот уложила ее в постель, Грейс никто не видел. И она ни на что не жаловалась.

Джулиус повернулся к Эрику Хьюсону:

— У вас нет выбора, верно? Если вы не можете сказать, от чего она умерла, то не можете и подписать свидетельство о смерти. Во всяком случае, на вашем месте я бы сыграл наверняка. В конце концов, вам только недавно разрешили подписывать свидетельства о смерти. Лучше не рисковать, чем написать что-то не то.

— Не вмешивайтесь, Джулиус, — отрезал Эрик. — Я в ваших советах не нуждаюсь. И не знаю, зачем Уилфред вас позвал.

Однако он говорил без внутренней убежденности, точно неуверенный и напуганный ребенок, все время бросая взгляды на дверь, будто ждал появления союзника. Джулиуса эта отповедь ничуть не смутила.

— А вот мне кажется, вам сейчас нужен любой совет. Что вас смущает? Подозреваете грязную игру? Кстати, до чего же это смешное выражение, такое восхитительно-английское, заимствованное из школьной этики и с боксерского ринга!